Мои сны о тебе далеко остались внизу

– Мы собрались сегодня здесь, чтобы проститься со всеми павшими в войне. Раннеапрельское солнце греет спину. Монумент наконец достроен. Терракотово-синяя стела высится у Мавуики за спиной, и высеченные в камне герои смотрят на Стадион, на восток, будто готовые сей же час ожить и ринуться в новый бой за Натлан. Архонт окидывает взглядом собравшуюся толпу – дети и взрослые со всех шести племен, вожди, ее советники, пришедшие со своими людьми заврианы, ее шесть героев в первом ряду – Муалани держит Качину за руку, и подросток взволнованно сжимает свободную руку в кулак, Кинич вытянулся по стойке смирно; Оророн и Иансан глядят на монумент, Часка – за него, Ситлали и Шилонен – на женщину перед ним, бросив пару взглядов на девушку-скульптора из Детей Эха и ее бригаду подле. Люмин и Паймон тоже здесь, и темные перья в короне на девичьей голове едва колышутся под теплым ветром. Обе глядят на Мавуику, взявшись за руки. – Эта война принесла нам невыразимые страдания и столкнула нас лицом к лицу с болью потерь и одиночеством, – женщина коротко берет дыхание – спина прямая, плечи расправлены, смотри всем в глаза; вбитый в сердце гвоздь – как иголка в вороте: держись, вождь, не опускай головы, – но даже самая глухая тьма не задушила нашу храбрость и наше упорство и не скрыла от нас пламя победы впереди. Даже самая крохотная искорка способна разжечь величайший огонь – и каждый воин, натланец и чужеземец, каждый заврианин, каждый сражавшийся с нами плечом к плечу был такой искоркой; их жизни сплелись в неугасимое пламя и осветили наш путь. И когда наш дом оживет, когда жизнь расцветет вновь, они вернутся к нам первым весенним дождем. Дыши, приказывает себе женщина, когда горло сдавливает сталь, дыши. Не думай. Говори дальше; ты вызубрила эту речь, ты знаешь каждое слово, ты все знаешь, говори и не думай. Ты умеешь. Дыши. Дыши. Дыши. (Первым весенним дождем, первым свежим порывом ветра, первым цветком на кусте. Они вернутся – шепотом волн рассмеется разморенная душным летним вечером Атея, дуновением с гор Куичи встреплет волосы сестре, чуть не сорвав шляпу и не унеся ее далеко-далеко, за горизонт, где золотое солнце стекает за край воды, тенью крон вековых деревьев Маллко и Вичама укроют посыльных в дороге от полуденного жара, а подножья проснувшегося вулкана затрясутся в такт топанью Эмелы, татанказавра Иансан. Первым прохладным вздохом ночи, глухим голубоватым переливом обелисков, холодом росы на вечерней заре. Ты теперь навсегда здесь, да только где же ты?..) – «Мы наследники памяти и легенд», – строки, выученные прежде собственного имени, слетают с губ дыханием, – «те, кто вырос вместе с солнцем и ветром. Те, кто сам ковал свою судьбу и будущее. Это – пламя Натлана, плоть и кровь нашего народа». Так гласит наша песнь. Мы никогда не прощаемся с мертвыми навсегда; однажды мы воссоединимся вновь. И пока мы слагаем новые стихи и легенды, чествуя нашу родину, они нас никогда не покинут; их имена высечены в камне, их деяния – в нашей памяти. Наше сказание написано битвами каждого храброго воина и завриана, и каждый из них важен и незаменим. Дыши. Дыши. Дыши. А взгляд все ищет-ищет-ищет в толпе черненое серебро, тонкие отблески солнца на меховой оторочке и металлической снежинке-звезде, и Мавуика мысленно бьет себя наотмашь – три месяца уже прошло, сколько еще боль твоя будет жить? Сколько ты еще будешь нянчиться с ней, смертельно больным заврианом, которого бы усыпить давным-давно из гуманности – но нет же, кормишь его лекарствами вместо еды, носишь на руках, сипящего на каждом вымученном вдохе, подскакиваешь по ночам от каждого болезненного тявка и взвизга, молишься-молишься-молишься неизвестно кому и все ждешь чуда, зная, что его не произойдет; сколько еще ты с ней будешь нянчиться? Три месяца прошло, Мавуика. Разожми руки. – И я хотела бы вспомнить всех каэнрийцев и Фатуи, сражавшихся с нами плечом к плечу – и в этой войне, и пятьсот лет назад – и Первого Предвестника, их командира, – а она хватает ледяной черный меч и вбивает его себе в грудную клетку, взрезает мышцы и сосуды, ломает позвоночник – лезвие выходит из спины, и кипящая кровь пульсом бьет из-под стали, заливает костюм, клокочет в горле вместо выдоха – и проворачивает сама же, потроша себя с оскалом на бледном, блестящем от холодного пота лице под аккомпанемент булькающего лающего хохота и мокрого хруста перемолотого нутра, – и пусть он и его солдаты, к несчастью, не отражают моральные качества всей их организации, и нельзя отрицать, что в прошлом у нас возникали разногласия – сейчас мы чествуем и его, и его воинов как своих. В Натлане каждый герой будет восславлен. Выдох. Костюм липнет мокрым теплом к спине – женщина едва заметно ведет плечом; нет. Почудилось. Она передает слово авторам монумента, наконец-то разрешая себе замолчать. Девушка-скульптор, пару раз запнувшись, взволнованно-радостно вспоминает, как еще несколько лет назад ни ее родня, ни она, ни кто-либо вообще вокруг не верил, что они доживут до конца войны с Бездной – мифический «мир» казался чем-то сказочным, чем-то больше теоретическим, чем физически возможным, чем-то, что увидят ее правнуки десятки лет спустя с ее похорон; но вот же, улыбается она зубасто и чуть-чуть печально, мы дожили. Мы победили. Она благодарит всех натланцев за то, что именно ее бригаде выпал шанс запечатлеть героев в камне – теперь, говорит она, они будут видеть каждый мирный рассвет, за который сложили головы, видеть каждый торжествующий всполох Священного Пламени на Паломничестве, видеть, как течет жизнь, и радоваться за нас. Сотни, сотни, сотни ладоней ложатся на сердце. Сотни, сотни, сотни голов приопускаются в почтительном скорбном поклоне. Минуту стоит тишина. Теплый ветер вплетается в огонь распущенных волос. ...потихоньку толпа оживает. Мавуика, бесшумно выдохнув, отворачивается к монументу. Слух выхватывает – Муалани шепчет Качине, что вчера она подала заявку вождю Амине на выезд из Натлана, и скоро ее должны одобрить, и она наконец-то, наконец-то выберется во внешний мир, что она уже собирает вещи и первым делом намеревается добраться до Фонтейна и прокатиться на доске через все Великое Земное Море, и Качина восторженно охает и со смущенным энтузиазмом признается, что ее всегда завораживали рассказы о горах Ли Юэ и она хотела бы добраться однажды туда; Часка молча отходит куда-то – к краю обрыва, судя по шагам – и замирает, и богиня не оборачивается: пусть стоит, ей о стольком нужно подумать. Натланцы проходят мимо нее, кладут цветы на рыжий камень, замирают ненадолго и уходят обратно. Мавуика слышит Путешественницу и Паймон, негромко переговаривающихся с Шилонен, с Оророном, с Ситлали, с другими пришедшими на церемонию открытия; Мавуика слышит, как какая-то девушка говорит им – когда она была маленькой, отец рассказывал ей истории о… Мавуика заставляет себя не вслушиваться. Взгляд скользит по каменной стеле. Цепляется за родной силуэт. Застывает. Мимо нее проходят и проходят люди, к монументу, от монумента, а она все смотрит и не может отвести глаз, а она все смотрит – на размах плеч, на сжатый в руке клинок, на взгляд из-под шлема, невидимый, ощущаемый; боги, никто даже не знает, никто не будет больше знать, какие тепло-небесные у него были глаза и сколько в них было древнего, слежавшегося в камень горя и горчащей на языке нежности. Его взгляд не сохранит история, не опишут легенды, не покажут свитки; его взгляд как был для нее одной, так ей одной и остался. С ней и исчезнет. Мавуика сглатывает комок и стискивает зубы. Она замечает размывшимся краем зрения проблеск светлого золота подле себя и оборачивается, коротко моргнув. По правую руку от нее замирает, горько поджав губы и сведя брови, Путешественница, и Паймон парит рядом с подругой, нервно сцепив ручонки. Люмин поднимает на Мавуику глаза. Переводит их на стелу. На Капитано, высеченного на ней. Какое-то время – то ли годы, то ли мгновения – девушки стоят совершенно молча. На грудь давит; надо бы что-то сказать, что-то мудрое, что-то лидерское, торжественное и скорбное, но не слишком, по уставу, подобающе случаю – надо бы что-то сказать, потому что повисшая тишина разъедает броню богини кислотой, еще секунда – и сквозь дыры, обрамленные белесыми сколами ребер, Люмин увидит черно-синее сердце, и – и право слово, Мавуика не дура, Мавуика прекрасно знает, что все обо всем сто лет назад догадались, но всеобщее, ее включительно, молчание – словно последняя линия обороны, последний аргумент, который, если его высказать, снимет с нее презумпцию невиновности раз и навсегда – но пока он не высказан, пока истина витает в воздухе, никем за хвост не пойманная и на обозрение всем не выставленная, у богини остается шанс отовраться: все хорошо, Путешественница, все хорошо, Шилонен, все хорошо, Ситлали. Все хорошо, Натлан. – Должно быть, для него последние пять столетий казались нескончаемыми, – и голос, негромкий, не предает ее, выходит ровно и в идеально выверенной степени сочувствующе – фантомное лезвие с хрустом совершает второй проворот, – когда кому-то отказано в смерти, жизнь превращается в путь без конца, а человеческий дух истощается быстро. И все же – он сумел ухватиться за единственный шанс на победу и прийти к тому исходу, о котором все это время мечтал. Я безмерно уважаю таких воинов, как он. – Паймон все равно грустно, – глухо шмыгает носом феечка, скрестив руки на груди и зябко сжав в пальцах рукава комбинезона, – он столько пережил и только ради того, чтобы в конце умереть? Как герой, но все же! Так нечестно!.. Люмин тихо вдыхает, чтобы что-то сказать, но так и не открывает рот. Опускает плечи. Медленно тянется к голове и заторможенно, как заевший механизм, снимает корону, осторожно хватаясь так, чтобы не смять перья. Под всеобщее молчание она поднимается к пьедесталам с высеченными эпитафиями и опускается на одно колено. Замирает, склонив голову. Потом встает. Разворачивается. Возвращается к подругам. Смотрит на стелу немигающим взглядом. Оставленная корона едва-едва колышет кончиками длинных перьев на апрельском ветерке. – Пару лет назад, когда я еще даже не уехала из Ли Юэ, – тихо произносит она, не отводя глаз от монумента, – Чайльд рассказал мне, как в Снежной справляют поминки. Я помню, как их устраивать. Вот про каэнрийские мне ни Дайн, ни Кайя ничего не говорили, так что – тут прости, Мавуика, тут ничего не подскажу, но снежнянские – снежнянские можно. Снежнянские знаю, как. Она поднимает голову на женщину. В золотых глазах глухо теплится извечное я знаю. Мавуика смотрит на нее долгую, долгую секунду. Потом кивает. – Спасибо, Люмин. – Тогда… – Путешественница, задумавшись, отводит глаза вправо, – в шесть подойдет? Сегодня. У меня в чайнике. Мавуика мысленно прикидывает расписание. – Подойдет, – соглашается она. – Я еще Шилонен и Ситлали заберу, если они согласятся, – девушка чуть-чуть приподнимает уголки губ в теплой улыбке; феечка на ее словах оборачивается в сторону названных. Мавуика кивает. Они обе отворачиваются к монументу, не говоря ни слова. (Где-то в другой жизни на монументе высечена Мавуика, и огненным цветом Уитцилин расписаны ее волосы и меч. Где-то в другой жизни Ситлали замирает у лестницы, задрав голову, и скрещивает руки на груди, зябко вцепляясь пальцами в предплечья; где-то в другой жизни Люмин тоже кладет корону победительницы на пьедестал и отходит к шаманке, и за ними двумя встают шесть героев, приложив раскрытую ладонь к груди – и богиня почти вживую видит отрешенность Часки, разумом находящейся где-то далеко-далеко отсюда, в темном царстве, где играется с заврианами ее сестра, видит торжественное спокойствие Оророна – у Повелителей Ночного Ветра всегда со смертью были особенные отношения, и скорбь Бидии, если и была, давным-давно сменилась благодарностью и прозрачной светлой грустью, – видит горько поджатые губы Муалани, видит давнее принятие вперемешку с печалью на лице Кинича – «Малипо» означает «Цена», и ему ли не понимать выбор меньшего из зол – и решительно нахмуренные брови Иансан, видит… что-то – в прищуре и тонкой-тонкой линии рта Шилонен. Может, злость. Может, обиду. Даже не попрощалась со мной, Архонт… ...где-то в другой жизни чуть поодаль от толпы натланцев высится неподвижно тень, высится и смотрит неотрывно на стелу – на то, как солнце переливается и бликует на полыхающей оранжевой краске, будто на настоящем лезвии, будто на настоящих ее волосах, зажженных гнозисом. Где-то в другой жизни Люмин оборачивается на него – но он только медленно качает головой, и девушка, опустив глаза, кивает и отворачивается обратно. Где-то в другой жизни на вершине Очканатлана свистит раскаленный ветер и каплями жидкого флогистона горят на ступенях бархатцы. Где-то в другой жизни. Не здесь.) --- В Чайнике Безмятежности у Путешественницы красиво. В облачном море плавают острова, а меж ними парят стаи кукузавров – конечно же тут их кормят, поят, холят и лелеют, фырчит Паймон на немой вопрос в глазах Мавуики, еще бы мы о них не заботились; по родной терракотовой земле стелется сочно-зеленая трава, и по склонам высящихся плоскогорий вьются бирюзовые волны граффити. Мавуика, опустившись на колени, гладит по жесткой рогатой голове приставшего к ней тепетлизаврика – Агуара, познакомила их Люмин, прежде чем убежать в дом за едой, нашли еще прошлой осенью яйцом на островке около Очканатлана, вылупился вот буквально на днях; нет, Мавуика, никакой помощи, вы три тут гостьи, иди гуляй – и малыш радостно урчит и пытается рявкать, но выходит больше похоже на хриплое кряканье; до чего же он смешной, умиляется богиня и гладит костяшками бесстрашно подставленный ей нос. Агуара довольно шлепает лапками по круглому пузу, радостно кряхтя в ответ на ласку незнакомой тети. Никакого инстинкта самосохранения. Как хорошо, что расти ему довелось в такое мирное время. – Мав! – доносится издалека окрик Ситлали, и женщина оборачивается – придерживая отодвинутый стул за спинку, шаманка, поймав ее взгляд, кивает за себя, на стол на у самого обрыва, – идем! Мавуика гладит тепетлизаврика по голове в последний раз, поднимается на ноги и направляется к остальным. Агуара с веселым рявком зарывается в землю и спешит следом, только флогистоновые кристаллики поблескивают под ногами, выдавая местоположение малыша с головой. Маленький столик, каменный, круглый – лиюйский, Мавуика десятки таких видела во время вылазки в гавань, – уже накрыт пятью тарелками напротив пяти же стульев и уставлен угощениями: рис с изюмом в фарфоровой миске, пиала меда, на тарелке посередине исходит паром стопка изрисованных коричневатой сеткой толстых блинов, на двух тарелках рядом – по горке пирожков; Архонт рассматривает все это с легким интересом. Ни разу раньше не приходилось интересоваться иностранными поминальными обрядами. Она садится между Шилонен и Ситлали, лицом к обрыву; по левую руку от кузнеца располагается Люмин, по левую руку от Люмин – Паймон. – В жизни не была на снежнянских поминках, – негромко хмыкает Ситлали, вперед Люмин успев сцапать графин с чем-то прозрачным внутри – Мавуика, принюхавшись, различает характерное спиртовое жжение; ее почти тянет в шутку обидеться на секунду – то есть Ситлали разрешили помогать по столу, а ей нет? Ну и дела, – правду говорят, что век живи – век учись, а все равно дурой помрешь. Даже если два века протянешь, как я. – Мир огромен, Ситли. Даже после двух столетий жизни чего-нибудь да не знаешь, – чуть улыбается Мавуика, смотря за тем, как шаманка бойко разливает напиток по