Мои сны о тебе далеко остались внизу

Мавуика открывает глаза. Утыкается взглядом в темно-красный, почти что фиолетовый потолок. Смотрит. Еще только заря занимается, краем сознания отмечает она. Комнату окутывает прозрачный фиалковый полумрак; только из окна льется растворенный-рассеянный отголосок того, что однажды станет утром, и в воздухе кружатся, выхваченные призрачным голубовато-серебряным свечением, редкие пылинки. Тихо. Поют ли за окном предрассветные птицы, стрекочут ли оглушающе цикады, перекрикиваются ли меж собой где-то на дне каньона проснувшиеся юмказавры, перепрыгивая с места на место – древние красные стены бдительно сторожат молчание пустых покоев. Мавуика поворачивает голову. На столе чернеет один-одинешенек, только серебро цепочки да металлическая звезда поблескивают в свете уходящей луны, шлем. Мавуика смотрит на него. Смотрит. Смотрит. Отворачивается к потолку. Складывает руки на животе. Жидкое стекло течет из уголков глаз и по вискам куда-то в растрепавшиеся со сна волосы. Смотрит. Смотрит. Лимбо между неслучившейся смертью и ненаступившей жизнью отмеряет оставшееся ему существование в ее вдохах и выдохах до рассвета. --- Солнце показывается над горизонтом. Мавуика, так и не уснувшая обратно, сползает с кровати. Она не переодевается в свой костюм, не натягивает сапоги и не причесывает волос; в одной только сорочке, расшитой по подолу красным пламенем, она проходит, негромко шлепая босыми ступнями по каменному полу, свою комнату, затем Палату Советников, и вечное пламя, семью тронами окольцованное, пляшет весело, переливаясь то золотом, то кровью, то небом. Мавуика выходит на Стадион и смотрит на восток. Солнце всходит из-за гор. В округе никого; воздух звенит тишиной, пахнет сладко, дышит зимней утренней свежестью на плечи. Далеко внизу пищат детеныши юмказавров, опять, поди, не поделившие хризантему, разливается трелью пташка, свившая гнездо меж зубьев одной из башен, течет на дне расселины река, а в сиреневых тенях у стен пестрят закрытые киоски. Люди спят. Мавуика прислоняется лопатками к стене – за тысячелетия пропитавшийся силой Пиро Архонтов насквозь камень греет спину, – и щурится на всходящее солнце, расплавленным золотом растекающимся по горизонту. Смотрит. Смотрит. Ну привет, жизнь, думает она, глядя на то, как медленно-медленно отступают с земли сиреневые тени и как на освобожденные владения наползают зелень и терракота. Неловко вышло, скажи? --- И жизнь продолжается. Утром к ней – одетой, обутой, причесавшейся, запершей комнату на ключ, сделавшей зарядку и пробежавшейся несколько кругов вокруг Стадиона, поздоровавшейся и поболтавшей с торговцами, проверившей завриан в яслях и оказавшейся оплесканной водой из бассейна игривым детенышем кохолазавра, вновь приведшей себя в порядок и позавтракавшей – приходят представители племен и Фатуи (она лично послала за ними; временный командующий, представившийся только по фамилии – Резанов – оказывается немногословным шатеном с редкой проседью на висках и ощутимым даже сквозь маску взглядом столь острым, что им можно резать стальные тросы). Она садится с ними и обсуждает, как вчера и обещала, устроение пира в честь победы над Бездной. Пир должен быть масштабнейшим – Мавуика предлагает расположить палаточный лагерь на перекрестке дорог к востоку от Стадиона, чтобы свободно вместить всех натланцев, и мысленно отмечает себе: распланировать дежурства стражей, по сколько человек, с какой периодичностью менять патруль; они с советниками и временным командующим обсуждают организацию поставок продуктов и где нанимать поваров, как распределять охрану дорог, какими маршрутами должны будут добираться к месту члены разных племен, сколько в палаточном лагере нужно докторов и кто их предоставит – Стадион или каждое племя приведет своего; они