Мои сны о тебе далеко остались внизу

Горы в Ли Юэ пахнут совершенно не так, как натланские. Там, где ее родные плоскогорья дурманят пряной сухостью, здешние пики щекочут нос чем-то невесомым, прохладным, нежным; священный край Адептов пахнет горькими цинсинь и холодной водой. Мавуика медленно дышит полной грудью, пробуя незнакомый запах на вкус. Далеко на юго-западе над гаванью воспаряют огоньки фонарей, а здесь, за каменным столом на горе Аоцан, Венти напротив нее на пробу шустро перебирает струны лиры, разыгрываясь и наскоро вспоминая мелодию номера из мюзикла, исполнение которого он выиграл в споре с Фуриной – сама же бывшая правительница Фонтейна допивает горячий горьковатый чай, прогревая горло. Расположившиеся по левую руку от девушки Нахида и Эи внимательно наблюдают за приготовлениями, ожидая начала импровизированного концерта. Чжун Ли глухо улыбается в чашку. В Ли Юэ Праздник морских фонарей. Официальное пригласительное письмо Мавуике принесла Люмин еще в середине января, за три недели до назначенной даты. Вовремя, подумала тогда с благодарностью женщина, еще неделя – и она бы просто не смогла раскидать расписание так, чтобы выкроить себе целый свободный день. В назначенную дату Путешественница с Паймон встретились с богиней рано утром, телепортировались в гавань и отправились гулять – и Мавуика, с первой же секунды оглушенная запахами рыбного рынка, незнакомых специй, чернил, духов и эфирных масел из магазина у портового склада, пестрением фонариков, вывесок, тканей, цветов, гомоном бурлящей даже в столь ранний час жизни, всю экскурсию только и делала, что вертела головой во все стороны, как маленькая девочка, впервые оказавшаяся в гостях в другом племени. Они втроем прошли весь город за этот день, и Мавуика не может вспомнить, когда последний раз так хорошо, так беззаботно веселилась – даже на прошедшем пиру под вечер въевшаяся в кости тревога, вытащенная на свет несколькими кружками спиртного и общей усталостью, принялась медленно, но верно давить на грудь; извечно глазастая Ситлали тогда подошла на нетвердых шагах к подруге, всучила ей кружку чего-то совсем крепкого и сказала – хлебай до дна, родимая, а то реветь начнешь, а на людях реветь нельзя. Но здесь, в незнакомом городе на незнакомом празднике, богиня дышала совершенно свободно. Может, потому что не нужно было ни за кем следить и ни за кого переживать. Сначала Люмин потащила ее играть в «Бои бессмертных» и явно пожалела обо всех решениях, приведших ее к этому моменту жизни, потому что сначала Мавуика очень внимательно изучала все приемы и проклятия, доступные различным фигуркам, потом чуть не обыграла девушку – три победы против пяти поражений из восьми матчей, и если бы богиню не подвели под конец треклятые горящие блоки, вышла бы ничья, – а потом и вовсе целый час сидела с хозяйкой стенда, слушая длинную историю игры с ротанговыми фигурками. Три из восьми декоративных масок, полученных ими в качестве приза, Мавуика забрала себе. На память. Потом их троица оккупировала лавку с материалами для поздравительных конвертов и сидела лепила маленькие картинки из цветов, фруктов и завитков на плотную бумагу, и вот тут уже и Мавуика, и Люмин, и Паймон засели крепко: Путешественница и феечка вознамерились сделать конверты каждому их другу, а Архонт пристально разглядывала процесс первые несколько конвертов, прежде чем взяться лепить свои. Женщина расспрашивала девчонок чуть ли не про каждый узор – что он значит, куда его можно лепить, куда не стоит, есть ли какие-то суеверия про сочетания таких-то узоров с такими-то; довольно быстро, впрочем, к обсуждению присоединилась хозяйка лавки, воодушевленная интересом гостьи к лиюйской культуре. Досконально разобравшись, что к чему, Мавуика принялась клеить и подписывать открытки. Первой в будущую башенку лег конверт для Шилонен, вторым – для Ситлали, за ними последовали подарки для все остальных шести героев; недолго думая, женщина смастерила открытку для Качины – подросток ни много ни мало спасла им с Люмин жизни в последнем бою с Госойтотом, когда запетая ею Ода Воскресения вернула девушкам силы сражаться, – поверх него легли конверты для вождей шести племен, а потом… Потом она взяла конверт с небесно-синей каемкой. Уставилась на него. В голове стало пусто. (Как тебя выразить, невыразимое? Как тебя выдрать из груди, слишком маленькой для тебя, настолько маленькой, что твои корни проросли внутрь самих ее костей, силясь урвать себе хоть еще