крошечным прозрачным стаканчикам – их на столе только четыре, Паймон закономерно не досталось. Наливают Люмин – богиня клянется, что слышит, как Путешественница одними губами торжествующе шепчет – да неужели кто-то сообразил мне тоже налить, – потом Шилонен… Потом самой Ситлали. Мавуику обходят стороной. – Эй, – беззлобно фырчит она, – Ситли, мне себе самой наливать? – А нечего тебе, – отрезает шаманка и как ни в чем не бывало ставит кувшинчик на место. Мавуика моргает. Шилонен, Люмин и Паймон молча уставляются на замершую вдруг девушку. Ситлали, в свою очередь, уставляется на Мавуику. Отпускает кувшин. Выпрямляется. – А почему?.. – недоуменно прищуривается богиня. – А вот это ты мне скажи, – настороженно тянет шаманка, – я не знаю. От ее пристального взгляда женщина непроизвольно вспоминает все свои грехи, и- -холодок бежит по спине. Неужели она- неужели Ситлали почувствовала- -нет, нет, отбой, отбой! Тошнота прошла уже недели полторы как. Жить стало легче. Апатия и вялость по утрам остались, да, но – да кому Мавуика врет. Это просто горе. Горе, родимое, душащее и тяжелое, придавливающее к земле грудой камней; горе, да и только. Давно нужно уже его отпустить и жить дальше, будто бы богиня до этого людей не теряла, будто бы ей чужая смерть впервой, привыкнуть надо было уже, но вот, посмотрите на нее. Это просто горе. Все хорошо. Все как обычно. Тошнота прошла, значит, ее организм наконец-то справился с заражением – даже для Пиро Архонта ранения от бездновой твари силы Госойтота не могли пройти бесследно, – значит, теперь все хорошо. Но Ситлали же что-то почувствовала… – Мавуика-а? – Шилонен чуть наклоняется вбок, заглядывая подруге в лицо, – ты опять о смертельной опасности молчишь? – Все уже хорошо, – мотает головой женщина. – Уже? – не дает ей и слова вставить кузнец, недовольно выпрямившись; пятнистый хвост сердито метет по земле, – Мавуика, твое «все уже хорошо», конечно, всегда означало что-то в промежутке от «потеряла очки, нашла на вешалке» и до «наткнулась на пролом Бездны, пока каталась, закрыла своими силами», так что я привыкшая к тому, что ты можешь выкинуть, но с недавних пор в этот спектр с краю добавилось «я не пожертвовала собой, как планировала», и твои отговорки меня теперь не вдохновляют. Что это было? – Подташнивало по утрам довольно долгое время, но и все, – фырчит улыбчиво богиня, а внутри молится всему на свете – не волнуйтесь за меня, только не волнуйтесь за меня, все со мной хорошо, пожалуйста, – уже прошло. Каким бы заражением это ни было, мой организм уже справился, так что переживать не о чем. Люмин смотрит на нее пристально-пристально из-под нахмуренных бровей. Потом молча встает и подходит. – Дай-ка руки, – просит она негромко, опускаясь перед ней на колени – Шилонен, правда, тут же поднимается, и девушка с благодарным кивком занимает освобожденный стул – и протягивая руки ладонями вверх, – пройти, может, и прошло, но все равно. Не нравится мне это. Я просвечу тебя на всякий случай. Мавуика вопросительно вскидывает брови, но все же кладет ладони поверх девушкиных. Чужие пальцы смыкаются поверх ее костяшек, и Путешественница прикрывает глаза; медленный вдох – и в девичьей груди скапливается глухое золотое сияние, медленный выдох – и оно стекает в ее правую руку и нежным теплом переливается в чужое тело, и Мавуика наблюдает, завороженная, как оно бежит по сосудам добрым солнечным светом, прогревая собой кости и нутро. Из руки в грудную клетку, в голову, в живот, окутывая невесомой лаской, словно выходишь из извечно прохладной Палаты Советников на улицу, на утренний летний воздух, еще не раскаленный, но уже приятно просачивающийся родным жаром под кожу – и из груди в другую руку и назад, к Путешественнице, и круг замыкается и начинается вновь. Мавуика успокаивается. – Мавуика, – зовет ее встревоженно Паймон, зависшая подле подруги и сцепив ручки, – а когда это у тебя началось? Богиня поджимает губы, напрягая память. – Еще зимой, – вспоминает она, – в январе. – И ты нам, конечно, ничего за эти месяцы не сказала, – тяжело вздыхает Шилонен и скрещивает руки на груди; женщина под взглядом кузнеца невольно тушуется и виновато улыбается – прости, ты же меня знаешь, – Мавуика, в следующий раз свои очки сама чинить будешь за такое. – Шилонен, умоляю, не надо, – посмеивается Архонт. – Я серьезно, – чуть склоняет голову оцелот. – Ты мне вечно припоминать будешь? – Буду. Ты чуть не умерла. Имею право. Мавуика беспомощно вздыхает – возразить-то нечего. Сзади подозрительно суетливо чем-то шуршит Ситлали. В конце концов, сияние волшебства Люмин в последний раз покидает тело Архонта, скапливается в груди девушки, мигает на прощание и гаснет окончательно. Путешественница вздыхает, опускает плечи, отпускает чужие ладони – вечерний воздух мягкой прохладой окутывает привыкшую к живому теплу кожу – и поднимает глаза на женщину. Настороженность в них нехотя растворяется, уступая место спокойствию. Холодный узел в животе, стянувший нутро, потихоньку развязывается. – Порчи нет, – выносит вердикт, поднимаясь со стула, Люмин; Паймон рядом с ней облегченно выдыхает, бурча себе под нос что-то о наглых личностях, пугающих честную феечку своими тенденциями к самопожертвованию, – куча шрамов от нее, но они все чистые, да и новых нет, последний, по ощущениям, как раз новогодний – от Госойтота достался, скорее всего. Но правда, Мавуика – пожалуйста, не надо больше так. Не хватало тебя еще потерять спустя месяцы после победы из-за энергетического сепсиса. – Так, Мав, посиди-ка на месте еще минуты три. На освободившийся стул, заставив богиню коротко вздрогнуть, шлепается Ситлали, и выражение лица у нее… странное. Взбудораженное, но как-то нехорошо взбудораженное, будто она до чего-то вот-вот додумается, и это что-то никому не понравится. Женщина напрягается. Отступившая было тревога забирается обратно, сворачивается под диафрагмой холодным комом и давит на грудь, как кошка лапами. Ладони шаманки поблескивают от неизвестной цветной терпко пахнущей пыли; она выхватывает из карманного измерения тонкую длинную кость и щедро натирает ее половину пылью с ладоней, промазывая каждую впадинку и пору. Остальные девушки с интересом и опаской наблюдают за происходящими приготовлениями, Паймон полушепотом спрашивает у Люмин, что происходит, на что та в ответ лишь качает головой – сама не знает; а вот Мавуика, приглядевшись и принюхавшись, кажется, вспоминает, что это такое. Ситлали ей рассказывала про простенький ритуал проверки ауры: приготовить специальную смесь, натереть ею кость или палочку, поджечь, хорошенько окурить проверяемого и посмотреть духовным либо стихийным, если есть Глаз Бога, зрением – и можно будет увидеть даже самые незначительные царапинки-трещинки и необычные скопления ауры, которые обычным стихийным зрением не разглядишь. Мавуика на мгновение задумывается, зачем Ситлали- ...в Повелителях Ночного Ветра так проверяют на беременность. – Подожги, – шаманка протягивает богине кость; женщина сперва не реагирует, пытаясь прийти в себя от ударившей под дых мысли, но потом отрывисто кивает – девушка хмурится сильнее от чужого промедления – и с пальца поджигает инструмент, – а теперь сиди смирно, пока не скажу. Мавуика послушно выпрямляется, сложив руки на коленях. Ситлали неторопливо три раза ведет дымящейся костью вокруг ее головы в одну сторону и еще три раза – в другую, одними губами что-то нашептывая. Воздух наполняется тяжелой дымно-терпкой сладостью, и голова самую малость кружится, опустевшая, но даже сквозь густой туман на месте мозгов прорывается тонким-тонким вьющимся дребезжащим свистом испуг. Не отравление Бездной это было, Мавуика, квохчет он, не отравление, не дура же, сама посуди – тошнота по утрам, тянувшаяся целых два месяца? Вялость? Ни с того ни с сего начавшее ослабевать и мягчеть тело? Непереносимость еды и запахов? Не дура же ты, Мавуика, знает он тебя, не дура ты, так подумай головой! Какое это отравление, ну? Будь в тебе Порчи столько, что ее твоему организму пришлось выводить три месяца подряд, она бы тебя сразу прикончила! Ты ж ведь не Путешественница, чтобы обладать к чужеродной силе врожденным иммунитетом! Не было это отравлением, Мавуика. Не было. Ты прекрасно знаешь, что с тобой. Ситлали убирает тлеющую палочку, резко дует на нее и бросает наземь, тут же затаптывая. Страх инеем расползается по спине. Шаманка открывает вспыхнувшие нечеловеческой ледяной голубизной глаза, окидывает подругу взглядом – и оборванно ахает. – Ситлали?! Что там?! – тут же вскидывается Паймон, подлетает к шаманке, уставившейся на живот женщины – а иней ползет со спины на руки, на шею, под волосы, стягивает внутренности в единый комок, сжимает-сжимает в кулаке, скручивает, не давая дышать, – с Мавуикой что-то случилось, что Люми не смогла разглядеть? Что нам делать? – Паймон, тише – Ситлали, что ты увидела? Ситлали поднимает взгляд на Мавуику. Мавуика смотрит на нее с последней бессмысленной мольбой. В полыхающих потусторонней морозной голубизной глазах за долю секунды вспыхивает испуг, горечь и скорбь. – А я же тебе на пиру тогда сама пойло в руки всунула, – севшим голосом шепчет шаманка, медленно хватаясь за голову, – а тебе же вообще нельзя, как же я сразу не почуяла – ой, я дура, ой, я дура-а… ты-то ладно, на первых неделях ты знать никак не могла, но я-то- – она резко дергает себя за косу и трясет головой, – тьфу ты, нет, не о том думаю! Мавуика, ты знала? Или – боги, нет, ты не знала, ты бы иначе меня про огненную воду спрашивать не стала, ты же не настолько глупая- боги, Мав, ты до сих пор ни сном, ни духом, да? Мав? Мавуика?.. Мавуика не слышит. Кровь грохочет в ушах. Она пытается держаться, она честно пытается – сжимает кулаки, вдавливая пальцы в ладони, пока не заноют, насилу дышит медленно и глубоко, через нос, – но Ситлали вскакивает с места, подлетает к ней и хватает в объятья, чуть наклоняется, давая уткнуться лицом в оголенное плечо, закрывает руками от мира, как крыльями, гладит мягко-мягко по волосам – и Мавуика ломается. Она стискивает зубы, сглатывает сдавивший горло ком, но жжение в носу и глазах все одно выплескивается соленой водой и рвется из глотки дергаными сипящими выдохами; ужас, горечь, тоска и жалость, незваная гостья, сводят тело мелкой-мелкой дрожью и душат, душат, душат, и стыд жжет спину лавой – соберись, соберись, Кионгози, нельзя при людях, даже при Шилонен и Ситлали, тем более при Путешественнице, нельзя, соберись же – но самообладание, когда-то ее гордость, крошится в ослабших руках мокрым песком и сыпется на колени, когда чужие пальцы вплетаются ей в волосы и прочесывают, мягко надавливая на кожу головы. Она беременна. Она действительно беременна. Дура ты, дура ты неосторожная, шипит она мысленно на себя – но откуда ей было знать, что она выживет – боги, какой скандал выйдет, Снежная ее загрызет, Царица сожрет ее с потрохами – за что? не ее дело, чем ее Предвестники занимаются вне миссий – гнозис, она пошлет других Предвестников за ее гнозисом, Траин после их дуэли от миссии официально отказался, горе ее рыцарское, но остальные не откажутся, остальным на дуэль Пиро Архонта и Первого Предвестника начхать – и как она отбиваться будет? Ладно сейчас, ладно на третьем-четвертом месяце, но если они придут позже? Когда она будет на восьмом-девятом месяце? Когда она только родит и будет валяться тряпочкой? Кто ее и ребенка защитит от тех же Коломбины или Дотторе? Да что Второй и Третья, ее, ослабшую из-за родов и ухода за младенцем, спокойно прикончит во сне любой достаточно сильный агент, если сможет прокрасться сквозь стражу Стадиона – какой Стадион? Ей остались считанные месяцы архонтства, она не сможет руководить Натланом и защищать его, когда родится ребенок, она помнит, как много сил у родителей и у нее уходило на Хини в первый год ее жизни – да и потом тоже. Нет, все, конец, собирай вещи, возвращайся домой – но куда это, домой? В Потомки Крон? У нее не осталось семьи. Ее никто нигде не ждет. Ждут Пиро Архонта Мавуику, да и то в гости, не на постоянно, потому что Пиро Архонт живет в Палате Советников на Стадионе, а не в племени – так куда ей теперь? Кто она теперь? Что такое Мавуика? Не Хаборим, не Кионгози, не Пиро Архонт – Мавуика? Что она такое? Куда ей податься? Кто ее возьмет к себе теперь? Боги, а она только было подумала, что пустота в груди от того, что она каким-то злым чудом пережила собственную смерть, начала наполняться новым светом, новым смыслом – нет, ни черта не начала, Мавуика просто ехала по инерции, отпустив пламецикл с холма, жила, как раньше, а теперь наконец-то влетела лицом в то, что нельзя уже, как раньше, не выйдет – смерть уже давным-давно не близко, и всю жизнь Архонтом не пробудешь, сил не хватит – так кто она теперь? Боги, что она натворила- -и стыд-неуютность-горе-страх сжимают ее в тиски, и хочется скрыться, спрятаться, уйти отсюда, вернуться домой – и Мавуика снова девчонка, впервые за много лет разревевшаяся навзрыд маме в плечо от того, что вылетела с Паломничества на командном этапе; какая она теперь Кионгози, как ей теперь в глаза ребятам смотреть, она их всех подвела, она же носительница Древнего Имени, она должна была привести их к победе, а они под самый конец вылетели – мама, я их всех подвела, я же их лидер, их Архонт, что они подумают, когда узнают, что я с Предвестником якшалась? Как я защищу их от Бездны, если она вернется, когда я сама себя от других Предвестников, когда их по мою душу пошлют, защитить не смогу? Я не смогу больше защищать Натлан, я их всех предала, как я теперь им в глаза смотреть буду, что я наделала, боги, что я наделала- (мам, я любила его, ты знаешь, как сильно я его любила – впервые за две жизни влюбилась в кого-то, и нашла же, в кого – но я никого больше так сильно полюбить не смогу, мам, я знаю, никто больше так меня не поймет и я больше никого так не пойму – и я хотела семью, думала, что где-то там, в другой жизни, я бы осталась с ним, не раздумывая, да, Архонт и каэнрийский рыцарь, но придумали бы что-нибудь, придумали бы – и я ведь – я ведь хотела с ним семью, я все еще хочу – но как же все невовремя, и на все про все одна попытка – лучшего времени уже не дождешься, второй раз не попробуешь –) – ...