обсуждают, обсуждают, обсуждают… Планирование занимает немалую часть дня, но в итоге картина вырисовывается и даже достаточно четко. Мавуика раздает финальные указания и отпускает советников; и после того, как они прощаются с ней и уходят, на микроскопическую долю секунды у нее руки чешутся развернуться к фатуйцу, все собрание сверлившему ее недобрым взглядом, и весело оскалиться ему в лицо – в Снежной что, есть какая-то зрительная магия, которую вы на мне практикуете, или вам по уставу разрешено просто так пялиться на чужих богинь, товарищ Ка- между ребер со всей дури вбивают невидимый гвоздь. Она все равно оборачивается на Резанова и смотрит на него – спокойно, доброжелательно, не дернувшись и не скривив лица от прошившей ее боли. Как правитель на посла, и только. Фатуец сверлит ее взглядом на полсекунды дольше положенного, но затем коротко кланяется в прощании – холодно, вежливо, между идеально прямой спиной и ногами ровно утвержденный по уставу градус и ни на минуту меньше, – и уходит. Мавуика зачем-то смотрит вслед, пока мужчина не исчезает за дверьми. Стоит. Стоит. Потом отворачивается к огню. Гвоздь, железка треклятая, застревает меж костей и прорванных им мышц и колется-колется кончиком об сердце, и, кажется, он как-то под углом вошел и пробил легкое, потому что дыхание сбивается и выходит только дерганными вдохами и такими же неровными выдохами, и грудь сжимает, и кости ноют и потрескивают от давления, стягиваемые вовнутрь; Мавуика стискивает зубы, шипя на выдохе, прихватывает себя за бок, сдавливая в пальцах костюм и кожу, и жмурится. Дышит. Дышит. Внутреннее пламя расплавляет гвоздь, прижигает раны и затягивает пленкой дыры на месте плоти. Воздух снова проходит в легкие. Мавуика бессильно опускает руку и таращится в огонь. Пройдет, твердит она себе, пока тупая боль волнами бьет по груди от каждого вздоха; пройдет, пройдет, все проходит, твердит она и с силой трет лицо, после всех других смертей же прошло – как минимум, больше не режется и не вышвыривает из сна посреди ночи кошмарами о застывшем перед ее троном Тупаке, о тонущем в огне и сине-пурпурной гнили Натлане, о умирающей у нее на руках сестре (не было этого, не было, не было), о маме с папой, о растерзанных телах ее товарищей и всех натланцев, которых ей не хватило сил-расторопности-дальновидности спасти, о першении в горле от погребальных костров. Пройдет, пройдет, пройдет, и перестанет коротить от малейшего напоминания, от слишком знакомого запаха, от случайно кем-то повторенных точь-в-точь слов – как перестал мерещиться Буркина в толпе Потомков Крон, как перестали слетать с губ имена ее двух юмказавров, когда она окликала малышню в яслях, как перестало дергать от Увезо Иансан вместо Увезо Ванджиру. Пройдет, убеждает она себя. Пройдет. Пройдет. Стальная цепь обвивается вокруг горла, впивается звеньями и тянет вниз, вниз, сгибая, и Мавуика горбится, медленно закрывает ладонями лицо, надавливает на глаза и шепчет-тараторит, как мантру – пройдет-пройдет-пройдет. --- И жизнь продолжается. Через неделю к Мавуике приходит резчица из Детей Эха. Она совсем юная, немногим младше самой богини, смуглая, с черными хвостиками, повязанными цветными лентами, и тубус с чертежом в ее руках смотрится комично громоздко; она, когда ее впускают в Палату Советников на прием, быстро кланяется Архонту, и ее пальцы сжаты на лямке тубуса до побелевших костяшек, и она сама вся такая же – сжавшаяся, дерганая, будто взведенная пружинка. Она говорит о том, что речь Мавуики вдохновила ее. Она говорит о почтении памяти павших, о том, что свитки это хорошо, но свитки она плести не умеет, но зато ее племя известно своими резчиками по камню – простите-простите, госпожа Архонт, тут же смеется, стушевавшись, я совсем заговорилась, и при этом все равно тараторит о