немного места, как корни давно непересаженного цветка свиваются в узлы в поддоне горшка? Выдрать бы как-то, выразить бы как-то, зажать бархатцы и гвоздики меж книжных страниц и оставить так еще на пятьсот лет, а потом вынуть их и приклеить к потертой картонке с голубой каемочкой, только осторожно, чтобы слова из иссохшейся, побуревшей крови не отслоились и не ссыпались пылью на пол. Выдрать бы как-то, выразить бы как-то – да и бросить в огонь вслед за письмом к сестре, да только Мавуика разучилась пробивать рукой свою грудную клеть, а эту глубоко внутри засевшую гниль мягко, как гнозис, одним лишь желанием, без вывороченных-раздробленных костей, разорванных мышц и заливающейся в рукава крови не вытащить.) А потом ей в пальцы всунули наклейку с крупным голубым цветком – глазурной лилией, вспомнилось на автомате. Мавуика обернулась на Люмин. Та ничего не сказала – только протянула еще несколько наклеек в виде полупрозрачных искорок, летящего бумажного планера и голубой четырехконечной звезды. Потом они пошли на военные игры, и махание мечом вновь показало себя как лучший способ выбить все мысли из головы. После этого, набегавшись, намахавшись, нападавшись и хорошенько вымотавшись, девчонки завалились в «Народный выбор», и Мавуика с Паймон на пару заказали чуть ли не половину меню – принимавшая у них заказ статная воительница с серебристой косой даже бровью не повела, слушая перечисление из десятка блюд, но зато и минуты не прошло после того, как она удалилась на кухню, как из ресторана донесся писк «Сколько?!» и на улицу высунулась, выпучив глазищи, синеволосая девчушка ростом раза в полтора поменьше; она посмотрела на их троицу – а конкретно, казалось, на Паймон – потом удивленно покачала головой, хмыкнула, мол, ну как скажете, и юркнула обратно. А потом, когда девушкам принесли их пир, случилось что-то из ряда вон выходящее – Мавуика положила в рот кусок рыбы-белки и поняла, что не сможет ее съесть. Вообще. Рыба, описание и вид которой обещали богине, что она проглотит блюдо за три укуса и потребует добавки, встала поперек горла и напрочь отказалась проглатываться. Она показалась женщине на вкус чуть ли не резиновой, какой-то желчно-горькой, зернистой, сушащей рот и в целом совершенно несъедобной; Мавуика, не поняв шутки юмора, шокированно моргнула, на мгновение растерявшись, но все-таки смогла заставить себя проглотить кусочек. Остальное она благоразумно отложила. Так, забилась у нее в голове испуганно мысль, пока женщина осматривала стол на предмет чего-то, что не покажется ей на вкус хуже сырых листьев мимифлоры. Так. Что это только что было. Что это только что, Бездна ее дери, было?! К счастью, секунду спустя взгляд зацепился за тарелку «Пяти драгоценных солений», как их назвала Люмин; Мавуика, мысленно приготовившись к повторному демаршу организма неизвестной причины, взяла палочками один кругляш лавандовой дыни и съела – и овощ показался ей пищей Селестии. Отлично, казус устранен, успокоилась богиня, накладывая себе еще несколько кусочков солений; она мельком бросила взгляд на подруг – Люмин и Паймон, казалось, не заметили ее замешательства, увлеченные дележкой шариков из креветок. Хорошо. Хорошо… не хватало еще расстроить Путешественницу и феечку тем, что ей ни с того ни с сего не понравилась еда их лучшей подруги, которую они так нахваливали – при том, что еда и вправду получилась отменной, просто организм вдруг взбунтовался. (Но с чего? До сих пор не прошедший стресс, незаметно перетекший в хроническую фазу? Или Мавуика чем-то заболела, не заметив? Или в ней до сих пор оставалось заражение Порчей, которое внутренний огонь даже спустя месяц с последней битвы не выжег?) Рыбу-белку женщина отдала Паймон, увидев, как девочка жадно таращилась на чужую порцию, и якобы пощадив ребенка. ...над гаванью вспыхивают фейерверки, видимые с горы крохотными цветными точками – сама гавань прячется за скалами, только самый краешек свечения виден на горизонте. Венти и Фурина отходят к пещерке, где скрыт проход в обитель Хранительницы Облаков – девушке необходимо распеться перед исполнением, и бог ветров закрывает их двоих непроницаемым воздушным барьером, чтобы певица не смущалась пристальным вниманием остальных гостей. Эи беседует с Чжун Ли об лиюйской опере и театре но и обещает однажды обязательно выкроить время и прийти на выступление госпожи Юнь Цзинь, а Нахида зовет их обоих на Большой Базар смотреть постановки театра «Зубаир»; Эи улыбается краешками