Мавуика, посмотри на меня, давай… Она вздрагивает. Вскидывает голову, моргая. Ситлали все так же стоит перед ней – размытым краем зрения женщина замечает что-то желтое-охровое по бокам от себя, чувствует руки на своей спине и что-то пушистое, обвившее ноги, – и ладони шаманки лежат на ее висках, чуть-чуть надавливая. – Дыши, – мягко приказывает она, закрывает глаза и прислоняется к Мавуике лбом ко лбу – и Архонт закрывает глаза следом, дрожа, – давай, Мав, руки мне на ладони и дыши со мной. Мавуика слушается. Кладет свои ладони поверх чужих кистей, и кончики ее мизинца и безымянного тут же прихватывают подушечкой большого пальца, и чужое морозное дыхание мерно холодит воздух, и женщина усилием воли подстраивается под него. Взбесившееся сердцебиение мало-помалу начинает возвращаться в здоровый темп. Шилонен, прижавшись к плечу, выводит круги ладонью на ее спине. – Во-во-во, вот так, – тихонько подбадривает ее Ситлали и неторопливо отстраняется, заглядывая ей в глаза, – давай, родимая, дыши. Все хорошо. Дело житейское, будем живы – разгребемся, а умирать у нас поводы вроде бы как кончились. Ты знаешь, на каком ты сроке? Хотя бы до месяцев? – Три… три с половиной месяца?.. – выдавливает хрипло Мавуика. – Во-о. Есть еще время на подумать, – кивает шаманка, – не бойся. Посиди, приди в себя, потом хорошенько все обдумай, и что бы ты ни надумала – я все поддержу. Мы все тебя поддержим. Решишь не оставлять – у нас есть целители, которые на такое обучены. Решишь оставлять – я тебя не брошу, будет мелкому самая лучшая бабка на свете. И если кто-то в твою сторону что-то вякнет – я ему живо напомню, почему великих шаманов из Повелителей Ночного Ветра надо бояться. Все образуется. Слышишь, Мав? Все образуется. Мавуика дергано кивает, пытаясь благодарно улыбнуться. Голова кружится. --- – Во! Мавуика, смотри! – Люмин с кряхтением водружает на стол в чайнике громадную коробку, тут же занимающей полстолешницы; Мавуика тихо ахает, зачарованно разглядывая расписанные в старинном лиюйском стиле деревянные стенки, пока девушка колдует над замочками-защелками, – новый «Театр Механикус»! Эта версия еще не вышла, только через пару месяцев в продажу поступит, мне ее друг достал, так что у нас, считай, премиальный эксклюзив! Щелк, щелк, щелк – замочки открываются, и девушка в последний момент прихватывает стенки коробки, чтобы те не стукнулись об стол, и мягко опускает. Внутри оказываются еще несколько мешочков и коробочек поменьше; Мавуика выуживает ящик с толстой стопкой карт внутри, ламинированных, переливающихся на волшебном солнце обители, расписанных сценами и узорами, а Люмин тянется сразу же за заткнутой к стенке инструкцией. – Так, – пролистывает брошюрку Путешественница и поочередно достает содержимое, – вот тут у нас фигурки… ага, фигурки в количествах – есть. Вот тут… а где- а, у тебя – вот, карточки есть. Кубики… вижу, есть… игровое поле на самом дне в сложенном виде – тоже есть. Отлично. Все есть! – Мне бы таких друзей, как у тебя, – с белой завистью усмехается богиня, помогая девушке разложить игру на столе; игровое поле оказывается таким же произведением искусства, как и упаковка, и Мавуика невольно засматривается на приглушенные оттенки краски, плавно-плавно переливающиеся друг в друга, на блеск золотых контуров, а потом берет первую попавшуюся фигурку механикуса – гидро, судя по насыщенному лазурному цвету – и неслышно ахает, залюбовавшись множеством деталек фигурки, – ни Шилонен, ни Ситлали не любят головоломки и настольные игры так, как я, и каждый раз, когда выходит что-то новое, я варюсь в собственном соку, чтобы не прожужжать им все уши. Все равно прожужживаю, конечно. Люмин понимающе фырчит. – Это мне Аякс подарил, – она любовно оглаживает пальцем фигурку пиро-обелиска, прежде чем со всей осторожностью положить ее рядом с полем, – вообще, Театр Механикус – это лиюйская игра, там только монстры, которые в Ли Юэ встречаются, есть, но вот это издание – оно не только с хиличурлами и иже с ними, оно еще и с Вестниками и Чтецами, а для особых извращенцев вроде бы даже Креститель должен быть. Но это прям совсем сложный уровень, Чайльд сказал, что у него там щит много ударов выдерживает, и бьется он больно… ну да ладно. Сложный уровень сложным уровнем, а начать надо с обычного, потому что я не ты, я за пять секунд к новым монстрам не привыкаю, мне надо пару раз на примериться. Мавуика с улыбкой качает головой. – Я благодарна за твои высокие оценки моих умственных способностей, но ты меня все-таки переоцениваешь, – она садится за стол, забирает инструкцию и принимается изучать, а потом – выставлять фигурки на поле, когда доходит до раздела с ними, – я никогда не играла в Театр Механикус. И это настольная игра, а не головоломка. Сейчас на моей стороне только базовое знание элементальных реакций и умение быстро думать головой – то же самое есть и у тебя, так что у кое-кого из нас и вовсе преимущество. – Поддаваться не буду, – тут же шутливо предупреждает ее Путешественница. Мавуика улыбается шире, чуть щурясь, и кивает – она игры в поддавки и не ожидала. – А где вы с Одиннадцатым Предвестником пересеклись? – дежурно интересуется женщина, – я слышала, что Фатуи стягивают силы в Нод-Край. Вы с Паймон уже и туда добрались? И, – она в притворной обиде хмурит брови, – даже не попрощались с Натланом как следует? Даже не дали мне устроить пир в вашу честь? – Нас там еще не было, Мавуика, не кипишуй! – машет руками, смеясь, Люмин, и Мавуика хихикает сама, – не, мы в Фонтейне пересеклись. Аякс сказал, что он приехал, чтобы семье заказать всякие замудренные механические штуки – детворе игрушки, старшим брату с сестрой еще что-то, родителям вроде новые часы хотел – и уже собирался писать мне письмо и отправлять срочной почтой, мол, Люмин, дуй в Фонтейн, у меня для тебя подарок есть, а тут я сама прямо перед его носом телепортировалась. Он нас с Паймон гулять и потащил. Про дела и Нод-Край ничего не рассказал, так что тут извини, разведка не удалась, но сказал, что вот эта вылазка вообще вышла только потому, что он до сих пор формально в отпуске по болезни до… сентября, что ли. Он же с Нарвалом полтора месяца в Бездне бился, он был изранен как не в себя, после такого надо восстановиться, тем более перед чем-то таким масштабным, как то, что они там в Нод-Крае затевают. Всех Предвестников просто так в одно место сгонять не станут… я туда обязательно доберусь. Но попозже. В августе ломанусь. Она с улыбкой вздыхает, расставляя пару механикусов на поле. Чуть приопускает уголки губ – все еще улыбаясь, только теперь нежнее и тоскливее. – Он про тебя спрашивал, – выдает Путешественница. Мавуика вскидывает брови. Внутри от этих слов слегка холодеет. – Про меня? – Подраться хотел, – фырчит тепло Люмин, – он же боец до мозга костей, видит сильного противника, согласного на помахаться – все, клинки в руки и вперед. Его запри в подземелье с монстрами – он только рад будет. Был опыт. Про таких говорят, что «это не меня с вами заперли, а вас со мной», знаешь? – Мавуика на это коротко кивает понимающе – знает, конечно же, и Путешественница усмехается, – ну вот. Он мне сказал, что как только до него дошли вести, что ты Капитано в дуэли победила, так он сразу же загорелся: ура, наконец-то сильный противник нашелся, уж сейчас-то разомнемся! А потом у него какая-то из ран снова заболела, и так до Натлана он и не дошел. Жаль… будь он здесь в октябре, может… Недосказанное повисает в воздухе поблескивающей на солнце пылью. Росчерком резанувшая по груди боль стремительно стихает в глухо ноющее эхо. Несколько секунд Люмин молчит, мня нижнюю губу в зубах, но потом поднимает глаза и встречается с ожидающим взглядом Мавуики – и, коротко вздохнув, продолжает: – Он Капитано просто обожал, – Путешественница складывает локти на стол и скрещивает руки, немного сжимая в пальцах обтянутое перчаткой предплечье, – да что там, его все Фатуи обожали. Кто-то просто хвалил, кто-то мечтал однажды перейти в его отряд, а Чайльд хотел стать достаточно сильным, чтобы его заметили и согласились на бой. Все жалел, что так и не успел вызвать Капитано на дуэль. Поэтому и спрашивал про тебя, мол, Люмин, по-дружески прошу, познакомь с Архонтом, которая аж самого Первого Предвестника победила! – И что ты ответила? Люмин криво ухмыляется. – Что пусть сначала меня победит хоть раз – а то ишь, самый умный нашелся. Ослабшую полузвезду одолеть не может, а уже на Архонта лезет. Мавуика усмехается чуть нервно. Ловит себя на мысли, что от чужого энтузиазма в груди даже вспыхнул на мгновение огонек азарта; она крайне редко отказывалась от вызовов – от самых безумных и общественно бессмысленно-опасных, разве что – а уж принять приглашение на дуэль от Предвестника сами боги велели. Раньше бы она согласилась, не дослушав предложение до конца. Раньше бы. Внутри на секунду все стягивает холодом – а если Предвестники уже знают, что она- – нет, обрывает мысль женщина: она никому, кроме Ситлали, Шилонен и Люмин с Паймон не рассказывала, а ее подруги – могилы, когда дело серьезное. Они точно никому не разболтают, даже феечка. И раз до совсем недавних пор ни она, ни даже глазастая шаманка ничего не замечали, остальные тем более вряд ли углядели что-то странное в Архонте; все хорошо. Пока что все хорошо. Но потом- ...Мавуика с тихим вздохом скрещивает руки на животе. Как же ты невовремя, радость моя, горько улыбается она самым краешком губ. В любом другом мире богиня была бы уже на седьмом небе от счастья – наконец-то наступивший мир, все ее близкие выжили, она сама выжила, Натлан и Царство Ночи в полной безопасности, а теперь у нее еще и новая семья и будет ребенок от любимого человека? Мавуика раньше даже мечтать о таком чуде не могла! Дайте два! В любом другом мире – да только не здесь. Мир наступил, и Натлан в безопасности, но Бездна отброшена лишь тут, и ничто не мешает ей пролезть в других регионах или вовсе начать вторжение в Тейват целиком, устроив настоящий второй Катаклизм; Царство Ночи спасено, но Траин теперь навечно на троне – да, дышит, но и только, а так – все одно что мертв; ее герои выжили, но она потеряла Атею, и навсегда исчезли многие из тех, кого она раньше каждый день встречала на Стадионе, и ее семья и старые друзья все еще мертвы, никакое наследование Древнего Имени их не вернет – может быть, Муалани и помнит то же, что знал Тупак, но Муалани не он, и Иансан не Ванджиру, и Кинич не Буркина, и – нет, Мавуика не жалеет о своем плане ни секунды, потому что все вышло ровно так, как было надо, все выгорело – но иногда, когда сон не идет, а полупрозрачные облака затягивают звезды и луну, она глядит бездумно в стену, улегшись на бок, и разум нет-нет да и соскальзывает на вопрос – дай тебе кто сейчас возможность вернуться в прошлое и окончательно всех спасти еще тогда, пятьсот лет назад, ты бы согласилась? И когда Мавуика неизменно отвечает да, когда она говорит сама себе – столько лишних смертей можно избежать, столько трагедий не произойдет, Натлан не будет разрушен, семьи не исчезнут с лица земли, она не лишится своей семьи и друзей, в конце концов, – тогда внутренний голос дежурно уточняет – давай переформулируем: ты убьешь всех, кто тебе дорог, ради этого? Ты убьешь Шилонен и Ситлали ради Хини и мамы? (Мавуика в такие моменты молчит. Какая-то ее часть, самая большая, самая яркая и громкая, тут же возражает, что нет, ни за что – что случилось, то случилось, и ее нынешняя жизнь и прошлая равноценны, и нельзя жертвовать спасенным настоящим ради шанса все исправить. Какая-то ее часть скрещивает руки и негромко отвечает – убью. Потому что это не только ради ее близких, это ради всех тех, кто погиб в войнах с Бездной; стереть пять столетий подчистую, чтобы в новой версии мира никто больше не пострадал – великая цена, но и цель достойная. Какая-то ее часть, совсем крохотная, шепчет: да даже без всей этой возвышенности, ради одних только мамы, папы и Хини – убью. Мавуика вцепляется в подушку крепче и жмурится с силой, свернувшись в клубок.) Может быть, где-нибудь там, в другом мире, где пятьсот лет назад она каким-то чудом смогла найти способ сразу всех спасти, в истории Натлана есть Архонт, правившая рука об руку с каэнрийским рыцарем, и та другая Мавуика знать не знает ни о каких ледяных колоннах у трона, принадлежавшего когда-то Оч-Кану и Шбаланке, не выставляет себя на суд перед самой собой каждую бессонную ночь и не холодеет при мысли о том, что по ее душу пришлют нового Предвестника, от которого у нее уже не хватит сил отбиться. Может быть… – Мавуика? Мавуика мелко вздрагивает и поднимает глаза. Люмин глядит на нее внимательно-внимательно, встревоженно нахмурившись, и, поймав ее взгляд, вопросительно наклоняет голову. – Расскажи мне про Предвестников, пожалуйста, – невпопад выдает богиня, – я хочу знать, ко встрече с кем мне готовиться, когда новости о… моем состоянии, – трусиха, цыкает на себя женщина, имей совесть и называй вещи своими именами, – выйдут за пределы Натлана. Девушка в первое мгновение непонимающе вскидывает брови, но затем кивает и хмурится сильнее, сосредотачиваясь. Прикрывает глаза. Сцепляет пальцы в замок, надавливая на ямки меж костяшками. – …так. Пойдем по порядку. Чайльда лично я бы не боялась, – медленно произносит Люмин, открыв глаза и уставившись в стол, – он бешеный в бою, умеет превращаться в чудовище Бездны и предан Царице до смерти, это да, но он хороший человек. И он из большой семьи, то есть три раза видел, как его матери при беременности было плохо. Даже если отставить в сторону мою веру в его сомнительные моральные качества, он будет отбрыкиваться от нападения на тебя хотя бы из эгоистичных соображений: он обожает сложные бои, а если противник не в своем лучшем состоянии, то ему будет неинтересно. Он может попытаться уговорить Царицу дождаться, пока ты родишь, и еще пару месяцев сверху, чтобы ты точно восстановилась. И он ни за что не тронет ребенка – вот за это голову на отсечение даю. Про десятого Предвестника ничего не знаю, я даже не уверена, что он есть. Панталоне… вроде бы невыездной? Сидит себе в Снежной и сидит, над морой чахнет. Безопасен по причине «не доедет». Синьора мертва. Сандроне… Люмин поджимает губы и трет затылок. – Ничего не могу сказать, – качает головой девушка, – я ее не видела, я ее не знаю. Чайльду она не нравится. Но ему и Арлекино не нравилась, так-то, а это просто Пульчинелла про нее всякое нашептал… единственное, что Сандроне при мне выкинула – это вырвала язык человеку за то, что тот испортил разумного робота; то есть, наверно, пока ты не мракобесишь всякие механизмы, ей на тебя и на твою беременность в целом начхать, так что она как была непонятной опасности, так и остается?.. – Путешественница с кислой неуверенной ухмылкой пожимает плечами, – но у нее есть какой-то большой робот. За его боеспособность ничего сказать не могу. Кто там дальше… шестого Предвестника нет. Про Пульчинеллу знаю только то, что он вроде как близок с семьей Чайльда, а еще он мэр столицы Снежной и вроде бы тоже не разъезжает по заданиям, так что я бы отнесла его к относительно безопасным. После этого Люмин ощутимо мрачнеет. Мавуика выпрямляется. – Что сделает Арлекино, я предсказать вот вообще не могу, хоть я с ней и работала, – она медленно, с нажимом трет шею, глядя в стол, – она… фу ты ну ты, нет, вообще нет идей, что она решит делать. Но в открытом бою я ее одолеть не смогла, и это с учетом того, что мне помогали довольно сильные дети Дома Очага, ее прямые воспитанники. Что выкинет Коломбина – тоже ноль идей. Про нее я знаю столько же, сколько и про Сандроне. Полное ничего. Чайльда она напрягает. А учитывая, что она Третья… я бы опасалась обеих. Вот честное слово, обе непонятно, что могут сделать, но обе точно недружелюбные. Если тебя это утешит, то я ручаюсь, Арлекино не тронет ребенка, если ее пошлют к тебе уже после родов?.. Она снова жмет плечами с нервной улыбкой. Мавуика горько хмыкает в ответ, сжимая пальцами локти. – ...