месте, композиции и какой-то скале, выуживая из тубуса ватман и разворачивая его на полу, прижав рукой и коленями по углам. Мавуика опускается подле нее и помогает придержать так и норовящую свернуться обратно в рулон бумагу. На ней, размеченный цифрами, линиями и подписанный идеально ровным крупным почерком, начерчен монумент. Мавуика ничегошеньки не смыслит в скульптуре и чтении чертежей, но она бегло просматривает цифры и прикидывает – высокая, мощная цилиндрическая стела в десяток человеческих ростов, водруженная на круглый постамент. Скульптор тычет то в одно место, то в другое, объясняет, что хочет выточить это из цельной скалы, тут как раз ровно к западу от Стадиона, на территории Повелителей Ночного Ветра, есть идеально подходящая одинокая глыба, и как раз выйдет, что изображенные на стеле воины как бы смотрят на Стадион и весь Натлан со своей точки обзора – только надо будет договориться с вождем, чтобы он разрешил портить ландшафт, но это будет самая сложная часть, а сам процесс резьбы займет немного, с ее-то гео Глазом Бога, вы не переживайте – тьфу ты, опять я заболталась, простите грешную, неловко посмеивается девушка и сжимается вся, будто ожидая, что сейчас ее осадят и вообще выпроводят вон, но… Но Мавуика глядит на чертеж, зачарованная. Половину стелы обвивает рисунок воинов и заврианов, смотрящих в одну сторону; натланское солнце сияет на выставленном щите, и иктомизавр торжественно приподнял крылья-плащ, и кохолазавр, кукузавр и юмказавр воинственно открыли пасти и клюв, и татанказавр с тепетлизавром приопустили головы, готовые таранить врагов, и человеческий воитель обнажил меч – и между тепетлизавром и кукузавром высится фигура в шлеме со звездой. Вбитый меж ребер гвоздь скрежещет по костям и царапает сердце. Дышать, командует себе Мавуика за полсекунды до того, как неосторожно судорожный вдох выдаст ее с головой, держать лицо, это деловая встреча; и ее дыхание не сбивается, хоть женщине словно под дых дали, и ее рука все так же придерживает непослушные края ватмана, не дрогнув, не потянувшись к чертежу, чтобы дотронуться кончиками пальцев до острых линий шлема. (И снять бы его, и положить открытые ладони на чужой подбородок, пальцами медленно-медленно массируя скулы и виски; выжженная проклятием плоть почти ничего не чувствует, но на левом ухе и прямо за ним еще остается неровное пятнышко чистой кожи, и если коснуться там, то Траин вдыхает так болезненно-сломанно, жмурится и приопускает и чуть поворачивает голову, подставляясь под ласку, как старый побитый жизнью иктомизавр. Подставлялся – раньше. Теперь уже нет.) Мавуика угукает на автопилоте чужим рассуждениям, каким цветом рисовать руны на постаменте, и возвращается в сознание; Мавуика хвалит чужую работу и инициативность и благодарит за поданную идею – нужно устроить всенатланский конкурс скульпторов на создание монумента героям, и она сейчас же этим займется; Мавуика провожает резчицу, и та вся светится и прижимает тубус к груди, как величайшее сокровище, и чуть ли не душой и древним именем клянется, что спасибо вам большое, госпожа Архонт, вот увидите, я свой чертеж еще доработаю и все ахнут – и Мавуика улыбается ей одобрительно и кивает: я буду ждать. ...вечером, когда выдается свободный час, Мавуика садится на мотоцикл и уезжает на другую сторону каньона, к Повелителям Ночного Ветра. Найти нужную скалу не то чтобы вовсе не составляет труда – Натлан весь испещрен скалами, горами и плоскогорьями разных форм и размеров, и довольно многие из них торчат отдельно стоящими колоннами, – но она все-таки справляется. Богиня сверяется по солнцу, луне и звездам со внутренней картой и решает, что да, вот этот одинокий каменный столб, сверху расписанный синей краской, похож на нужное место: стоит подле изрисованной гигантскими граффити