губ и с мягким смешком замечает – только бы леди Истарот миловала и все беды Инадзумы не пришлись ровно на тот день, когда сегун нет дома. Мавуика, непривычно для себя самой тихая, с глухим смешком думает – в жизни бы не догадалась, если бы своими глазами не увидела, какие они все на самом деле человечные. Мавуика вспоминает тот трижды проклятый октябрь – она, выкроив свободные полсекунды, сидит, помогая докторам Стадиона перевязывать и успокаивать прибывших беженцев, и отданная ей на попечение девочка из Потомков Крон размахивает руками, восторженно пересказывая женщине, как она в одиночку добиралась до всеобщего убежища; меня чуть не заметил злой фиолетовый юмказавр, шепчет ее маленькая пациентка заговорщицки и лыбится во весь полубеззубый рот, но я спряталась за кустом, и он прямо весь на моих глазах разросся! Весь распустился, как веер, и закрыл меня! И юмказав прошел мимо и меня не заметил, а я дальше побежала, и ни об одну корягу не споткнулась! Мавуика вспоминает – перед ней приземляется посыльный, быстро отдает честь и докладывает, что с земель Народа Родников пришли вести, что с морем творится что-то странное; и богиня не успевает испугаться – Бездна отравила саму воду?! – как парень продолжает: натланцы и сражающиеся там Фатуи будто вовсе перестали тонуть, но при этом монстров Бездны волны буквально силком тащат на дно, стоит тварям только шагу ступить с суши. Из других областей Натлана, как он успел перехватить по пути, новости те же – реки, как ожившие, выходят из берегов, захлестывая неосторожно приблизившихся чудовищ; сама вода на их стороне, госпожа Архонт, даже его собственный гидро Глаз Бога стал сильнее, у остальных наверняка то же самое! Мавуика вспоминает – она взмывает в небо вторым солнцем и смотрит неотрывно на Госойтота, и величайшая на свете Ода Воскресения звенит в груди, и сила Роновы перемешивается с ее собственным пиро и хлещет солнечными протуберанцами, разъяренная, первобытная, и ветер, вьющийся вокруг нее, пахнет морской солью, сладостью северного степного разнотравья и древними белыми цветами, и ветер не воет и не свистит – ветер поет; тысячеголосый хор на позабытом миром языке зовет в бой, зовет за надеждой, за свободой, за будущим, и он же несет богине торжествующие-яростные боевые кличи ее народа там, далеко внизу, звон клинков и стрел, треск и свист взрезающей воздух магии Глаз Бога и зарядов из фатуйских пушек, злой стрекот цицинов; земля осыпается под лапами чудовищ, сбрасывая их с обрывов на флогистоновые иглы, и застывает базальтом под ногами людей, а в затянутом черно-синими тучами небе мелькают сиреневые вспышки, и сила внутри отзывается им весело и грозно, выплескиваясь через край, и золотое солнце за спиной разрастается, ширится, полыхает ярче стократ всем смертям назло. Натлан всегда был отрезан от остального Тейвата из-за своих артерий земли, и никакой правитель в своем уме не пустил бы сюда своих воинов умирать, но в воспоминаниях Мавуика смотрит на сияющий нежным золотом изнутри бриллиант Люмин в своих ладонях и слышит ее голосом – Архонты откликаются, если я их зову. Никто не сражается один. Даже сам Натлан. ...Нахида пересказывает чей-то глупый каламбур, и Эи с Чжун Ли пускаются в философские размышления и даже находят какую-то глубинную мудрость в незамысловатой шутке, а Мавуика, не сдержавшись, негромко смеется – каламбур, конечно, глупый, но хороший же! – и просит Кусанали познакомить ее как-нибудь с автором этой шутки; новость о том, что у этого замечательного молодого человека по имени Сайно есть целые сборники подобных анекдотов, приводит женщину в тихий восторг. Потом разговор как-то незаметно сползает на головоломки, и Чжун Ли дает троице рассмотреть лиюйский крест, всегда носимый им с собой; Мавуика подается вперед, у нее глаза загораются – на нетренированный взгляд в руках Первого Адепта лежит самая обычная головоломка-колючка, но наметанным глазом женщина быстро различает сложнейшую комбинацию выемок в брусках и с восхищением признается – у нее и со всеми ее навыками в решении головоломок уйдет далеко не один день постоянных попыток на то, чтобы такую красоту разобрать и собрать обратно. Чжун Ли на это лишь по-отечески улыбается и мягко качает головой: ему не удалось разобрать этот крест даже за все три тысячи семьсот лет. А потом Эи, встрепенувшись, кивает в сторону гавани, и все четверо оборачиваются. Над горизонтом сверкает новый залп фейерверков. В небе вспыхивают и гаснут самые