опаснее всего Дотторе, – тихо говорит Путешественница, хмурясь, – если этот только пересечет границу Натлана – гнать его взашей, не церемонясь. Силен настолько же, насколько безумен и бесчеловечен. Мастер диверсий, как показала история. Даже Нахиде пришлось с ним торговаться на равных. Я… не знаю, что ему можно противопоставить, честно говоря, кроме как, разве что, запустить сонный газ ему в палатку и зарезать его, пока он спит. И то не уверена, что у него в маску не встроен противогаз… Нервы скручиваются в узел где-то на уровне диафрагмы. Физически – физически у нее есть шанс его одолеть, пытается успокоить себя Архонт. При сражении в полную силу ее мог бы – мог бы – победить только Траин, а значит, шансы выиграть – выжить – в прямом столкновении со всеми остальными у нее выше нуля. Это обнадеживает. Вот только кто ей сказал, что хоть кто-то, не считая Чайльда, пойдет на нее в лобовую? Никто не дурак и рыцарскими принципами не обременен. Мавуика сама не лыком шита, да, у нее конечно же есть информаторы и разведчики, у любого уважающего себя правителя они есть – но, значит, и у Фатуи есть. Никто не вызовет ее на дуэль. Никто не заявится средь бела дня на Стадион и не даст ей право первого удара. Ее отравят втихаря, парализуют и выдерут гнозис из груди, пока она будет не в силах сопротивляться – или одурманят и заставят отдать гнозис как бы по собственной воле, чтобы не выламывать грудную клетку и не убивать ее зазря. Может быть, ее оставят в живых. Может быть, нет. Пальцы немного холодеют. Люмин мнет в зубах нижнюю губу. – Я останусь с тобой, – выносит она вдруг вердикт, – до упора буду в Натлане сидеть, а потом им всем придется идти в Нод-Край, и они останутся с носом. – Люмин, я благодарна тебе за заботу, но это излишне. За мои ошибки отвечать должна только я- – Стоп-стоп-стоп!!! Мавуика – куда делась твоя хваленая выдержка, Хаборим? – мелко вздрагивает от резко подавшейся вперед Путешественницы. – Мавуика, нет, – отчаянно мотает головой Люмин, – это не попытка спасти тебя от твоих ошибок, потому что ты не расплачиваешься ни за какие ошибки изначально! Дети – не наказание! – Я знаю, – с нажимом отвечает женщина – тихо ты, тут же одергивает ее внутренний голос, она тебе как лучше хочет, не шипи на нее – и под сердцем колит от вины и обиды: она не настолько же дура! Вы ее за совсем безмозглую принимаете? Путешественница застывает на мгновение, как ледяной водой облитая, а потом медленно садится обратно. – ...я понимаю, – гораздо мягче выдыхает девушка, складывает локти на столе, опираясь на них, горбится немного, приопускает голову – потом снова поднимает и глядит на Мавуику, горько поджав губы, – я не обвиняю тебя ни в чем. Честно-честно. Я просто… Семеро, как объяснить-то по-человечески… я- так. Так. Сейчас. Соберусь с мыслями. Она складывает ладони у лица и трет указательными пальцами переносицу. – Я только... хочу сказать, – медленно, по слову за раз, произносит Люмин, – что дети – это не наказание за неосторожность. Не наказание – и не память. Они сами по себе. И любить их нужно самих по себе, а не только потому, что ты любила их отца. Я просто… я боюсь за тебя. Я знаю, что ты любила Капитано, я видела, и я знаю, что сейчас может казаться, что другого шанса у тебя не будет, что ты никого так больше не полюбишь, но – но прошу тебя, если единственное, почему ты оставляешь ребенка – это страх упустить какой-то эфемерный «единственный шанс» на семью, потому что Капитано больше нет, то – то умоляю, не надо. Оно того не стоит. Я видела. Много раз такое видела. Не надо. Тот редчайший случай, когда лучше пожалеть о том, что не сделала, потому что здесь сожаление о несделанном – это сожаление о неслучившейся семье, а сожаление о содеянном – это две поломанные жизни минимум. Тут вот просто вообще нельзя рисковать. И… и я… – она вздыхает глубоко, медленно, прикрывает глаза, – я знаю, что ты знаешь это. Ты хороший человек. Я тебя знаю. Она полу-улыбается кисло и отводит взгляд. – Извини, пожалуйста, – совсем тихо просит Путешественница, – что я на тебя так вспылила. И что отчитала, как маленькую. Я знаю, что ты все это и без меня знаешь. Тебе не тринадцать. Ты взрослая и более чем разумная женщина. Я знаю. Честно. Прости меня. Мавуика кивает и шепчет одними губами – все хорошо. Спасибо. Люмин стыдливо втягивает голову в плечи. Где-то в солнечном сплетении тянет холодом. А ведь Люмин права, мимоходом замечает внутренний голос. Твое дитя тебе не в наказание за вашу обоюдную неосторожность – но кто же знал, верно? Траин думал, что бесплоден. Ты думала, что меньше, чем через месяц, умрешь. Никто в итоге не виноват. Но ты все равно назвала свою беременность ошибкой, не так ли? Не отнекивайся, Мавуика. Ладно, опустим этот момент; ты скажешь, что можешь сколько угодно считать беременность ошибкой, но своему ребенку ты ни за что и никогда не скажешь этого в лицо – даже более того, ты никогда не поддашься жалости к себе и не возненавидишь впустую свое дитя за перевернутую с ног на голову – еще неизвестно, к лучшему ли – его рождением жизнь. Хорошо. Но что насчет второго пункта? Ты сможешь не возненавидеть – но сможешь ли ты полюбить? Полюбить не только за то, что это дитя Траина, но и за то, что это твое дитя? Ты сможешь полюбить его самого по себе? На одних давних мечтах и короткой вспышке любви далеко не уедешь – ты точно готова, Мавуика? Да, отвечает она себе, не задумываясь. ...наверно, добавляет тише немногим после. Это ее единственный шанс – но ей страшно – но она хотела семью – но она и без того живет на автопилоте, и если у нее забрать ее архонтскую рутину, она рассыпется – и сейчас не время, сейчас совсем не время, Бездна побеждена лишь локально, и неизбежная война Снежной и всего Тейвата вслед за ней с Селестией все еще висит лезвием фонтейнской гильотины над шеей – но она хочет этого ребенка- … …признается себе тихо – я не знаю. Мавуика смотрит на разложенное перед собой на столе поле «Театра», на частично выставленные на доску фигурки – и понимает, что играть ей уже совсем не хочется. Ей немного стыдно перед так рвавшейся показать ей игру Люмин. Ей немного тоскливо и неуютно. Ей немного хочется уйти в свою комнату, завернуться в расшитый узорами Потомков Крон плед, как в детстве, и отгоревать свое одиночество с собой наедине. Мавуика встречается взглядами с Люмин. Путешественница кривит уголки губ в подобии невеселой извиняющейся улыбки и чуть горбится, бесшумно выдыхая. – ...давай просто чай попьем, – глухо предлагает она. Мавуика кивает. --- Мавуика смотрит на удивительно загроможденный бумагами стол — со времен войны такого завала на нем, наверно, не видела. Бумаги, составленные в несколько стопок различной высоты, чернильница и еще один лист с положенной на него перьевой ручкой молча взирают на нее в ответ. – А вот это вот все – это?.. – стоящая за правым плечом Шилонен, пришедшая навестить подругу, неопределенно обводит рукой горы на столешнице. – Скопированные из свитков кусочки исторических свидетельств о предыдущих Архонтах, – поясняет женщина, – Ситлали пустила нас с Люмин и Паймон в архивы, и мы несколько дней сидели вчетвером и перебирали все свитки, касавшиеся правителей Натлана, заведших семьи во время правления. Все, что ты сейчас видишь перед собой – это все переписано нашими руками, и это все упоминания семейной жизни Архонтов, которые мы смогли найти. Мы записывали имя Архонта, года правления, сколько было детей, сколько раз был в отношениях, из какого племени, кратко описывали общественные настроения и общую обстановку в стране в тот момент времени, потом отсортировывали записи в одну из групп. – Ты заставила людей конспектировать всю историю Натлана, – сухо подытоживает, поджав губы, кузнец. Мавуика хочет было возразить – не всю! Не каждый Архонт заводил семью во время правления! – но потом вспоминает, что для того, чтобы законспектировать нужные эпизоды истории, прочитать все равно приходится абсолютно все, и с виноватой улыбкой жмет плечами. – Ситлали приказала позвать их на помощь. Я честно собиралась заняться этим сама – учитывая мою память земли, благодаря которой я сразу знаю, что искать, дело пошло бы быстро – но Ситли заупрямилась и сказала, что одну меня она в архивы не пустит. Это была очень здравая идея, стоит признать: вчетвером мы управились за две недели, в то время как в одиночку я бы сидела там месяц-полтора, а столько времени на одно лишь безвылазное сидение в горах свитков у меня нет. Шилонен очень шумно вздыхает и показательно упирает руки в бока, медленно осуждающе моргая на извиняющеся улыбнувшуюся ей богиню. Цокает языком, покачав головой. – И как вы свои конспекты расфасовывали? – она берет верхний лист с ближайшей к себе стопки и задумчиво просматривает записи; краем глаза Мавуика замечает мелкие-мелкие и сплошняком печатные буквы – Люмин писала. – Сначала мы их разобрали по «двое родителей» и «родитель-одиночка», – она показывает сперва на левую половину стопок, затем на правую, и вторая выглядит пониже первой, – потом каждую разделили на «остался править» и «передал престол». – А вот эти три? – кузнец тычет пальцем в стоящие отдельно от остальных четырех в гордом одиночестве стопки. – «Отдали на воспитание», «Беременность прервана», «Ребенок, мать или оба умерли при беременности, в родах или в первых год после». Шилонен нечитаемо угукает. Кладет лист обратно. Мавуика окидывает взглядом конспекты и тихонько вздыхает, а затем садится за стол; она слышит, как проминается ее кровать под оккупировавшей ее девушкой. Богиня берет ручку, отвинчивает крышку баночки и макает кончик в чернила, проводит им по краю горлышка, снимая лишнюю жидкость, но пока не заносит над бумагой – она планировала разделить повернутый горизонтально лист пополам на «плюсы» и «минусы», но формулировка нравится ей все меньше. Нет, это не «плюсы» и «минусы», это… Она постукивает пальцем по столу. Шилонен молча наблюдает за мыслительным процессом, сняв туфли и скрестив ноги. В итоге Архонт пишет слева «за», справа «против» и проводит вертикальную черту ровно посередине. Вот. Так-то лучше. – Итак, – женщина облизывает губы, – аргументы «за» и аргументы «против». Шилонен, разрешишь поэксплуатировать тебя в качестве той твоей игрушки тепетлизаврика на столе? – Эксплуатируй, – дает отмашку, фыркнув, оцелот. – Спасибо, – коротко кивает Мавуика. Идею с игрушкой на рабочем столе, которой можно рассказать свои проблемы и ступоры и в процессе найти ошибку, придумала не Шилонен – подобное кузнецы, инженеры, писатели и все творческие люди на свете практиковали еще пять столетий назад – но именно пришествие подруги напомнило Архонту об этой замечательной практике, – так вот. Аргументы «за» и аргументы «против». Будем делать следующим образом: сначала пишется аргумент, а затем через стрелочку записывается контраргумент – и так будет и с «за», и с «против» во избежание пристрастности и нечестного суда. Комментарии и контраргументы с твоей стороны ожидаются и приветствуются. Я начну с аргументов «против», потому что там я знаю, что писать. Сбоку слышится невеселый смешок, вторящий точно такой же внутренней усмешке. Мавуика черкает цифру «один», быстро записывает утверждение и ставит после точки стрелку. – Аргумент раз: с большой вероятностью мне придется оставить архонтство, – женщина откидывается на спинку стула и чуть постукивает по полу ногой, а затем склоняется над столом обратно и пишет на следующей строке с небольшим отступом единицу, точку и еще одну единицу, – так, добавлю сюда пояснения для себя: во-первых, обе мамины беременности протекали тяжело, и, насколько мне рассказывали, бабушкины тоже, что означает потенциальную наследственность; хоть моих медицинских знаний для точного утверждения недостаточно, это все равно стоит отметить, как закономерность. Когда все силы организма уходят на то, чтобы не умереть самому и не убить плод, полностью отдавать себя Натлану у меня физически не выйдет, а работа без полной отдачи – это не работа. – Никто не будет ожидать от тебя полной отдачи, – тут же парирует Шилонен, – все взрослые хотя бы примерно представляют, как тяжело дается беременность. Перераспредели нагрузку на советников, это, на секунду, их работа – помогать тебе. Мавуика пару секунд молчит, обдумывая сказанное, потом хмыкает и дописывает через стрелочку к подпункту озвученную мысль. – Во-вторых, – на новой строке появляются единица и двойка через точку, – как показала статистика, – женщина кивает в сторону более высокой стопки записей по правую руку от себя, – Архонты, оставшиеся родителями-одиночками, куда чаще уходили с поста, чем оставались править. Также стоит отметить, что чаще в ситуации родителей-одиночек оставались матери, и самая частая причина – смерть супруга на войне с Бездной. Она грустно хмыкает. – Я попала в абсолютное большинство. Редкий момент, когда мне повезло не выделиться из толпы. – Редкостное везение, – язвит с извечно каменным лицом Шилонен. – Редчайшее, – тяжело вздыхает в согласии Мавуика. – Тот факт, что так исторически сложилось, не говорит о том, что так будет и с тобой, – девушка расплетает ноги, складывает их в «бабочку» и кладет кончик хвоста на ступни, подавшись вперед, – исторически ни один Архонт Бездну окончательно не побеждал – а что у нас произошло почти треть года назад? – Исторически никто также не составлял план длиной в пятьсот лет, – парирует Архонт, – но зато много кто заводил детей. Есть множество прецедентов людей в ровно моей ситуации, так что… тут другое. Несмотря на все, я все еще такой же человек, как и остальные. Каждый Архонт до меня являлся исключительной личностью, но список покинувших пост по беременности при этом не пуст. – А вернувшиеся есть? Женщина щурится на лист, вспоминая. – Были случаи, – кивает она. – Вот, – жмет плечами Шилонен, – при желании, когда мелкий подрастет, ты сможешь снова выиграть Паломничество и вернуться на трон. Ты себя давным-давно зарекомендовала как отличную правительницу, силы тебе тем более не занимать, так что возражать против твоей кандидатуры вряд ли кто будет. Мавуика, подумав, записывает это после стрелочки. Внутренний голос, твердящий ей о том, что да, ты вернешься, но на несколько лет все равно придется отдать бразды правления другому человеку, а для падения страны под напором Бездны или любого другого сильного чудовища достаточно пары недель, это не затыкает. Архонт перечитывает написанные пункты. Поскольку новых подпунктов с объяснениями аргумента не возникает, она на новой строке без отступа ставит цифру «два». – Аргумент номер два: это может привести к напряженности в дипломатических отношениях со Снежной, – записывает она, – тут я сразу могу привести контраргумент: как мне сообщили, Царица очень мало обращает внимание на личную жизнь Предвестников, пока те выполняют свою работу. Но вот насколько именно велико ее терпение и невмешательство, особенно учитывая, что я не просто какая-то иностранка, с которой один из ее подчиненных закрутил роман, а целый Архонт, да еще и не отдавшая свой гнозис – уже другой вопрос. – Мне кажется, что ее твоя беременность в плане «не мешает Предвестнику выполнять свой долг» волновать по понятным причинам вообще не должна, – кисло замечает Шилонен. Мавуика, сглотнув и поджав губы, кивает. Ниже первого подпункта, под которым значился «моя ситуация особенная, так как я Архонт», она пишет два-точка-два. – Кроме проблемы с выполнением долга, может возникнуть проблема с самим ребенком, – проговаривает богиня и постукивает ручкой по губам, думая, как лучше сформулировать дальнейшую мысль. – Боишься, что Фатуи могут забрать его? – Звучит абсурдно, знаю, но чем Бездна не шутит, – безрадостно соглашается с подсказкой Мавуика, – это ведь не только мой ребенок, но и Траина тоже. Я плохо знаю снежнянский менталитет в вопросах деления детей и то, есть ли какой-то узаконенный список действий на случай обнаружения внебрачных детей Предвестников, так что… так что да. При планировании необходимо учитывать все возможные исходы, включая самые худшие, самые глупые и самые невероятные. В лучшем случае никаких подобных законов просто нет. Если встанет вопрос алиментов, то я просто откажусь, чтобы не морочиться самой и не усложнять жизнь другой стороне. Если потребуют посещение или переезд… – То пусть попытаются прорваться через весь Натлан, который за тебя грудью встанет, – мрачно усмехается кузнец. – Это часть еще одной проблемы, – Архонт записывает третий пункт, пока Шилонен на фоне бурчит себе под нос, что она вообще-то это для ободрения сказала, а не для того, чтобы вогнать в еще большую тоску, – за мной могут прийти другие Предвестники. Люмин уже вызвалась жить безвылазно в Натлане на время моей беременности, но я не хочу, чтобы другие жертвовали собой или подставлялись под удар ради меня одной. – Тогда – извини, Мавуика, но ты не в той нации родилась, – просто хмыкает оцелот, – «никто не сражается один» мы учим раньше собственного имени. В том, что как минимум Ситлали и я будем охранять тебя, как зеницу ока, можешь даже не сомневаться – и остальные тоже мигом подключатся, если только учуют, что тебе грозит опасность. А про то, что мы обязательно пожертвуем собой – слушай, я даже немного оскорблена. Мы ветераны войны с Бездной, Мавуика! Я знаю, что Предвестники ужасно сильны, но у тебя тоже есть как минимум шесть сильнейших воинов всех племен, и не забывай, что с нами Тумайни – тебе ли не знать, как важен боевой дух в сражениях и как сильно этот самый дух Люмин поднимает одним своим присутствием – и не забывай, что воплощения Вайоб тоже умеют сражаться. Хранительницы племен встанут на нашу защиту, если чужаки посмеют на нас напасть. ...