каменной ленты, тянущейся к дому Повелителей Ночного Ветра на севере, и от него ровно на востоке видно Стадион. Мавуика паркует байк. Садится у подножья скалы, обняв себя за поджатые к груди ноги и поставив подбородок на колени. Солнце садится, и над восточной стороной горизонта разливается глубокая прозрачная синева, и на ее полотне проступают первые искорки звезд. Священное Пламя на Стадионе полыхает бодро и живо, вскидывает громадные рыже-голубые языки в небо, лижет камень колонны над собой, и ему вторят башенные костры. По-зимнему прохладный ночной ветер гуляет над изрезанными оврагами плоскогорьями, и качаются растянутые на тросах меж гор синие полотна. Красиво, хмыкает Мавуика. Если бы ей пришлось всю оставшуюся жизнь стоять на страже одного места, она была бы не против, поставь натланцы ее именно сюда. А ведь на той стеле могла быть она, щелкает вдруг у женщины в голове, и от этой мысли в груди пустеет, и Мавуика вскидывается на коротком вдохе и смотрит-смотрит на плоскогорья и глубокие каньоны далеко внизу, будто впервые в жизни видит, и ноги как врастают в землю, (и каньоны тянут, зовут ее – садись на мотоцикл и езжай, обрывы здесь высокие, крутые, здесь так хорошо лететь камнем вниз, ну же, ну же,) и Мавуике приходится судорожно вцепиться в корни травы, вспахав пальцами жирную землю и забив под ногти грязь, чтобы зов пустоты умолк. Она почти слышит, как что-то невесомо разочарованно вздыхает и улетает с первым порывом ветра. Мавуика сглатывает. Медленно-медленно выдыхает. Разжимает пальцы. Она могла быть на том монументе, вновь подает голос мысль. Она могла бы быть там. Могла бы стоять между тепетлизавром и кукузавром, расправив плечи, повернув голову в сторону Стадиона, сжав в правой руке рукоять своего солнечного меча; и может быть, Ситлали бы, ворча и ругаясь, как всамделишная старуха, на безмозглую жертвенную молодежь, разыскала ради нее потерянный рецепт того огненного цвета, которым Уитцилин раскрасила свои волосы на свитке-портрете, чтобы этой краской расписать подруге полыхающую шевелюру и пламя в лезвии клинка – и может быть, уже новый Пиро Архонт (Муалани? Ситлали? Кто-то из ее советников?) организовывал бы тендер на создание монумента всем героям – и может быть, Траин бы стоял здесь, глядел на Стадион и думал о том, как же красиво над долиной всходит, серебряная монетка на сине-сиреневом бархате, луна – и может быть – и может быть, он бы тоже подумал – я ведь мог там быть вместо нее, лучше бы я на том монументе стоял– Мавуика сипит и тычется лбом в колени. В носу жжется. --- И жизнь продолжается. Когда пару дней спустя Мавуика проходит по рынку на Стадионе, она наблюдает прелюбопытнейшую картину: продавщица цветов, немолодая женщина из Удела Благодатных Земель, с задумчивым и даже несколько озадаченным видом расставляет на прилавках расписные горшки с розами, бархатцами, мальвами и еще десятком цветов и что-то бубнит себе под нос о северных традициях. Любопытство, говорят, кошку сгубило, а Мавуика дружит с Шилонен и наверняка от нее заразилась, потому что она тут же сворачивает со своего изначального маршрута и подходит к торговке с вопросом, что случилось и нужно ли помочь. Нет, нет, что вы, госпожа Архонт, тут же отмахивается женщина, расправляя цветам крупные сочно-зеленые листья. Она рассказывает: Фатуи приходили вчера вечером целой толпой и скупили все красные гвоздики – буквально все, вплоть до последнего горшка, все подчистую смели; а когда она поинтересовалась, зачем им столько гвоздик, то гео-заклинатель, главный в группе, похоже, сказал, что это Капитану, а электро-волшебница рядом с ним добавила, что «девятый день же, положено». Спросить о том, что за девятый день, женщина не успела – снежнянцы расплатились и ушли, составив горшки в мудреного вида тележку и унеся все, какие не влезли, в руках. Мавуика тоже не может сходу вспомнить, что за девятый день, но зато вспоминает, что вчера действительно видела группу Фатуи, покидавших Стадион, когда вышла после совещания с вождями племен о выдаче в ближайшее время натланцам разрешения покидать страну, раз уж артерии земли очищены от Порчи и стремительно восстанавливаются и угрозы не вернуться домой после смерти больше нет. ...