разные рисунки – золотится мора, благословляя город на богатство, серебрится ласточка, принося на раздвоенном хвосте удачу, взмахивает крыльями алая бабочка; Мавуика вспоминает, как Люмин днем смеялась – ты представляешь, Мавуика, я опять на ту сторону ходила, Ху Тао вытаскивала, все меня к смерти тянет, скажи? Паймон после этого возмущенно запищала, что чего смеешься, дурилка картонная, ты два дня лежала без сознания, тебя доктор Бай Чжу всякими микстурами-отварами отпаивал, чтобы ты скорее проснулась; все силы истратила, так теперь еще и смеется, совсем наглая! А богиня только фыркнула – да уж, Путешественница, ну и зима у тебя выдалась, только-только вернулась из Царства Ночи, как сразу же побежала на Изнанку спасать подругу от самопожертвования. И спасла ведь. Не соскучишься быть всенародной героиней, да? Люмин в ответ на это только снова рассмеялась. Не соскучишься. Главное, что все хорошо и никто не погиб, а отлежаться пару дней без сознания – вообще не цена. Главное, что все хорошо и никто не погиб, эхом повторила, улыбнувшись, Архонт. Главное, что все хорошо… На небе раскрывает лепестки, сверкая, розово-зеленый лотос. Символ чистоты и просвещения, вспоминает спешно прочитанную в январе книгу по основам культуры Ли Юэ Мавуика; одно из сокровищ земель Гео Архонта, растущее в каждом пруду, от лужиц рядом с постами миллелитов до садов вельмож, от городского парка на северной границе гавани до озера на священной горе Хранительницы Облаков. Цветок прошлого, настоящего и будущего. Цветок зарождения жизни. ...по спине бежит холодок. (– А представь, я забеременею, – смеется Мавуика вымотанно, развалившись на смятой постели, и щурится на мужчину рядом. Траин приподнимается на локтях над ней – вороные волосы сползают по плечам и щекочут ей внутреннюю сторону предплечий; теплый воздух комнаты забирается меж ними двумя и холодит разгоряченное тело. Траин смотрит ей в глаза пристально-пристально, и Мавуика пытается прочесть чужие чувства на укрытом тенью и чернотой проклятия лице. Ей видятся промелькнувшие удивление и надежда. Ей видится занявшая их место тоска. – Это крайне маловероятно, – медленно качает головой мужчина, и Архонт не может не фыркнуть в беззлобном разочаровании – даже пофантазировать не дал, зануда, – я не берусь предположить, что пять столетий проклятия, использования Глаза Порчи и зараженных силой Бездны ран сделали с моим организмом, но я уверен, что я уже давным-давно бесплоден. В противном случае я был бы… – он смотрит вниз и быстро отводит взгляд, смутившись, и боги, Мавуика его сейчас схватит и расцелует, – осторожнее с тобой. Я все равно не жилец, хочет рассмеяться горько богиня в ответ на его заботливую серьезность, дай помечтать перед плахой, пока последние песчинки не ссыпались в часах над моей головой; но она ничего из этого не говорит, только усмехается хрипло в ответ: – Просто представь. Траин слегка хмурится, задумавшись. – Это было бы опасно для тебя, – негромко заключает он, и Мавуика вопросительно вскидывает брови, – пусть единичные случаи рождения каэнрийцев после Катаклизма и фиксировались, ничего не известно о том, передалось ли проклятие детям; а если говорить о тех потомках каэнрийцев, о которых я знаю – в одном случае проклятие, пускай и другой природы, пробудилось даже многие поколения спустя, а во втором случае данные отсутствуют: заполучить личное дело капитана кавалерии Мондштадта так и не удалось. Если бы ты забеременела, я бы рассказал тебе обо всех этих рисках, и если бы ты рассудила, что оно того не стоит – я бы поддержал это решение. – А если бы не рассудила? Траин коротко вдыхает и смотрит на нее неверяще. Мавуика смотрит в ответ. – Ты бы… – он запинается, силясь подобрать слова, – решилась оставить ребенка от проклятого?.. – От тебя – да, – улыбается, прищурившись, богиня, и в груди все сжимается и раскаляется добела от того, какой беспомощно-нежный у Траина делается взгляд, – по мне не особо видно, конечно, но я еще с прошлой жизни думала о том, что когда все закончится, я бы хотела завести семью. У меня есть опыт лидерства, я помогала маме воспитывать Хини, а если сверху всего этого закупиться книгами по воспитанию детей – я слышала, что в Фонтейне есть такая литература, наверняка у нее должен быть перевод на всеобщий – то тогда базовые теоретические знания у меня будут, а практических наберусь в процессе. А исходя из того, что я успела узнать о тебе – из тебя вышел бы отличный отец. Первый