действительно, моргает молча женщина. Корни белого древа пронизывают весь мир, слушая, запоминая, накапливая, и по ту сторону Изнанки наверняка должны чувствоваться особенно мощные выплески силы – значит, если Мавуика ввяжется в бой не на жизнь, а на смерть, Царство Ночи это почувствует разорванными и сожженными в угли артериями земли; воплощения Вайоб встречаются повсеместно, обитая у больших камней и старых святилищ, и хотя бы одно из них точно ощутит колебания энергии и отправится наказать нарушителя спокойствия. Дышать становится самую малость легче. Мавуика дописывает пару предложений через стрелку. Смотрит на исписанный до середины листа правый столбец и на девственно чистый левый. Поднимает глаза на рассортированные стопки бумаг перед собой. Переводит взгляд в окно, на улицу, на небо. С такого ракурса не видно, но… Женщина, тихо выдохнув, ставит цифру четыре и пишет последний мучающий ее аргумент. Сбоку вопросительно хмыкает Шилонен. – Селестия и Орден Бездны, – негромко поясняет богиня и чувствует на себе настороженный взгляд из-под нахмуренных бровей, – мы победили Бездну, но это лишь одна беда из трех. Снежная готовится к войне с Селестией уже который год, и судя по тому, что происходит в последние пять лет, подготовка вышла на финишную прямую. Совсем скоро нас может захлестнуть пожар второго Катаклизма. И Орден Бездны… он не предпринимал пока никаких попыток прямого нападения, но на его точечные вылазки нельзя закрывать глаза – выпустить из поля внимания орден монстров, способных одурманить дракона, изменять память людей и планирующих что-то сделать с артериями земли, равносильно смерти от их рук. В этот раз Шилонен молчит, задумчиво – встревоженно – опустив глаза. Мавуика молчит тоже. И все так же без слов дописывает к «Селестия, Орден Бездны» третьего врага. В конце концов – что означает «победить Бездну»? Бездна – это не единое существо, не организация и не королевство; Бездна – это мир. Энергия. Антипод всего хорошего, антагонистичная Тейвату сила, ненавидящая его, чуждая ему; быть может, даже не ненавидящая – ненавидит ли хищник свою добычу? Ненавидит ли болезнь своего носителя? Что означает «победить Бездну»? Убить Госойтота? Уничтожить все ее армии монстров, которые она бросит на тебя? Если Бездна – это мир, то что означает уничтожить мир? Расколоть его ядро, чем бы оно ни было? Стереть его в порошок, схлопнуть в единственную точку, вернув в самое начало времен, или расширить его до такого состояния, что ни у какого тела не останется энергии на взаимодействие с другим, вызвав тепловую смерть? Как бы то ни было – победить Бездну означает уничтожить ее, а максимум, что Натлан сделал – отбросил. Показал себя слишком сильной и брыкающейся добычей, заставив хищника потерять к нему интерес – не потому, что ему, хищнику, грозила смертельная опасность, нет; лишь потому, что охота на Натлан, как оказалось, затребует больше энергии, чем даст его пожирание. Они не спасли от Бездны другие регионы. Даже самих себя они едва ли от нее спасли. Она в любой момент может прорваться в Мондштадте, в Снежной, в Фонтейне, да даже в Сумеру, пусть он и очищен от запретного знания! Война с Бездной бесконечна. Бездна – это мир, а как победить мир? Мавуика втягивает носом воздух и подпирает рукой лоб, жмурясь. Она не говорит ни слова о том, что ей все больше кажется, что ее план оказался практически бесполезен – да, Натлан – на сейчас – спасен, и Царство Ночи крепко, как никогда, но Бездна не побеждена, Бездна просто отступила, потому что захотела отступить, решила – ладно, живи, раз брыкаешься, не буду тебя пока есть, радуйся своему бесполезному плану – хотя какой план здесь мог вообще оказаться полезен; она не говорит ни слова о том, как глухое отчаяние тянет холодом, набросив аркан на голову и под ребрами, и тянет, и тянет к земле, в едкую фиолетовую грязь; она не говорит ни слова о том, как иногда, улегшись грудью на стол, она смотрит в окно и думает, что Тейват совершенно безнадежен, что они все доживают его последние годы, и по-детски ненавидит Люмин за то, что та рассказала ей все, что знала о Бездне – как же беззаботно ей раньше жилось, когда она еще верила, что Бездну действительно можно победить силами одного народа – но ведь все, что может быть разрушено правдой, должно быть ею разрушено, не так ли? Мавуика ничего этого не говорит. Только жмурится чуть сильнее. – У нас есть Люмин, – наконец предлагает кузнец, и на этот раз в ее голосе от былой уверенности и ленивой беззлобной язвительности звучат лишь дотлевающие отголоски, – она участвовала в спасении пяти наций до нас и помогала спасти нашу. Я, честно говоря, давно уже уверилась, что для нее нет ничего физически невозможного. Тумайни не зря означает «надежда». Надежда бывает ложной, проглатывает Архонт. Ложная надежда ведет лишь к погибели. Но за неимением лучшего контраргумента она через стрелочку отрешенно пишет «Люмин». Смотрит на получившийся список. Потом на стопки листов перед собой – потом на ту, в которую сложены досье ее умерших в родах или потерявших ребенка предшественниц. Гнозис может взбунтоваться. Плод может не выдержать циркулирующей по телу концентрированной энергии пиро. Ее собственное тело может не выдержать и сдаться взбеленившейся стихии в последний момент. Такие случаи редкость, определенно, но внутренний голос пугливо нашептывает – если что-то произошло однажды, оно может произойти снова; к тому же, отец ребенка – не обычный натланец, а проклятый Селестией каэнриец, и кто знает – вдруг проклятие падет и на ребенка тоже, пусть он и родился пятьсот лет с Катаклизма спустя? Вдруг божественная сила, скрепляющая иномирные останки и драконью кровь воедино, прореагирует с божественным же проклятием и взорвется? Вдруг, вдруг, вдруг – в голове перешептываются какофонией десятки самых разных «вдруг», и Мавуика измученно трет большим пальцем висок. Дописывает – теперь уже точно последним пунктом – «я могу умереть». Ставит стрелочку. Смотрит. – Что там? – негромко окликает ее Шилонен. – Я могу-.. могут начаться осложнения, – женщина снова поднимает глаза на досье погибших, – неизвестно, как гнозис среагирует на проклятую кровь. Даже без проклятия Селестии – были случаи, когда избыток силы пиро оказывался губительным для матери или плода. Оцелот молча смотрит куда-то в сторону. Спускает ноги на пол. Опирается локтями на колени. – Осложнения могут начаться при любой беременности, – тихо замечает она, не возвращая взгляд на подругу, – человеческое тело стойкое настолько же, насколько хрупкое – как любой слишком сложный механизм. Но я думаю, что в Натлане точно найдутся лекари, умеющие с таким справляться, а если что-то пойдет не так из-за гнозиса или проклятий… может быть, поможет Ситлали. Не знаю, как. Хотя бы найдет среди соплеменников подходящего врача. Тоже вариант. Мавуика дописывает после стрелочки «Ситлали может помочь». Она перечитывает получившийся список: про архонтство – есть, про Снежную – есть, про Селестию, Бездну и Орден – есть, про Предвестников – есть, про осложнения и возможную смерть – есть. Потом смотрит на список аргументов «за», настолько же пустой на бумаге, как и в голове. Боги, без толики веселья смеется сама над собой Мавуика, как же тяжело планировать что-то, не связанное с войной. Подумав, она все-таки – пусть и не слишком уверенно – ставит цифру «один» и пишет: у меня не будет второго шанса. Дописывает через стрелочку – она не имеет права так рисковать. В голове всплывают недавние слова Люмин о редком случае, когда лучше жалеть о несделанном, чем о содеянном, и о двух потенциально поломанных жизнях; нельзя, Мавуика, не рискуй, ты же лидер, ты же знаешь, когда можно идти ва-банк, а когда необходимо осторожничать. Ну да, у тебя не будет семьи. Но ты разве такая единственная, выбравшая между собой и долгом не себя – да и возможно ли вовсе выбрать иначе? От тебя зависит столько жизней, от тебя зависит весь Натлан, что твои хотелки против желаний и нужд целой страны? И может быть, она на самом деле просто жаждущая власти эгоистка, прикрывающаяся красивыми словами о долге и ответственности, может быть, она просто не хочет терять статус и влияние, к которым привыкла, может быть – может быть; но даже отставляя в сторону Натлан, как ты можешь в нынешние времена гарантировать своему ребенку безопасность и хорошую жизнь? А если грянет война с Селестией? А если придет Орден Бездны? А если придет опасность из-за небесной завесы? А если ребенок родится проклятым и превратится в хиличурла? Если умрет через день, неделю, месяц? А если- если – – Мавуика, что там? Мавуика моргает. Втягивает носом воздух. Выдыхает, прикрыв глаза. Открывает. Смотрит на сиротливую запись в левом столбце. Так выходит, что оставлять ребенка причин никаких объективных нет – пять пунктов против одного; все, Мавуика, выдохни, радуйся, ты можешь с чистой совестью вернуться к своей прежней жизни, и никто ничего не узнает, и никому ничего не придется объяснять – сам по себе аборт не позор, ничуть, просто все окружающие обстоятельства – и от кого, и когда, и как – вот они все делают хуже; если бы не от Траина, если бы она не была Архонтом, если бы не висел над шеей меч воен с Селестией и Орденом, если бы, если бы – но это был бы совсем другой мир, а здесь – здесь от Траина, и она Архонт Натлана, и до войны Снежной с небесами осталась едва ли пара лет, а значит, не надо оно ей; боги, да будто бы это вовсе единственный шанс стать матерью! В Натлане, к несчастью, столько сирот, и спутника жизни она себе тоже снова найдет, если захочет – и, в общем-то, значит, все решено, да? Прерывать, тут и думать нечего, посмотри, сколько бед ты избежишь – но внутри все стягивается до боли: нет. Хочу оставить. Хочу. Мавуика различает, как сквозь пелену, скрип матраса и мягкие-мягкие, намеренно чуть шуршащие, чтобы быть слышимыми, шаги, и рядом с ней встают, прижавшись к ее правой руке плечом; Шилонен наклоняется, ничего не говоря, изучает лист. Мавуика тоже молчит. – Сомневаешься, – понимающе больше констатирует, чем спрашивает, Шилонен, мягко касаясь хвостом чужой ноги. Женщина согласно жмет плечами, выдавив из себя кисло-горькую полуухмылку. – Тогда давай так: ты хочешь этого ребенка? – Хочу, – выпаливает быстрее, чем мозг успевает включить рациональность и остановить язык, Мавуика, – но… Она беспомощно проводит рукой над полностью исписанной правой половиной листа, мол, сама посмотри. Как она может не хотеть? Она всегда втихаря, втайне даже от собственного разума, извечно напоминавшего ей, что она не доживет, мечтала о том, что однажды, когда война закончится, заведет семью. И она любила Траина – даже сама удивлялась, как быстро они намертво срослись друг с другом, как неприязнь и вражда сменились сочувствием и доверием, а от доверия до любви лишь один прыжок в пустоту; хотя, право слово, чему здесь удивляться? Воинская связь рождается быстро и остается навечно – что-то про стрессовые ситуации и боль, которую знаете только вы, что-то про адреналин, про риск для жизни… (...она глухо горьковато смеется, глядя в темно-лазурные волны мирного океана – восстановления в племени Народа Родников почти завершены, и она разрешает себе маленькую передышку на то, чтобы постоять в полночь в теплой воде по щиколотку и поглазеть на качающиеся на ряби звезды. Капитано рядом – без плаща, с закатанными по колено штанами, с прижатым к боку шлемом – племя уже давно крепко спит, никто лишнего не увидит, Мавуика нашла его на относительно далеком от цивилизации куске побережья – вопросительно хмыкает. – Да так, вспомнилось, – качает головой женщина, вдыхая полной грудью мокрый соленый воздух – октябрь-ноябрь у метцли считается началом бархатного сезона, самым благоприятным для туризма временем, жара уже спала, но еще не слишком прохладно, как в январе; погода стоит просто райская. Если бы не Бездна, Архонт бы погостила здесь два-три денька, бездумно бултыхаясь в источниках и катаясь с Муалани – если бы, если бы… – первое Паломничество, когда я попала на Войны Ночных Дозорных. Сколько мне тогда было… тринадцать, что ли? Или двенадцать даже? Нет, в двенадцать я только Имя получила, на тогдашнем Паломничестве я совершенно позорно вылетела в командном этапе. Тринадцать, значит. – Ваши дети слишком рано начинают воевать, – недовольно-встревоженно щурится Предвестник. – Если это тебя успокоит, то меня – победительницу, между прочим! – ровно поэтому почти не пустили, – смеется негромко Мавуика, – но я не сдалась и для доказательства силы вызвала тогдашнего Архонта на дуэль. Проиграла, конечно же, но далеко не всухую, и меня пришлось допустить к Войнам. Но это все лирическое отступление. Со мною в команде тогда были двое летучих наездников из Клана Цветочного Пера, один был ветераном Войн со стажем чуть ли не в мою жизнь, второй дебютировал только в прошлом году – до этого он даже не участвовал, хоть и давным-давно получил свое Древнее Имя. Предпочитал в одиночку патрулировать границу с Очканатланом, пока все развлекались, но тогдашний вождь его все-таки вынудил записаться в команду – так в итоге они познакомились и сошлись. Они меня, девчонку, тут же под свое крыло взяли. А я уже даже не помню их имена... Она тоскливо улыбается обнимающему ее за ноги океану. – Мне все ребята говорили, что как же мне повезло, что я с ними в команде, – женщина складывает руки за спиной, сцепляя пальцы в замок. Легкий порыв ветра встрепывает челку, и пара волосков шаловливо цепляются за ресницы – приходится поправить, чтобы не щекотались и не кололись, – они считались непобедимыми. Они и были непобедимыми. На их первых Войнах никто из команды не погиб, а они сами даже ранены не были – и не потому, что отсиживались, нет, они бились с Бездной на передовой, убили больше монстров, чем остальные трое – просто вот настолько они оказались вдвоем хороши. Причем тот из них, который ветеран, погиб на своих первых Войнах, а его кукузавр был так сильно ранен в крыло, что пришлось по возвращении ампутировать часть и делать протез, и потом он и его завриан тоже много раз получали небольшие ранения, но когда на Войны пришел второй из их пары – все. Ни единой травмы. Сработались, как единый организм, и стали непобедимыми. Я тоже считала себя счастливицей, что мне доведется сражаться с ними