надо навестить Траина, прорастает в голове мысль. Рассказать ему про то, как Натлан живет. Рассказать про монумент и про открытие границ. Про то, что она справляется, и он не зря доверил будущее живых ей. Что она скучает по нему. Поэтому, когда к вечеру не остается дел, Мавуика седлает байк и отправляется на север, в Очканатлан; и картина до боли знакомая – она, мотоцикл и лавовый закат на кристально чистом небе, и ей бы стало страшно, если бы не то, что пейзаж совсем не тот – нет впереди бесконечной дороги сквозь степь от горизонта до горизонта, путь ее вьется по холмам и по разорванным лентам скал, и солнце все-таки медленно, но ползет вниз, за горы, за вызолоченную светом воду, и мягкое тепло уступает место щекочущей оголенные ключицы прохладе. Зелень, терракота и синева Натлана сменяются фиолетовой серостью преддверий Очканатлана, и над пропастями между узкими скалами-дорогами парят кукузавры. Пепельные цветы смыкают лепестки на ночь. Мавуика перелетает обрывы. Мавуика останавливается ненадолго у статуи Семерых, чтобы подзарядить мотоцикл текущим сквозь нее флогистоном, и отправляется дальше. Мавуика проезжает по древним улицам, единственное оранжевое пятно посреди серо-синего вечера, пару раз дозаправляется у каменных источников, огибает по многометровому радиусу беспечно парящие в воздухе и прячущиеся по руинам мимифлоры – побить бездновую грязь, конечно, святое дело, но сейчас у нее никакого желания сражаться нет; Мавуика забирается все выше и выше – там, где путь вьется вверх серпантином, она заезжает по серпантину, не сводя глаз с дороги, там, где он утыкается в лестницу, она заезжает по лестнице (благослови все на свете Шилонен и то, какой роскошный она поставила ее мотоциклу амортизатор), а там, где он обрывается совсем, она срезает прямиком по отвесным склонам. В конце концов, Мавуика добирается до места. Она отзывает мотоцикл у подножья первой лестницы. За высокой естественной стеной не видно гигантских ледяных колонн, но уже чувствуется нездешний холод, и вечно свистящий на вершинах ветер воет особенно пронзительно и зло; он забирается под комбинезон, выстуживает уши, от его морозного дыхания мурашки прокатываются волной по телу, и Мавуика, зябко передернув плечами, застегивает молнию на груди до конца. Думает о том, кого вот-вот увидит, пытаясь морально подготовиться. Застывает на месте. Вдыхает. Кладет правую ладонь на вымерзший камень стены. Холод рассерженно кусается сквозь кожаную перчатку. Выдыхает, зажмурившись. Опускает руку. Расправляет плечи. Потом идет. Каблуки сухо цокают по разбитым ступеням крутой лестницы. Редкие пучки цветов с серебряно-сиреневыми метелками соцветий, издалека похожих на мягкие перья, качаются в такт холодным порывам. Мавуика поднимается по лестнице на площадку, и сердце колотится где-то в глотке, и надо бы обернуться уже наконец, посмотреть на спящего короля, поприветствовать его подобающе, но от одной этой мысли в груди все сжимается в комок и тянет, сдавливает, ноет; и Мавуика малодушно отворачивается, глазеет на каменные глыбы и обломки громадных колец, неведомой силой подвешенные в небе, задирает голову и таращится на тучу высоко-высоко над собой – где-то там парит в вечной немой вышине Тонатиу; ну же, давай, соберись… Ее горло будто обвили железной цепью, а конец затолкали в глотку. Мавуика сжимает кулаки, шумно втягивает носом сухой вымороженный