отряд согласится со мной, я уверена. Траин фырчит тихо и улыбается ей – тепло, тоскливо, нежно, мечтательно-жаждуще-печально, и у Мавуики в горле встает комок от этой улыбки; она тянет к мужчине руки, и он послушно ложится рядом, давая ей обнять себя и уткнуться лицом в сгиб шеи, и обнимает ее сам. – Проблем с объяснением с Ее Величеством возникнуть, гипотетически, не должно, – он мягко прочесывает неярко тлеющие волосы, массируя голову, – она всегда относилась довольно терпимо к личным делам Предвестников, пока они успешно выполняют свои миссии, но... – Мы не говорим о гнозисе в моей спальне, – тут же предупреждающе бурчит Мавуика. – Мы не говорим о гнозисе в твоей спальне, – просто соглашается Траин, и женщина не сдерживает облегченный выдох, – в остальном же… я бы постарался перевести Первый отряд на родину, сам остался бы здесь. Периодически бы возникала необходимость возвратиться в Снежную, но это было бы событием нечастым и недолгим: проверки положения отряда – дело недолгое, если никто не начудит, а Ее Величеству в большинстве случаев достаточно письменного отчета о деятельности, и личная встреча не требуется. Если же Первый отряд не удалось бы вернуть домой – значит, так тому и быть. Мы бы продолжали нести службу в Натлане и досаждать местной фауне своим присутствием. Мавуика глухо хихикает, представляя сердитые мордочки заврианов, унюхавших незнакомый терпкий запах фатуйских пушек и униформы. Выдыхает. – Спасибо, что не стал обещать уйти из Фатуи, – шепчет она. – Я их командир. Я не могу их оставить. – Если бы ты мог, я бы тут с тобой не валялась. Ей слышится короткая усмешка, а потом ее целуют в темечко. Мавуика устало прикрывает глаза. В груди тепло.) Боги, а если она… Мавуика судорожно пытается вспомнить, когда у нее последний раз были месячные, и холод со спины расползается в живот, когда она понимает, что не может. Отставить. Отставить. У нее сто раз что в этой жизни, что в прошлой цикл от стресса слетал на недели и даже на месяцы. Это еще ничего не значит. Она просто до сих пор не восстановилась после войны, и надо уже наконец позвать Люмин и попросить ее прочистить ей организм от Порчи, которая в нем явно осталась, потому что с той утренней побудки Мавуику начало с нервирующей частотой тошнить по утрам и просто так, да и в целом просыпаться стало ощутимо тяжелее – апатия придавливала к кровати, диффузировала тело с простыней, и Архонт порой лежала, таращась в потолок, и думала – боги, да к чему это все, отпустите ее домой, умоляю, отпустите ее домой, ей снился дом, Буркина и Хини, полет над пропастью и закатившееся за океан солнце, отпустите ее туда, когда уже этот ад закончится – ах, да, теперь уже Бездна знает когда; нет, точно надо было позвать Люмин, Люмин умела выжигать Порчу своим внутренним светом. Надо было собраться с мыслями, позвать Люмин, и тогда все станет хорошо. Путешественница отчитает ее за то, что Мавуика так долго тянула, но это не страшно. Но если… Дурная мысль так и лезет в голову настойчивой кошкой. Они ведь не предохранялись вообще – Траин думал, что бесплоден, Мавуика думала, что все равно скоро опять умрет, так чего заморачиваться; но вот, поглядите, не умерла, живее всех живых, сидит на празднике с другими Архонтами и ждет, когда Венти и Фурина отрепетируют номер и выйдут выступать – что если и первое утверждение решило дать осечку? Что если сбитый цикл, тошнота, вялость, внезапно появившаяся непереносимость запахов когда-то любимой еды (да простит ее несъеденная рыба-белка), да даже то, что собственное тело будто размягчело и ослабло не пойми с чего – что если все это не стресс и отравление Порчей, а… Мавуика невольно вспоминает маму, когда та была беременна Хини. Воспоминания отрывочные, но их хватает, чтобы с тихо нарастающим страхом заметить, что симптомы похожи. Что симптомы такие же. Боги, Мавуика уставляется в расцвеченное фейерверками небо, каменея и молясь всему на свете, чтобы другие Архонты ничего на ее лице не прочли. Боги-боги-боги. Если ее взбеленившаяся паранойя окажется права, то- то это же какой скандал выйдет. Ладно натланцы – для натланцев Фатуи не злодеи, а такие же, как они, воины, бившиеся с ними плечом к плечу во время последней атаки Бездны, защищавшие их, погибавшие за них, Траин же и вовсе легендарная, пусть и полузабытая, фигура у Повелителей Ночного Ветра, да и (как бы Мавуике ни не нравилось использовать свою репутацию для избегания последствий собственной неосторожности) Натлан