плечом к плечу. Я уже знала, что Войны – это не шутки. Я видела папины раны и шрамы, я видела, как мои друзья и их родня сидели у коек восстанавливавшихся после воскрешения воинов, я уже тогда собиралась стать Архонтом и как-нибудь – тогда еще не знала, как – привести Натлан к окончательной победе над Бездной, но… Мавуика ведет плечом. – Но все дети Натлана мечтают о славе и битве, – заканчивает за нее мужчина, – даже зная, что этому сопутствует. – Не все! – с усмешкой поправляет его богиня; Предвестник беззлобно усмехается в ответ, – в Натлане есть место всем, не только воинам. Но ты прав, многие мечтают. Я мечтала. Была на седьмом небе от счастья, что буду сражаться с такими легендами, как эти двое. Они и людьми были очень хорошими – старший, как сейчас помню, был ужасный болтун, душа компании; смеялся, шутил со всеми, пел, а еще отлично танцевал, даже немного меня научил за тот вечер – нет, сейчас уже не станцую, ни единого движения не помню. А его напарник молчал в основном – зато он мастерски играл на окарине и на глиняных свистульках. И любил теплый сок с травами, на манер мондштадтского вина. Когда я шла с ними в бой, я ничего не боялась. Я знала, что не умру. Знала, что вернусь. Как же иначе... Она замолкает – дыхание застревает в горле комком. Капитано не торопит, лишь бессловесно глядя в перешептывающиеся друг с дружкой волны. Теплый ветер обнимает за плечи и ныряет под волосы, гладит по шее, встрепывает пряди, переливающиеся глухим огнем от текущего по телу пиро. Мавуика беззвучно берет дыхание – но слова не выталкиваются из сдавленной глотки. Глаза немного жжет. – Тогда я впервые узнала, что даже победа не гарантирует стопроцентно возвращение – что Бездна нарушает все правила, только дай ей шанс, – шепот выходит самую-самую предательскую малость слишком сиплым – и внутри она снова та шокированная, мелко-мелко трясущаяся девчонка, до боли в и без того порванных и растянутых мышцах сжимающая воткнутый в землю двуручный меч, и вокруг снова разливается Ода Воскресения, и Архонт вновь объявляет во всеуслышание – мне не удалось найти погибшего в Царстве Ночи – и в ушах вновь звенит тишина после его слов, снова муравьями по телу ползут испуганные шепотки, снова – удар сердца – и выживший из их пары шепчет, а потом и кричит – он больше не вернется, – в последнем бою старший из наездников был ранен и попал под контроль Бездны. Атаковал своих. Второму… ему пришлось сбить друга с кукузавра прямиком в пропасть, чтобы защитить нас. Его Древнее Имя он спасти не смог. Женщина зябко обнимает себя за локти. Поджимает губы в кривом подобии невеселой ухмылки. Чувствует взгляд Капитано на себе. Не оборачивается. Сглатывает. – Выживший больше на Паломничество ни разу в жизни не ходил. И между ними – вновь тишина, шелестящая звездными волнами по ногам, немного тоскливая, по-странному уютная, и ветер подхватывает соленые капли с гребней и бросает на ноги, как разыгравшийся малыш. Мавуика прикрывает глаза, втягивает воздух ртом – и ей снова тринадцать, и на улице снова август, ласковый и лишь самую малость душный, из расселины тянет рекой, Стадион светится, пахнет пряностями и смеется-поет-звенит; Хини, совсем еще малышка, пристает с расспросами к пятому члену их отряда Дозорных, такому же, как Мавуика, новичку Войн, такому же восторженному желторотому птенцу, которого его сокомандники с первого этапа треплют по волосам и шепчут на ухо – девушке своей цветы подарить не забудь, когда вернешься, а то ты ж тормоз страшный, уведут ее у тебя – и парень краснеет, как пепельник, отпихивается от старших товарищей локтями и неловко смеется на очередное малышкино «почему». Сидящий рядом папа уже встает, чтобы забрать Хини от взрослых, но парнишка тут же мотает головой – не-не-не, все хорошо, она нам не мешает, вот если бы еще эти двое великовозрастных оболтусов- – и ойкает, когда его небольно тягают за ухо. Мама что-то втолковывает правой руке капитана их команды, старшему из наездников – кажется, они знают друг друга, и он ей чуть ли не жизнью клянется, что мы вернемся живыми, конечно же мы вернемся живыми, и конечно же я прослежу за нашими двумя слетками; предпоследний член отряда, молодая девушка, уже давно пустилась в пляс, оставив народ развлекаться самим, а Мавуика – а Мавуика пододвигает стул поближе к летучим наездникам, но не с маминой стороны, а там, где сидит второй из них, их молчаливый командир – синяя лента, подхватывающая длинные черные кудри, переливается в свете флогистоновых кристаллов, когда он поворачивает голову к девчушке и, заметив ее заинтересованно-жадный взгляд, направленный на притягательно пахнущую кружку, с вопросительным хмыканьем протягивает намешанный им самим травяной напиток – и она уже не помнит его голоса, но помнит, что он сказал, что там ни грамма спирта. И не наврал. И на улице снова август, жгуче-солнечный, жаркий даже вечером, и кругом трещат костры, льется музыка, звенят голоса; и Мавуика, уже девушка, новокоронованное Солнце, выскальзывает из празднующей толпы и отходит чуть поодаль, в древесную тень, под колышущиеся на нежном ветру ленты – и он, ее первый боевой товарищ, сидит там, и у его ног стоит лишняя кружка с тем самым чем-то черно-бордовым и пряным внутри, и оба его кукузавра свернулись в шарики подле него, утомившись от жары – но стоит только Архонту подойти, как все трое вскидывают головы, и птицы радостно клекочут, приветствуя ее, а мужчина устало улыбается. Мавуика различает росчерки новых морщин, белесые полоски шрамов, которых не было тогда, старую седую прядь и новые серебристые проблески, и синяя лента истерлась с годами – но Мавуика все равно, как та восторженная тринадцатилетняя девчонка, скалится, завидев знакомое лицо, и ускоряет шаг. Сок с травами все такой же теплый, как тогда, и заврианья пара все так же требовательно тычется клювом в щеки, выпрашивая поглаживания по шее. Перед тем, как девушка возвращается на праздник, наездник вручает ей самодельную свистульку – кукузавра с багрово-красным, как огонь Священного Пламени, пять столетий спустя его пожравший, левым крылом. ...ей слышится, как ее зовут. Мавуика оборачивается. Она с трудом читает лицо Капитано, но ей кажется – кажется – что он улыбается. – Тот летучий наездник – он выжил. Мавуика моргает. – Выжил? – переспрашивает она неверяще – сама не замечает, как оказывается на два шага ближе положенного, задержав дыхание. – Мы нашли его на севере Нод-Края три года спустя со смерти Пиро Архонта и ее шести героев, – кивает Капитано со все той же легкой-легкой – теплой? нежной? женщина не рискует додумывать – улыбкой – и если излишняя близость богини его и смутила, то он успешно этого не показывает, – как оказалось, он провел в Бездне несколько лет, прежде чем смог выбраться, и его Древнее Имя тоже нашлось при нем. Но даже когда ему удалось спастись, он не захотел возвращаться домой. Он считал себя предателем. Недостойным титула летучего наездника после того, как он поддался шепоту Бездны и ее обещаниям конца бессмысленной борьбы. Мавуику мелко-мелко потряхивает. Губы сами расплываются в – нервной? счастливой? – улыбке. – ...Семеро, так вот что произошло, – шепчет она, а смешки сами рвутся из груди; женщина обхватывает себя за локти, отворачивается куда-то в океан, скалится неизвестно кому и чему, – так вот что!.. его напарник скорбел по нему все эти годы, не вернулся ни разу на Паломничество – ноги его на Стадионе с тех пор больше не было, никого себе не нашел, так и продолжил патрулировать границу с Очканатланом и терроризировать монстров, каких встречал, а он – а он сидел в Нод-Крае, потому что думал, что он всех предал, что это он сам поддался Бездне, а что не Бездна его зачаровала… в мое время в Натлане были некоторые странные понятия о том, что считается предательством, а что нет, но это – это же чистой воды гипноз, как он не... Она вновь вскидывает голову и смотрит Капитано в глаза – и молит: – Скажи мне, что вы его вернули. Скажи мне, что они встретились. И когда Предвестник коротко кивает, целая скала сваливается с груди. Дыхание выходит с дрожью. Скулы ноют. – Мы довели его до границы Клана Цветочного Пера и убедились, что соплеменники не убили его на месте. В отряде патрульных, который нас встретил, был летучий наездник с двумя кукузаврами- – -и у одного из них было протезированное крыло? Капитано кивает вновь. Мавуику запоздало обжигает по шее стыд за то, что она перебила человека, но он тут же глушится колотящимся в эйфории сердцем. Она закрывает лицо ладонями и, не выдержав, смеется, жмурясь от детского счастья, пока в груди расплетается, переставая болеть, древний-древний узелок, о котором она почти позабыла; и от невозможной смеси тоски, беззубой злости и заглушающей все радости нутро стягивается, сжимается, ноет, но это сладкая, приятная душе боль, как после отличной тренировки или славной выигранной битвы, и богиня выдыхает: – Спасибо. Предвестник смотрит на нее молча и лишь качает головой. – Не благодари меня, Мавуика. И она уже открывает рот, чтобы возразить – как она может не благодарить его после того, как он принес ей, пусть и пятьсот лет спустя, такую прекрасную весть, как он рассказал ей, что ее первые боевые товарищи на самом деле все выжили, что первая в ее жизни трагедия превратилась в сказку со счастливым концом, пусть уже и не на ее глазах – но – то ли серебристый свет луны так падает на затянутое селестинским проклятием лицо, на черно-синие губы, на устало – ласково? – полуприкрытые глаза, то ли у Мавуики от столь позднего часа уже зрение плывет, то ли ей чудится, а может – а может нет – но она видит, как Капитано ей улыбается, и в голове так ужасно не вовремя всплывает смех погибшего – нет, выжившего, выжившего! – наездника: Мав, слеток ты желторотый, запомни, что хватит одной только лишней улыбки, одного лишнего совместно пережитого боя, который нельзя было пережить, одного убитого монстра, подкрадывавшегося к тебе со спины, хватит совсем чуть-чуть, чтобы пропасть с концами – запомни, тепло смеется он, пока его напарник сидит вплотную к нему, обнятый за плечо, и сонливо косится в притворном неодобрении на болтливого летуна – Семеро, думает Мавуика, когда у нее ни с того ни с сего перехватывает дыхание, Семеро, ты был прав. Одной почудившейся улыбки хватит за глаза.) ...что-то про опасность для жизни, про адреналин, про пережитые вдвоем бои, которые нельзя было пережить – что-то про боль, которую знаете только вы, про жертвы и муку, которую только вы можете понять. Что-то про украденные на победных пирах поцелуи, про которые твои одноотрядцы тактично притворяются, что не заметили. Что-то про нежно-теплые осенние ночи и их шуршащую океаном или молчащую опустевшей комнатой тишину, когда время течет медленнее обычного, когда хочется спать, но не хочется ложиться; что-то про жажду сжать всю жизнь в оставшиеся ей жалкие три месяца и граничащую с помешательством безбашенность, вытекающую из этого неисполнимого приказа. Конечно, она хочет этого ребенка. Она любила – любит до сих пор Траина, и ее наивная, верящая в сказки и извечное долго и счастливо часть уже выбирает имена и тихонько хихикает, что у них будет самый-самый красивый на свете малыш – рыжий, голубоглазый, как огонь, вода и звезды, как сам Натлан – но... – Вот и весь ответ, – невозмутимо говорит Шилонен. ...но. Мавуика хмурится и снова показывает ладонью на пять пунктов «против». Кузнец со все той же невозмутимостью последовательно тычет пальцем в каждую стрелочку. – Ребенка племенем растят, помнишь? – девушка кладет подруге руку на плечо и чуть наклоняется, чтобы посмотреть в глаза – Архонт послушно поднимает голову и встречается с ней взглядом, – и никто не сражается один. Одна ты с этим всем не справишься, с этим я даже спорить не стану, но ты не одна. У тебя в одном только клубе поддержки- – Клуб поддержки? – не выдержав, фырчит неверяще женщина. – И вправления мозгов по поводу желания взвалить все свои невзгоды на себя одну, – добавляет без запинки Шилонен, от чего Мавуика только вновь хихикает и чуть-чуть улыбается – искренне, – так вот, в одном только твоем клубе поддержки и вправления твоих мозгов уже состоит четыре человека. Потом идут шесть героев. Потом идет весь Натлан. Против Селестии и Ордена сражаться будем не только мы и Снежная – против Селестии, может быть, сражаться даже не придется, если Люмин вновь совершит чудо, а если все так придется – ну, значит, вперед и с песней, будто бы Натлан впервые бьется со врагом, многократно превосходящим его по силам. Со всем, что в списке «против», мы сможем справиться всей толпой. Если ты именно что не хочешь этого ребенка – тогда у меня к тебе ни единого больше вопроса нет, но если ты хочешь, но боишься… – Я не хочу подставлять Натлан из-за своих желаний, – тихо возражает Архонт. – А я хочу, чтобы моя подруга была счастлива, – оцелот чуть склоняет голову. – Счастье Натлана – мое счастье. – Твое счастье – счастье Натлана. – Это не так работает, Шилонен. – Ты проверяла? Мавуика смотрит на Шилонен, упершую кулак свободной руки в бок. Вторая ладонь все еще покоится на ее плече. Мавуика выдыхает носом. Ей хочется сказать – Шилонен, если бы все было, как ты говоришь, то я стала бы самой счастливой женщиной во всей Вселенной, но это не так работает, я всего лишь человек, такой же, как и все вы, только у меня силы больше и ответственности пропорционально ей; ей хочется сказать – я же Архонт, а значит, мои желания, если те не касаются Натлана, никого, меня включительно, волновать не должны; ей хочется сказать – никто не сражается один, но ты не знаешь, в какой бой разрешаешь мне ввязаться, в какой бой ввязываешь всех остальных, обещая, что вы пойдете за мной – я не могу вас так подставить, я не могу подвергнуть вас такой опасности, я не должна, я не могу – но она только слабо говорит: – Мне… нужно подумать еще. --- – Ситлали, погадаешь мне? – спрашивает как бы между делом Мавуика, примостившаяся на краю наскоро застеленной к ее приходу кровати, упершись в него ладонями. Сидящая за столом, положив согнутую в колене правую ногу на левое колено, в пол-оборота к оному Ситлали тут же отвлекается от начатого свитка, так и замерев с ручным станком в одной руке и шилом с нитью в другой, и поднимает глаза на подругу. Хмурится. – Ты же знаешь, что нельзя, – возражает она негромко. – Знаю, – не спорит Мавуика, – шаманам нельзя смотреть будущее Пиро Архонтов, но тебе мое – можно. Да и к тому же, разве ты не смотрела его однажды? – Смотрела, ясен-красен, – ворчит, откладывая рукоделие, девушка, – твою жизнь спасала, потому и подсмотрела. А по-хорошему – нельзя. – Можешь считать, что сейчас ты тоже спасаешь мою жизнь. Шаманка глядит на нее пристально-пристально, на половину недовольно, на треть взволнованно, на шестую долю сочувственно, хмурится пуще прежнего и поджимает бледные губы. Выдыхает тяжело. Горбится. – И выйдет в итоге самосбывающееся пророчество, – шепчет она побежденно, опустив глаза в пол и в сторону, а потом решительно поднимает взгляд обратно на Архонта, – нет, Мав, извини. Я для тебя что угодно сделаю, но – не вот это. Потому что самосбывающееся пророчество выйдет, что бы я ни увидела и что бы я тебе ни сказала. Скажу я тебе, что ты все-таки родишь, и ты родишь, потому что я тебе так сказала, потому что, видите ли, так тебе на роду написано; скажу, что не родишь – ты так и поступишь, потому что раз Великая Шаманка так сказала, значит, так и есть. Скажу, что бы будешь несчастлива, что бы ты ни сделала – тоже ровно так и выйдет, потому что ты всю жизнь под тенью моего предсказания проживешь, ожидая подлянки от судьбы, и от этого ожидания все нервы себе проешь, я тебя знаю; скажу, что будешь счастлива – ...