воздух, оборачивается на выдохе – и столбенеет. Трон в огне. Нет, не в огне, тут же поправляется она, застывшая с открытым на вдохе ртом – это не огонь, да и не может быть тут огня, тут же все камень да лед, а камень еще попробуй подожги. Это цветы. Несметное множество красных гвоздик устилает лестницу у самого трона, отчего она словно полыхает; пышные темно-красные цветки каплями застывающего флогистона тлеют на ступенях вплоть до самого подножья – но посередине лестницы тянется оголенная полоска, должно быть, специально оставленная, чтобы пройти и никого не затоптать. Красные гвоздики на девятый день. Ну конечно же... Мавуика сглатывает. Дрожаще вздыхает. Берет себя в руки и все-таки медленно, на одеревенелых замерзших ногах, но поднимается к королю. Она останавливается на предпоследней ступеньке. Траин не шевелится. Он все такой же, как и девять дней тому назад: вороные волосы лежат на спине, пара длинных прядей на груди скрыты под черно-синими лацканами плаща, серебряные вставки и четырехконечная снежинка словно глухо светятся на фоне остальной брони; одна рука в когтистой перчатке покоится на подлокотнике, другая же до сих пор сжимает тонкий черно-ледяной меч. Только лицо изменилось, замечает женщина – нет, проклятие не исчезло, кожа все такая же антрацитовая с лазурными прорезями (и за ухом все так же должен быть один из последних целехоньких кусочков, как раз ей под подушечку пальца), но выражение непривычно мирное. Спокойное. Расслабленное – и что-то нежное и горькое колется под ребрами от мысли, что даже в их долгие ночные разговоры он никогда не выглядел… так. Усталость ушла, а следом разгладилась вечная морщинка меж черных бровей. Наверно, ему снятся добрые сны. А ведь мы с тобой так одного роста выходим, невпопад мелькает в голове глупая мысль; но ведь и правда же – одного роста, когда он сидит, а она стоит перед ним на предпоследней ступени. Больше не сможешь смотреть на нее сверху вниз! Мавуика шмыгает носом и улыбается измученно самыми краешками губ. Сглатывает. Она доходит оставшиеся пару метров и тянется к его руке – нет, перчатку она снять не попытается, нельзя, как бы ни хотелось, но даже ледяного металла хочется коснуться до ломоты в костях – но тонкий прозрачный иней, покрывший все его тело, тает от ее касания, и Мавуика испуганно отдергивает руку и прижимает к груди. Тяжело дышит. Спину ошпаривает запоздавшим на полсекунды ужасом. Кровь грохочет в ушах. Нет. Нет-нет-нет. Нельзя. Нельзя ей его теперь трогать. Нельзя нарушать хрупкий покой; здесь все теперь уснуло и инеем поросло, ее пламени и жизни здесь не место – смотреть смотри, да не касайся, не буди ради тебя усопших. Вот же недотрога, мокро хмыкает богиня, осторожно садясь подле трона на колени. Почти как при жизни. (Нет, думает она, при жизни он совсем не таким был – на людях, разве что, а при ней он совсем другим становился. Ласковым. Стоило ей только положить ему ладонь на щеку, как он льнул к ней, к ее прикосновению, клал свою ладонь – без перчатки, всегда только без перчатки – поверх ее и закрывал глаза с измученной полуулыбкой, а потом смотрел на богиню из-под полуопущенных век, так, что женщина сама таяла, как забытый на солнце лед. Он закутывал ее в свой плащ, когда обнимал; под тяжелыми слоями ткани тут же становилось жарко, как у флогистонового озера, и мех оторочки щекотал подбородок, но Мавуике все неудобства были нипочем, когда Траин прижимался щекой к ее виску, и она чувствовала его мерное дыхание. Обсуждали ли они что-то важное тет-а-тет, просто ли общались – он всегда ее касался, а она касалась его. Перед смертью не надышишься. Они оба все равно отчаянно пытались.) Мавуика, задержав дыхание, смотрит на гвоздики у своих ног; как и думала – алые цветки и темно-зеленые стебли все усыпаны инеем, как засахаренные, стекают