любит ее, Натлан ее не осудит; но остальные страны? Сама Снежная? Что будет, когда остальные Предвестники и Царица узнают? Соврать о том, кто отец, не выйдет – их с Траином отношения были открытым секретом: никто вслух ничего не говорил и официально не объявлял, но все догадывались, да боги, Мавуика стояла с его шлемом у груди, вернувшись из Очканатлана, только последний идиот не додумается, что между Пиро Архонтом и Первым Предвестником что-то было; что с ней сделает Снежная, когда все вскроется? И сделает ли вообще что-нибудь, или Мавуика тут сидит и зря варится в собственной паранойе? Ей придется оставить архонтство, прошивает ее осознание. Случаи, что Архонты Натлана заводили семью, еще будучи правительницами, не являлись совсем уж страшной редкостью – когда твои боги это люди, такое однажды обязательно случится – но они всегда оставляли трон. Пиро Архонт – это сильнейший воитель нации. Сложно воевать, когда ты едва можешь встать на ноги после родов, или когда тебя складывает пополам тошнотой, или когда отекшие ноги злобно ноют при каждом шаге. Нет, были две-три правительницы, не покинувшие пост даже при беременности, но они вошли в историю как воительницы легендарной силы. Мавуике с ними не тягаться. Она сильная, но она помнит, как маму выворачивало и как она мучилась от болей в спине, и что-то женщине подсказывает, что ей будет не лучше. Ей придется оставить архонтство. При экстренной попытке придумать, что она будет делать после этого, в голове шуршит перекати-поле. ...и сквозь обледеняющую тело панику прорывается мягкий голосок – ты хотела быть мамой, помнишь? Та невозможно далекая, как будто никогда не существовавшая ты держала на ручках новорожденную сестренку, едва дыша, и представляла себя взрослую со своей дочерью на руках. Та невообразимо далекая, потерянная пять столетий назад ты, уже взрослая, уже Архонт, играла с детьми на Стадионе и по-белому завидовала их родителям – тебе бы этот мир, тебе бы эту простую жизнь, не быть богиней, не быть жертвой Солнцу и жрецом с кинжалом в руке одновременно, а быть обычной стражницей Потомков Крон, приходить домой, вместе с мужем готовить поесть и потом валяться на полу с детьми в обнимку, пока юмказавр с веселым писком вылизывает всем по очереди лица шершавым языком. Та невыразимо далекая, еще надеявшаяся на героическую смерть ты смотрела на игравшую в героев детвору и нет-нет, да и представляла с ними еще одного ребенка – бойкую девчонку в зелено-белом комбинезоне и рыжей копной под расписным платком, (синеглазую, обязательно синеглазую, чтобы звезды давным-давно потерянного мира смотрели на Тейват из ее зрачков,) и что-то тогда сжималось в груди и в глотке от мысли, что ты не доживешь. Что это не для тебя. Что мирное будущее, за которое ты положила себя, всех друзей, несчетное количество воинов и даже свою семью, осталось за прозрачной вуалью, какой отгораживают свои арены духи-воители в вырвавшихся наружу кусочках Царства Ночи – гляди, не гляди, все одно не перейдешь. Все одно не твое. А теперь – может быть. Мавуика невидяще смотрит на залпы фейерверков вдалеке и слабовольно дает себе помечтать. Стать матерью. Не умереть, пожертвовав собой ради Натлана, так, как было надо, как она планировала до последнего, а выжить – и стать матерью. Одиночкой, тут же услужливо подсказывает мозг, твой суженый спит вечным сном на вершине древнего города, и ты его уже никак не вернешь, только если не обречешь Царство Ночи на гибель; тихо ты, тут же шикает на разум тот нежный голос, помнишь же, как говорят в Натлане? Ребенка всем племенем растят. Ты не останешься одна. Ситлали не оставит тебя и станет лучшей бабушкой на свете. Шилонен не оставит тебя, и у ребенка будет самая крутая тетя во всем Тейвате. И если ты хоть что-то поняла про Люмин и Паймон, они тоже тебя не оставят; может, они не смогут переехать в Натлан насовсем, да и нельзя у них такого просить, но они будут приходить навещать вас – с их телепортацией забежать в гости на пару деньков проще простого. Ты не останешься одна. Траин будет с тобой – в прохладном ночном ветре, в сиреневых тенях, в том, как солнце вызолачивает терракотовые горы и заливает окна домов; как там было, в том стихе? «Слез на надгробие не лей – я не в земле, я всех живей»? Мавуика тихонько сглатывает, смаргивая жжение с глаз. На небе раскрывается сверкающий лотос. Со стороны пещерки доносятся шаги, и все Архонты мигом оборачиваются в ту сторону – воздушный барьер на входе