ну, ладушки, вот этот вариант – он хороший, он мне нравится, но я вот на тебя смотрю и думаю: а ты мне поверишь, если я тебе это скажу? Даже если взаправду такое увижу? – Конечно, поверю, – без раздумий отвечает богиня – подруга на это только недоверчиво хмыкает, – я никуда не денусь. Твои предсказания всегда сбывались. – Ты какая-то больно живая для таких заявлений, – кривит усмешку шаманка. Мавуика было щурится на нее вопросительно, мол, что это за камень в мой огород, а потом вспоминает – и тоже фырчит, пожимая плечами: туше. – Ситлали, пожалуйста, – пробует она снова. – Нет. – Ситли- – Нет, – с нажимом повторяет девушка, опускает ногу на пол – пытается, точнее, и тут же жмурится болезненно, вцепляется пальцами в ступню, шипя что-то про отсиженные конечности и суставы двухсотлетней давности, и медленно-медленно разгибает ногу с грудным скрипом, прежде чем все-таки спустить ее со стула – и подается вперед, – нет, Мав, я тебе гадать не буду, и не проси, а то обижусь и во двор уйду. Не возьмусь я твою судьбу в костях и камне высекать – а она высечется, как только я ее тебе расскажу – и если там все плохо, то я тебе так жизнь сломаю, и уж извини меня, что я такой грех брать себе на душу не хочу! Она всплескивает руками на последних словах, выпрямившись, и бессильно роняет их на колени со шлепком. Щеки и нос едва-едва колет вздохом потустороннего мороза, тут же гаснущим, будто испугавшимся самого себя; Ситлали глядит на нее возмущенно распахнутыми синими-синими глазами, вскинув тонкие брови, и тут же тушуется, сжимается вся опять, отводит взгляд в сторону и вниз, выдыхает носом. Молчит. Приоткрывает рот, берет бесшумно дыхание – и закрывает обратно. Мавуика тоже отводит взгляд, принимая поражение, складывает руки на животе – еще не начал заметно увеличиваться, еще ничего не видно, еще никто ничего не знает – и приобнимает себя за локти. Только-только натянувшаяся в груди струнка радостного ожидания рвется и хлещет разочарованием по сердцу, искря оборванным концом. Она предполагала, на самом деле, что Ситлали откажется. Она предполагала. Она просто – она только надеялась, что ошибется, что подруга сделает ради нее исключение второй раз, как тогда, когда она втихомолку ради нее нарушила клановое табу, но – но будь честна с собой, Мавуика, Ситлали права. Ситуация совершенно другая. Тогда она спасала твою жизнь. Сейчас ты просто пытаешься перекинуть ответственность выбора с себя на нее. Разве друзья так поступают? Не поступают, отвечает женщина сама себе, невидяще глядя в каменный пол, конечно, не поступают – ни друзья, ни правители, а она и подруга, и Архонт, и ей, выходит, дважды положено брать всю ответственность за все на свете на себя, за свою судьбу в первую очередь, но – но ей страшно. До сводящего нутро холода страшно ошибиться. Цена ошибки – две поломанные жизни, звенит в ушах переживающий полушепот Люмин, и разум, с давних пор привыкший рассчитывать на худшее, нашептывает ей: прервать беременность будет куда более безопасным вариантом. Вспомни свои пять пунктов «против». Ты останешься Архонтом, а Натлану сейчас как никогда нужен, просто жизненно необходим сильный, любящий, знакомый им Архонт, который знает, что делает и куда ведет свой народ, а тебе как никогда нужно, просто жизненно необходимо знание, что ты будешь делать завтра, послезавтра и через полгода – история мчится горной порожистой рекой, и лодку жизни нужно вести, не раскачивая – течение и камни и без тебя раздолбают ее в щепки. Тебе нужно остаться Архонтом, тебе нужно не провоцировать дипломатический конфликт со Снежной, тебе нельзя оставлять Натлан без защиты, у тебя столько обязательств – ты уже видишь, что нужно сделать, да? Но ее сердце – и даже какая-то часть ее разума, должно быть, та самая, что придумала ее безумный пятисотлетний план – улыбается ей: но ты ведь хочешь. Хочешь этого ребенка. Хочешь эту семью. Разве твоей первой мыслью – после первичной паники, конечно – не было раздумье о том, как ты будешь объясняться перед Снежной и перед Натланом? Разве ты не приняла в то же мгновение подсознательно решение, не начала планировать свои действия так, будто ребенок у тебя точно родится? Да и к тому же, Мавуика, «выбирать то, что точно сработает» всегда был девизом Траина, а не твоим – ты выбирала то, что приведет к идеальному результату. К «золотой концовке», как это однажды назвала Люмин. Твой пятисотлетний план сто раз мог провалиться, но посмотрите, не провалился же – так кто сказал, что оставление ребенка обязательно разрушит твою жизнь? Ты всю жизнь шла ва-банк, Мавуика, твои планы всегда сопровождались колоссальными рисками и всегда же работали, ободряюще шепчет ей сердце – но впервые за много-много лет Мавуика боится ему верить. Кровать прогибается по левую руку от нее, заставляя ее вопросительно хмыкнуть и повернуть голову – женщина, оказывается, не заметила, как Ситлали встала со стула и пересела к ней под бок. Шаманка сцепляет руки в замок и складывает на коленях. Воздух больше не дышит холодом. – ...извини, – тихо просит она – Мавуика улыбается и качает головой: – Ничего. Это я должна просить прощения. Я не могу перекладывать на тебя ответственность за то, как мне жить мою жизнь. Ситлали кривит невеселую усмешку. Но иногда хочется. Хочется снова быть маленькой и прятаться в мамины объятья, в которых даже Бездна не страшна, хочется, чтобы родители пришли и все как-то само решилось, как оно всегда само решалось после прихода родителей, хочется, чтобы кто-то сказал ей, что делать, придумал, как разрешить ее дилемму, за нее – придумал, как защитить Натлан, как не поссориться со Снежной, как пережить грядущую войну с Селестией, с Орденом Бездны, с самой Бездной, когда она неминуемо вылезет опять – хочется сложить с себя ответственность и муки выбора – и вместе с тем Мавуика понимает: не сможет. Не сможет выпустить контроль из рук, не сможет дышать, не зная каждую секунду, что с Натланом все в порядке, а если не в порядке, то ей тут же донесут; бразды правления намертво срослись с ладонями, и теперь их только с мясом выдирать. И хочется, чтобы за нее все решили, и жизненно необходимо все держать под контролем, чтобы решить самой, и Мавуике страшно. – Знаю, Мав, – мягко отвечает ей Ситлали, отчего женщина дергается – с каких пор она вслух говорить начала?! – еще бы не было. Я б больше волновалась, если бы ты не переживала совсем. Мавуика нервно посмеивается, опершись локтями на колени. Поджимает губы. Выдыхает медленно. Горло самую малость сдавливает. Она приоткрывает рот – да так и замирает. И ей хочется, и ей, наверно, даже надо сказать, что она не знает, кем она будет, если не Архонтом – она просто не планировала дожить до этого дня, а после января раз за разом откладывала эти мысли в долгий ящик, потому что она молода, сильна и уважение народа не потеряла, а значит, быть ей Архонтом еще долгие-долгие годы – ну, лет пять минимум – у нее есть время подумать, но вот теперь? Теперь времени, как оказалось, в обрез, и надо решать жизненно важные вопросы, ответ на которые, как в старой шутке, нужен был еще вчера, и она вновь будто бы на войне, только вот на войне она хотя бы представляла, что делать и к чему все идет, и «хочу» не расходилось с «надо», а сейчас? А сейчас архонтский долг требует отдать себя всю Натлану, а простая человеческая ее часть, раньше схожая с архонтской настолько, что наложи друг на друга — до последнего штриха совпадут, теперь бунтует и требует, клянчит, молит рискнуть, из аргументов имея лишь необъективное, нелогичное, неприемлемое для хорошей правительницы «хочу»; и надо бы сказать обо всем этом Ситлали, потому что она ее подруга, в конце концов, потому что ей двести лет, которые она не все в пещере, как бы она того ни хотела, прожила, потому что она точно может ей помочь, но – но. Но Мавуика должна защищать Натлан. Чтобы все спали спокойно. Чтобы не волновались лишнего – тем более за нее. Натлан может волноваться за что угодно, но только не за нее; Кионгози, Непобедимое Солнце, крепка и незыблема, как полыхающие граффити скалы, на которых держится небо. Солнечная корона шипами впивается в горло. Женщине слышится короткое мычание слева, и она оборачивается. Ситлали призывно раскрывает руки и смотрит на подругу. – Ситли, – фырчит неловко Мавуика, – я же твой Архонт, а не маленькая девочка. – Ой, то же мне, «не маленькая» нашлась, – цокает языком, в шутливом раздражении закатив глаза, шаманка, – Мав, тебе напомнить, что я старше тебя в десять раз? Давай, давай, «не маленькая» она. Иди сюда. Вместе бояться будем, чтоб не так страшно было. И чуть приподнимает руки, намекая. Женщина качает головой с побежденной улыбкой, но сдается, пододвигается поближе и ныряет в объятия – приходится согнуться, когда Ситлали кладет одну руку ей на затылок, а вторую меж лопаток и легонько надавливает, притягивая к себе. Подбородок ложится на плечо, и в ту же секунду терпкие, приторно-тяжелые, сушащие рот запахи трав и красок окутывают богиню незримым коконом; но в нем не душно, строго наоборот – в отголосках переплетений шаманских благовоний дышать становится немножко легче. Мавуика прикрывает глаза. И, наверно, это общая усталость дает о себе знать, или это впитавшийся шаманке в кожу, одежду и волосы травяной дым так размягчает голову, или это потому, что Ситлали принимается мурлыкать напев старой-старой колыбельной, а может статься, что и все сразу, но узелки внутри, мелкие-мелкие, завязанные на мокрых шнурках и засохшие намертво, медленно-медленно расплетаются и оттого тянут и ноют сильнее прежнего – заглушенная до белого шума тоска поднимает голову, вновь замеченная, и тонко-тонко воет, как ветер за неплотно закрытым окном, и в носу от нее жжется. Женщина медленно выдыхает. Жмурится на долгую секунду. Поджимает губы. Чуть стискивает зубы, дожидаясь, пока не рассосется сдавивший горло комок. Если она закроет глаза, то она снова окажется там, пятьсот лет назад, в беспечном жарком августе, когда мама обнимает ее и трет по спине, приговаривая – ладно тебе, Маву, ладно тебе, никого ты не подвела. Вы сделали все, что могли, а это самое главное: делай, что должна, и будь, что будет. Не всех противников можно победить наскоком. Не на все сразу хватит сил. Ты сильная, Маву, но я заметила за тобой – сама таким грешила, солнышко мое, а рыбак рыбака видит издалека – что ты всю команду пыталась тянуть на себе; команда на то и команда, что задачи распределять нужно по возможностям всех участников, а не забирать все на себя и раздавать затем по остаточному принципу – и в своих сокомандников надо верить. Они тоже сильные воины, как и ты, хоть у них и нет Древнего Имени. Вы все были молодцы – просто в следующем году не тяни все на себе. Если она закроет глаза, то она снова окажется там, пятьсот лет назад, в душном, душащем августе, когда она бежит-ковыляет ночью из лазарета к северному выходу со Стадиона и влетает со спины в темный силуэт ее командира, хватает его обеими руками, а он, вздрогнув поначалу, изворачивается и обнимает ее в ответ – ему даже наклоняться не приходится: он невысокий, а Мавуика всегда была девчонкой рослой; и в голове гудит – надо вымолить прощение, потому что она была самая сильная в команде и не смогла всех защитить, она же Кионгози, «Лидер», а лидер ведет всех к победе и принимает удар на себя, надо как-то ободрить его, сказать, что они отомстят, что каждое убитое чудовище умрет в честь их погибшего друга, что она найдет его в Царстве Ночи на следующих Войнах, да вот только ни месть, ни смерть его не вернут, а невыполненное обещание хуже неданного – и все, что у Мавуики выходит, это сдавленное сиплое прости, я вас не спасла, на которое ей тут же мотают головой и успокаивающе похлопывают по спине. Если она закроет глаза, то она окажется здесь, в добром теплом апреле, у Ситлали дома, и опять утешают ее, когда должно быть строго наоборот: это же ее оплошность, это же- не оплошность и не ошибка, прерывает ее голос Люмин – но что тогда? Боги, да когда она стала такой нерешительной?! Правильный ответ на ладони, ведь для Архонта при выборе между собой и Натланом этот самый выбор никогда и не стоял, так чего же ты колеблешься- (а может быть, можно как-то все так выкрутить, чтобы и выбирать не пришлось? может быть, получится обмануть судьбу? вырвать у нее свою золотую концовку?) -ее гладят по голове. – Никак не выберешь, что делать? – мягко спрашивает Ситлали. Мавуика молча мотает головой. – А к чему сердце лежит? А это важно? – Я должна остаться с Натланом, – голос, предатель, выходит на непозволительно малую долю тише положенного – какая-то часть разума невесело смеется: да какая разница, Мавуика? Ты разревелась уже однажды при ней, что ты теперь пытаешься держать лицо? – А я не про «должна» спрашивала, – обрывает ее мысли девушка, и добрый полушепот заставляет женщину напрячь все силы, чтобы не расплакаться опять, – я про «хочу» спрашивала. Чего ты хочешь? – Неважно. – Мав. – Это неважно, – повторяет богиня – и пусть в груди от этого сколь угодно сдавливает и ноет, – я Архонт. Я защищаю Натлан. Мы выиграли войну с Бездной, но сама по себе Бездна не исчезла, и всегда может начаться война с Селестией, всегда может напасть Орден Бездны, а значит, я не могу сложить оружие. Люди Натлана могут защитить себя сами, я знаю, в конце концов, только благодаря тому, что мы все объединились, мы и победили, но это не значит, что я могу просто оставить их на растерзание судьбе. Они рассчитывают на меня. Я не могу их бросить. Не могу их подвести. – Но ты не единственный в истории Пиро Архонт, – Ситлали ласково прочесывает огненные волосы, – и посмотри, Натлан стоял до тебя и не рухнул без тебя. Значит, и после тебя тоже вряд ли моментально развалится. – Я боялась, что когда я вернусь, от него останутся лишь руины после межплеменной войны. – Но не остались же. Остался Натлан. Побитый жизнью, но единый. Ты отдала нам достаточно своей жизни, Мав, оставь все, что от нее еще есть, себе. Ты более чем заслужила. Мавуика молчит, стиснув зубы, пока в висках пульсирует я не могу. А потом спину обжигает – почему именно не можешь? Потому что долг? Потому что ты не знаешь, как жить иначе? Потому что тебе страшно? А Ситлали, ее извечно глазастая, всевидящая, всезнающая Ситлали то ли видит, то ли слышит, то ли чует – по неосторожно громкому вдоху, по сжатым челюстям, – выпутывает пальцы из чужой гривы, кладет ладонь на затылок и тихонько спрашивает: – Мав, ответь мне, но только, чур, без утайки: ты боишься, что Натлана не станет без тебя, или что тебя не станет без Натлана? Мавуика мелко вздрагивает. Шмыгает носом. Жмурится. И первая мысль – сказать: нет, Ситлали, что ты, ни то, ни другое, я боюсь за Натлан, конечно, какой Архонт не переживает за свой дом, но я знаю, что он выживет, я доверяю ему, как бы мы выиграли войну, если бы я не доверяла; и вторая мысль – сказать: нет, Ситлали, что ты, что со мной-то станется, как жила, так и буду жить, у меня навыков и умений столько, что пальцы обеих рук и ног придется несколько раз пересчитывать, чтобы все назвать, я выкручусь, я знаю, что я выкручусь, найду себе новую профессию, стану посыльной в Потомках Крон, я же оттуда родом, или подамся в тренера, как Иансан, я же сильная, или выучусь и уйду в летучие наездники, благо, с кукузаврами я лажу хорошо, или к тебе прибьюсь и вытребую, чтобы ты меня плетению свитков научила, я же история ходячая, я столько всего из прошлого вспомнить и сплести могу; а третья мысль – сказать: – ...