темной огненной рекой вниз по выстуженным ступеням. А я и забыла совсем, в мыслях горько смеется богиня – слова застревают в горле, не протолкнуть, – как ты мне рассказывал про снежнянские поминки: три дня, девять дней, сорок дней; первые – сразу после похорон, когда душа только уходит в артерии земли, вторые, на девятый день – когда душа достигает Ирминсуля, третьи, на сороковой – когда окончательно сливается с ним, становясь кусочком памяти мира. И пусть ничего из этого с тобой не случилось и не случится, пока жив Тейват, твои солдаты все равно пришли тебя помянуть. Ты видишь их оттуда, из Царства Ночи? Там твой трон тоже усыпан гвоздиками? Надо бы принести бархатцев, думает Мавуика; много-много-много бархатцев, рыже-солнечных, чтобы светились здесь и грели Траина заместо ее огня. Принести бархатцев, а к ним деревянных расписных колибри – настоящие сюда в жизнь не долетят, но и не надо, застывшим цветам – застывшие пташки, и вместо птичьих трелей будет посвист ледяных ветров. Надо бы принести бархатцев. И рассказать Траину, почему именно они – нет, любовь моя, не в цвет моих волос, просто есть в Натлане одна легенда; как оранжевая краска на свитках Уитцилин несет мертвецам тепло, так и бархатцы светят им, указывая дорогу домой. Надо бы сказать уже хоть что-нибудь, думает Мавуика, что угодно; надо рассказать, как оживает Натлан, надо рассказать про то, что вот-вот ее люди смогут путешествовать без боязни никогда не вернуться домой, надо рассказать про план построить монумент и что он обязательно будет на нем, она не примет чертеж без него, надо рассказать, что она заново привыкает жить без песочных часов над головой, и это такое странное чувство – когда у тебя впереди десятки лет, а не пара месяцев, (и может быть, рассказать даже о том, как она сидит перед сном, когда усталость вытаскивает из ребер одиночество, и прижимает его шлем к груди, согнувшись в три погибели; о том, как слезы не текут, как горе липнет пеплом к легким так, что не выкашлять, только дышать с сипением в груди, как при запущенном бронхите; о том, как тоска выкручивает-выламывает кости, как она сводит мышцы, как ноют от нее локти и сжатые до побеления пальцы,) надо рассказать хоть что-нибудь, и Мавуика вроде бы как даже открывает рот и делает вдох, – Траин, я- и горло сжимается, комкая все невысказанное в единую массу и выталкивая ее первым судорожным всхлипом. Мавуика только и успевает, что отвернуться и закрыть лицо ладонями. --- Следующим утром Мавуику будят не кошмары и даже не внутренние часы, поднимающие ее полшестого как штык. Ее будит тошнота. Подкатившая к горлу желчь бесцеремонно вырывает женщину из сна; Мавуика успевает вскочить, с зажатым ртом доковылять до крохотной уборной, вслепую нашарить там ведро и быстро опуститься на колени, не отбив их об камень, после чего ее сгибает пополам и рвет. Когда спустя растянувшееся в бесконечность время из нее выходят последние остатки вчерашнего ужина и еще немного чистого желудочного сока сверху, женщина измученно выдыхает и пусто таращится на ведро, кое-как различимое во мраке комнатушки. Память услужливо подкидывает картины того, как богиню в юности мутило от волнения перед особенно сложными, порою вовсе безысходными на бумаге битвами, как дурнота сдавливала живот и грудную клетку и как ее вырвало после победы над вторгшейся Бездной и Госойтотом несколько месяцев назад. Ноги ватные. Тело размягчает недосып и послервотная вялость. Мавуика невидящим взглядом таращится на ведро. В абсолютно пустую голову закрадывается мысль, что надо в кои-то веки начать пить успокоительные, как ей Ситлали твердила, а то тошнота от страха в мирное время – это уже как-то совсем. Хоть прям в Инадзуму езжай к госпоже Мидзуки на прием. Мавуика прислоняется виском к стене и закрывает глаза. Дожили.