распадается бирюзовыми искорками, и первым из самопальной гримерки выбегает Венти; он салютует свободной рукой, другой прижав лиру к груди, прошмыгивает мимо стола, не преминув ухватить ягодку под беззлобный вздох Чжун Ли, и затем возвращается на один из торчащих в воде фигурных камней. Бог ветра садится, скрестив ноги, вскидывает руку, перебирает пальцами по воздуху, словно по струнам – и вокруг отовсюду разом и из ниоткуда конкретно раздаются тихие фортепианные аккорды, и гору окутывает полупрозрачный дымчатый барьер, и этот же дым стелется, перекатывается волнами по воде, по траве островка, под ногами, скрывая все в единое голубовато-серое марево. Мавуика и остальные Архонты замирают в предвкушении. Мир затихает. Поначалу тихое переливчатое фортепиано стремительно ширится, разрастается, становится громче и отчаяннее, пока на одном такте в его пение не врывается низким дребезжащим гулом незнакомый инструмент – инструмент ли это вовсе? – и мелодия врезается в грудную клетку злыми аккордами, будто кто-то с силой бьет по клавишам, и волны подпевают ей шумом, а потом она обрывается на полмига – Вот ты где. Фурина, незамеченная за маленьким шоу Венти, стоит на лестнице, и потоки гидро прозрачной синей мантией стекают по ее плечам, и зубчатая корона переливается на холодно-голубых волосах. Она спускается – медленно, каждый царственный шаг выверен до идеала, ничегошеньки не осталось от той слегка зажатой доброй девушки, полчаса назад под диктовку Мавуики записывавшей легенду о свержении Оч-Кана, вдохновившись на новую оперу; сапфировые искры вспыхивают под ее шагами, и она глядит на Венти, всего моментально сжавшегося, с ледяной яростью – внутри все скручивается в липкий комок от медленно обращивающего органы инеем ужаса, и волосы встают дыбом на загривке, и сердце гулко стукает об опустевшую грудную клетку, и Мавуика усилием воли напоминает себе, что это выступление, а не настоящий бой. Голос Фурины, обычно переливчатый и нежный, горчит и чешется морской солью в глотке. Она ступает все ближе и ближе, медленно ведя свою арию, с мрачным ликованием смакуя каждое слово – морская богиня из древних сказаний ее голосом поет о мести, о долгом ожидании, о наступившем моменте; голубая серость за ее спиной смурнеет, тяжелеет, окрашиваясь грозовой темнотой. Она встает прямо на воду и идет дальше, торжественно проходя мимо судорожно прижавшего к груди лиру моряка, следящего за каждым ее шагом распахнутыми в ужасе глазами. Она останавливается в жалких двух шагах от камня, не заходя на него – последняя линия обороны беспомощного человека. Она смотрит на него и говорит ему – просто, будто бы между делом, больше констатируя факт, чем приказывая, – заходи в воду. И когда моряк дрожащим голосом отказывается, когда богиня тем же беспристрастным тоном обещает взбеленить воды озера, смести весь Мондштадт одной волной, утопить окрестные деревушки, глубинный страх облепляет льдом плечи Мавуике и скручивает руки; в памяти невольно проскальзывают вновь и доклад посыльного, и рассказы Муалани и ее соплеменников о том, как разгневанное море хлестало волнами по побережью, как песок уходил у монстров из-под лап, не давая найти опору и подняться, как течения утаскивали их на дно – только раздутые трупы мимифлоры, распластав мясистые лепестки, всплывали дни и недели спустя и прибивались к берегу, будто океан хвастался добычей перед защищенными им людьми, как титанический кохолазавр. И когда моряк отказывается второй раз, богиня в гневе вскидывает руку – и волны, повинуясь, бросаются на камень со всех сторон, заставляя юношу отступить в самую середину клочка суши. Богиня грозится выколоть глаза всем его рыцарям и детям города, и моряк наконец-то отвечает – поет-спрашивает, не устала ли она от этой жестокости, молит отпустить его домой, просит о прощении, о пощаде – богиня отказывает. И Архонты, затаив дыхание от страха, от восторга, видят, как под рваный рычащий речитатив она поднимает руки, и за ее спиной из воды вырастает, переливаясь, громадный рогатый змей – и с ее криком, низким, рокочущим, как бьющиеся друг об друга штормовые волны, обрушивается на моряка. Мавуика, коротко ахнув, рефлекторно подается вперед – сжатый в руке холодный камень края столешницы приводит ее в чувство. ...