все сразу, Ситли, – хрипло выдавливает она и моргает с силой, прогоняя мокрую жгучую размытость с глаз. Выдыхает дрожаще. Слизывает соль с губ. – Все сразу, – и повторяет, отсекая все пути к отступлению, – если с Натланом что-то случится, я не останусь в стороне, я буду придумывать, как его спасти – и это гораздо проще делать, когда ты Архонт. Я знаю, что делаю, я знаю, куда мои планы ведут и как, и натланцы доверяют мне, и – вот же, сама прошу доверия и сама не могу доверять! – и хихикает мокро, как над глупейшей шуткой, всхлипнув, – я всегда говорила, что доверяю натланцам – но ведь я и правда доверяла, как бы я смогла исполнить свой план без доверия? Я доверяла. Всегда. Я доверилась своему народу, что они дождутся меня, когда пожертвовала собой. Я доверилась Траи- Капитано, что он правда на моей стороне. Я доверилась Люмин. Доверилась каждому из шести героев. Доверилась Натлану, что после моей второй смерти с ним все будет хорошо, я всегда говорила и себе, и другим, что не я нужна Натлану, а люди, единство, что никто не сражается один и не на мне одной все держится, я умела доверять, я умею доверять, что теперь-то изменилось?! Вновь всхлипывает. Выдыхает ртом. Грудь вдавливает вовнутрь. Сипит сквозь горький оскал: – Да кого я обманываю, не в доверии дело. Во мне. Я не надеялась дожить до времен, когда перестану править. Я думала, что умру раньше. Героически. Вспыхну величайшим пожаром и стану единой со Священным Пламенем, и Натлан будет спасен. А потом я думала, что ну еще немного подожду, ну побуду пока Архонтом, никто же не не гонит... И добавляет тише: – Я не знаю, что мне делать, Ситли. Я не знаю, кто я. Умений пруд пруди, дороги все открыты, а я стою, смотрю на них и боюсь шагу ступить: хобби – одно дело, но ремесло – совсем другое. Что если я ошибусь? Что если я всех разочарую – я ведь Архонт, все умею, все знаю, во всем хороша, а тут вдруг оказалась посредственностью? Что если мне приестся, и я начну тосковать по своей старой жизни – а если мой ребенок это почувствует, увидит, еще как-то поймет? Что если подумает, что это из-за него я несчастлива? Семеро, я же себя просто не прощу за такое! ...и признается полушепотом: – Я хочу домой. Мне страшно. (Домой, к маме, к сестренке и папе, к старым друзьям, к ее юмказаврам – домой, с обрыва в пропасть, когда горизонт поглотил солнце, когда сумеречная сизость укутывает мир благословенной прохладой – домой, на пятьсот лет назад – но она не леди Истарот, и ее горе самое обыкновенное, человеческое, и течение времени ради нее одной никто не развернет – даже она сама не согласится.) ...Ситлали выскальзывает из объятий и в ответ на чужой вопросительный вдох просит: – Посиди-ка пять секунд. Она спрыгивает с кровати и шустро отбегает к одной из плетеных корзин, забитой свитками с горкой, и Мавуика, шмыгнув носом и потерев лицо тут же намокшей ладонью – надо носить платки, надо приучиться носить с собой платки и вообще заказать костюм посвободнее, а то ее родной кожаный комбинезон уже сейчас неприятно жмет в животе, и карманов надо побольше, – наблюдает, как девушка, сев на колени, принимается споро перебирать свертки, бубня себе что-то под нос на миктланском: не то, не то, опять не то, ты тут вообще откуда, так вот ты где лежал, а я тебя по всему дому искала три года назад, надо переложить на место, не то, нет, не- вот он! Она с победным возгласом выуживает из корзины нужный ей цилиндрик, забрасывает разложенные на полу свертки обратно – женщина глухо усмехается, понимая, что тот несчастный свиток опять окажется потерян еще лет на пять – и спешит к кровати; шлепнувшись по левую руку от Мавуики и прогнув под собой скрипнувший матрас, она разворачивает свиток между ними двумя. Он совсем небольшой, замечает женщина, с тихим восхищением разглядывая работу подруги. Это точно не историческое полотно, которое мастера ткут десятилетиями, и с ткани на Архонта не смотрят ее давно почившие предшественники или герои древности, и сцены баталий или убиения легендарных чудовищ Бездны не разворачиваются перед ней; нет. Со свитка на нее смотрит, полыхая тем самым оранжевым цветом, встающее солнце. Еще не полностью выползшее из-за края черно-фиолетового с мазками сапфирового и индиго океана, оно несмело распластывает первые лучики по его поверхности и протягивает вверх, в голубовато-красно-желтое, как зарево, как Священное пламя, небо, где сверкают россыпи серебряных звезд – и Мавуика угадывает в поначалу хаотичном расположении образы племенных гербов, сцепленных друг с дружкой: где кончается один, начинается другой. – Сто с чем-то лет назад случилось нападение Бездны такое, что мы думали, что начался второй Катаклизм, – Ситлали осторожно ведет пальцем по темно-сине-фиолетовым волнам, и взгляд у нее становится далекий-далекий, – почти как в октябре, разве только что Госойтот нас своим присутствием не почтил. Монстры лезли изо всех щелей, из земли, из воды, с неба падали. Натлан был захвачен за несколько дней. Я билась на передовой, потом помогала эвакуировать племя на Стадион, потом обратно на передовую... а потом меня ранили. Едва выжила. Валялась в госпитале еще несколько месяцев даже после того, как нападение отбили – ну да не суть. Многие сильные воины полегли. Когда нас всех загнали в осаду на Стадионе, мы начали терять надежду. Я хотела в бой, но куда мне, когда я даже встать не могла; я злилась на себя, боялась за воинов, боялась за всех нас, зажатых на Стадионе... я так много тогда боялась. Такой беспомощной себя чувствовала. Как будто вовсе только страх, беспомощность и злость мне от всех моих чувств и остались. Она замолкает, вздыхает носом шумно и смаргивает набежавшую влагу. Далекая призрачная улыбка на бледных губах теплеет, оживая. – А потом тогдашний вождь мой притащил один из уцелевших ручных станков и попросил меня выткать свиток, – фырчит девушка – как всегда фырчит, рассказывая о наглости какого-нибудь юнца из Повелителей Ночного Ветра, – я его спросила тогда – зачем? Это же все, конец истории, Натлан захвачен, кому теперь эти несчастные свитки нужны? Монстрам на набедренные повязки, что ли? А он мне возьми и скажи, что ему, мол, духи сказали, что я выживу. А раз выживу я, значит, выживет кто-то еще, а значит, плохие времена кончатся, а у нашего племени будет еще один свиток. Ну, я посмотрела на него, посмотрела, поняла, что врет и не краснеет, бессовестный, а потом плюнула и села ткать. И погляди – сбылось же. Натлан отбился и отстроился, я исцелилась, и у меня стало на один свиток больше. Шаманка посмеивается едва слышно, щурясь, и Мавуика, сдавшись, несмело улыбается в ответ. Ситлали смотрит на нее и чуть не светится довольством – улыбаешься, улыбаешься, родимая, у меня получилось! – а потом ее собственная улыбка мягчеет и грустнеет. – Я знаю, как ты боишься, Мав, – она кладет ладонь поверх чужой кисти и сжимает, и женщина накрывает ее пальцы своим большим, – ты не думай, что я, пока ткала, каким-то волшебством поверила в победу и воспряла духом, как это в сказках и пьесах всяких бывает – ты-то, может, не видишь, у тебя глаз не наметан, но любой толковый ткач тебе с первого взгляда скажет, что в этом свитке про надежду одно слово, а про отчаяние – девяносто девять. Не верила я, когда начинала ткать, но ведь выжили мы. Ночь кончилась. Солнце взошло. А значит, что бы ни случилось в будущем, оно взойдет снова, и мы все переживем, как переживали раньше много-много раз. Мы же дети Натлана, наследники памяти и легенд, те, кто рос под солнцем и ветром – нам небо падает на голову чаще, чем мы собираем урожай, а земля разверзается под ногами чаще, чем рыба приходит в реки на нерест, но мы продолжаем сажать зерно и ловить рыбу. Не бойся за нас. И не бойся за себя. Тебе же не нужно выбирать то, чем ты будешь заниматься, раз и навсегда. Попробуй тренерство. Попробуй податься в посыльные. Попробуй пойти в экскурсоводы. Твоя жизнь в самом разгаре, только середина третьего десятка идет, тебе еще есть время ошибаться, искать и выбирать. И я уверена, что что-нибудь подходящее ты точно найдешь, ты же, веришь или нет, очень талантливая и, как нынче говорят, многогранная девушка помимо того, что Архонт! И для закрепления донесенных мыслей Ситлали тянется, как самая настоящая бабушка, и ерошит глухо посмеявшейся подруге волосы – в голове мелькает совершенно детское облегчение от того, что хотя бы за уши или нос не попыталась потянуть. – И к воспитанию детей это тоже относится, уж поверь двухсотлетней бабке, видевшей, несмотря на все свое желание перекинуться в сыча, бесчисленное количество и детей, и родителей, – шаманка, отстранившись, улыбается нежно-ободряюще, и от ее улыбки могильная плита, сдавившая грудь, крошится, отваливаясь по кусочкам, – этот страх – он у каждой хорошей матери есть, Мав. У абсолютно каждой. Уж такая у вас судьба – бояться за свое дитя. Это от неизвестности. Родители тревожатся за будущее и в светлые времена, и в темные, боятся, что будут плохими родителями, что не смогут защитить ребенка от всякого зла, боятся, что сами этим злом случайно станут – ты думаешь, куда мы столько амулетов да куколок плетем? И это не только мы, это весь Тейват так делает. Все за своих детей боятся. Все хотят их от всего на свете защитить. Но знаешь, что я тебе скажу? Она подается вперед и кладет руку подруге на плечо, сжав. – Не сможешь ты свое дитя от всего зла, что в мире есть, укрыть. Жизнь – она больше тебя, больше всех нас вместе взятых. Будь сейчас хоть самое мирное время в истории, все одно будут у малыша и слезы, и ссадины, и разбитое сердце, и ссориться вы будете, и секреты от тебя будут, да такие, что ты поседеешь, и будут ночи, когда ты будешь сидеть и корить себя, что как же ты проглядела, как же не защитила, как не уберегла – все будет, Мав, как из кожи вон ни лезь. Но знаешь, что я тебе еще скажу? Мавуика вопросительно – испуганно, чего уж греха таить – мычит. – А я тебе скажу: и не надо пытаться его от всего подряд защищать, – и морщинка между хмуро сведенными бровями шаманки разглаживается, и на губах у нее снова ее ободряющая ухмылка, освещающая лицо, – птенец, которого из гнезда не пускают, летать не научится, а у матери задача – именно что научить летать и всегда быть домом, в который всегда можно вернуться, чтобы зализать раны, проплакаться, восстановить силы и вновь взмыть в небо. – Я знаю, – слабо усмехается Мавуика. – Я знаю, что ты знаешь, но ты вот этим, – Ситлали стучит ей пальцем по лбу, – знаешь, а теперь, – прижимает подушечку к левой стороне груди, – вот этим знать надо. И я уверена, что ты узнаешь. Ты умная, Мав, умная и хорошая, и не спорь со мной, мне двести пятьдесят, я старая мудрая бабка и дедов всех нынешних вождей мелочью тонконогой на их первых Паломничествах видела. Мавуика, не выдержав, смеется. Шаманка лукаво улыбается ей от уха до уха, не показывая зубы, в ответ, а затем протягивает руки и кладет ладони ей на виски, и Архонт понимающе наклоняется к ней, закрывая глаза. Лоб касается лба. – Когда будешь уже совсем окончательно выбирать, что делать, – негромко произносит девушка, и ее слова отдаются чем-то теплым в освободившейся от придавивших ее каменных глыб груди, – то слушай то, что тебе сердце говорит. Делай то, что хочешь, потому что какая бы беда ни пришла потом, мы с ней справимся. Какая-то точно придет – судьба смотрит на нас всех в упор, и взгляд у нее жгучий – но мы справимся. Всегда справлялись. Мы дети Натлана, наследники памяти и легенд... – ...те, кто рос вместе с солнцем и ветром... – ...и как бы ни была темна над нами ночь, солнце взойдет. --- Мавуика сползает с кровати. Не переодеваясь, не причесываясь, не обуваясь, как будучи в ночной сорочке, так в ней одной и оставшись, она проходит свою комнату и Палату Советников, и в невесомой рассветной тишине негромкие шлепки босых ступней по полу эхом отдаются от стен. Мавуика выходит на Стадион и смотрит на восток. Солнце всходит из-за гор. Женщина прислоняется лопатками и затылком к нагретой стене, обнимает себя за локти, щурится сонливо на огненную колесницу далеко-далеко на зажившем небосводе, и тысячелетнее тепло пробирается под кожу, в кости, в самое нутро, разливаясь по телу ласковым призраком древнего пламени. Золотые лучики ложатся на лицо, грея щеки. Где-то внизу журчит река, пищат друг на дружку подросшие детеныши юмказавров – краем глаза Мавуика даже замечает, как зеленые тени рассекают воздух внизу, прыгая по флогистоновым каплям, – щебечет пташка в гнезде меж зубьев стены – пора вылетать на охоту, кормить себя и птенцов; из расселины тянет водой. Сизые тени прячут пустующий в столь ранний час пестрый рынок, но вдалеке на востоке они уже отступают, укорачиваются, возвращая земли во владения сочно-зеленых, терракотовых и лазурных красок. Архонт опускает взгляд на начинающий округляться живот и улыбается – слабо, украдкой, таясь от мира, – а потом поднимает глаза обратно на Натлан и скалится во все тридцать два. И ее осеняет – а ведь правда. Какая-то беда так и так придет. Снежная так и так попытается забрать ее гнозис – и будь честна с собой, Мавуика, она его заберет, как все предыдущие пять забрала; судьба смотрит на мир в упор, и взгляд у нее ледяной. С Селестией так и так, скорее всего, придется воевать, а с Орденом Бездны даже вопрос не стоит. Небо рухнет на голову, земля растрескается, и из ее ран потечет зловонный пурпурный дым, и океан затянут масляные пятна Порчи и крови мимифлор, и загрохочут барабаны рока, и придет второй Катаклизм – и как придет, так и пройдет. Заживет земля, и на ее новых шрамах вырастет трава. Океан проплюется и прокашляется от Порчи и вновь станет баюкать кохолазавров на теплых прозрачных волнах. Небо, сбросившее чешую, засверкает настоящими звездами, а его осколки соберут люди, склеят из них витражи и выложат мозаикой на стенах домов. Архонтства не станет, но не на одних Архонтах держится мир, и Натлан продолжит жить. Все будет по-другому. Но все будет хорошо. И Мавуика думает – конечно, до этого еще надо дожить, а пока что она вьется во взбесившихся воздушных потоках, прыгая из одной зоны турбулентности в другую, и пока что ей, несмотря на все, страшно – но она не одна, напоминает она себе, а вчетвером бояться гораздо легче. И Мавуика думает – да, сейчас далеко не идеальное время для рождения детей, но если так поразмыслить, то когда оно вообще было идеальным? Такова уж жизнь, что всегда что-то происходит или вот-вот произойдет: то Бездна, то засуха, то мор, то еще что-нибудь, всеобщее или личное; но с тем, что происходит сейчас и должно вот-вот произойти, они смогут справиться. Натлан умеет сражаться с Бездной, а с исцеленным Царством Ночи это станет и того легче. От Предвестников они вдвоем с Люмин тоже отобьются. Может быть, Царица даже сжалится над ней и не будет никого посылать в ближайшие хотя бы полгода – рассчитывать не приходилось, но случаются же иногда чудеса. И Мавуика думает, ухмыльнувшись сама себе – если получается, что следуй я долгу, не следуй я долгу, исход все одно один, то, может быть, в знаменитом «делай, что должна, и будь, что будет» поменять одно слово? И Мавуика пробует на вкус – делай, что хочешь, и будь, что будет. Делай, что хочешь. Какая-то беда так и так придет, такие уж времена – в Натлане не бывает других; а раз Натлан до сих пор стоит, значит, все преодолимо. А значит... Мавуика улыбается расслабленно и принимается мурлыкать старую-старую песню. ...выживем.