Фурина, расслабив плечи, поворачивается к застывшим зрителям и улыбается ярко-ярко от испуганных и шокированных выражений их лиц – и заклятие спадает, и Мавуика наконец-то выдыхает, опускаясь обратно на свой стул и принимаясь громко аплодировать, и сама она тоже скалится от уха до уха, пока скрученные в заиндевевший жгут потроха раскручиваются обратно, вставая на свои места, и сердце в безумном восторге колотится набатом в груди. К ней присоединяются остальные Архонты; поднятый в самый последний миг воздушный купол, об который разбился змей-цунами, рассыпается анемо-искорками и являет миру целехонького, даже не намокшего Венти – и бард, смеясь, подскакивает к Фурине (и чуть не шлепается в воду – девушка ловит его за руку в последнюю секунду, и юноша лишь неловко спотыкается об озерную гладь) и вместе с ней кланяется в пояс аплодирующей публике. Так вот, как метцли себя чувствовали тогда, мимолетом думает Мавуика. – «Тогда»? – переспрашивает у нее негромко Эи, и женщина коротко вздрагивает, поняв, что задумалась вслух. – Осенью, – отвечает она; барьер над горой рассеивается, и выступающие возвращаются на свои места. Фурина жадно присасывается к налитой ей новой чашке чая, что-то кряхтя о малознакомой технике пения, слишком низкой октаве и потенциально сорванных связках, – когда Бездна напала на нас. Муалани рассказывала мне о том, как само море ожило и вышло из берегов. Не думала, что удостоюсь наглядной демонстрации, но это было великолепно! – Благодарю! – напившись и отставив чашку, Фурина искристо улыбается ей и шутливо чуть кланяется, положив руку на грудь, – но право слово, всерьез сравнивать мое маленькое представление и то, как колдовал месье Невиллет, будет просто смешно. Мои фокусы – это так, бутафория, не более; я пока что не могу в достаточных количествах создавать воду из ничего или собирать капли из воздуха, как способен наш господин судья, так что подобные спецэффекты бы были физически невозможны для меня без водоема рядом – и даже при наличии озера вся изображенная мною красота бесполезна в бою. Слишком требовательна к концентрации, слишком медленная, слишком изматывающая. Но зато мой контроль воды идеально подходит для театральных выступлений! Если заранее разлить на полу лужу, конечно. – Владение бутафорским оружием перерастает в боевое мастерство при должном усердии, – замечает Эи; Фурина уклончиво пожимает плечами, улыбаясь уже поскромнее, – твои учителя вряд ли откажут тебе в дополнительных уроках, если ты захочешь отточить свое искусство магии и превратить его в оружие. – Мне ни к чему, – мотает головой девушка, – члены моего Салона прекрасно справляются с моей защитой в тех редких случаях, когда я попадаю в опасные ситуации. Фонтейн и его округа – мирный край: госпожа Путешественница разобрала большую часть поломавшихся меков на металлолом, живые разбойники давным-давно выучили, как больно бьет мадемуазель Крабалетта, а Фатуи моя скромная персона больше совершенно ни к чему. Тишь да благодать! – И то славно, – заключает со смешком Венти – а миг спустя вскидывается, – смотрите, смотрите! Фонари! Архонты оборачиваются. Над темно-синим бархатом горизонта плавно-плавно поднимается, окутанный теплым рыжим сиянием, рой светлячков-фонариков. Мавуика глядит, едва дыша, завороженная; они с Люмин и Паймон покинули гавань на закате и потому успели посмотреть первый запуск фонарей, и с земли это выглядело еще более волшебно – сотни и сотни бумажных светильников с трепещущими в них огоньками одновременно взлетели ввысь единым оранжевым облаком, унося в небо нашептанные в них пожелания: кто-то просил о здоровье, кто-то о прибыльных делах в грядущем году, краем уха Мавуика услышала, как девушка молила о вдохновении на новую книгу и о смелости в пути, а пара фатуйцев у ограды набережной – Влад и Надя, с нескрываемой теплой гордостью назвала их Люмин, ну наконец-то они сошлись – запустили вместе два фонаря с негромкой просьбой вместе вернуться домой. Мавуика, краем глаза заметив огонек где-то в другой стороне, поворачивает голову – над одной из скал взлетают два одиноких светлячка. Богиня улыбается краешком губ. Путешественница ведь говорила ей, проводив на гору Аоцан, что у нее были «дела», на что Паймон лишь с беззлобным вздохом закатила глаза, пробурчав что-то о том, что ей опять отлетать подальше и торчать в гордом одиночестве, в честь чего она съест все принесенные на пикник запасы еды в одно лицо. Богиня едва слышно хмыкает сама себе. (Нутро сдавливает одиночество.) – Господин Чжун Ли, – зовет Первого Адепта Нахида, не отрывая взгляда от фонарей, – в чью честь нынешний Праздник Фонарей? – Тао Доу, – неторопливо отвечает он, – хоть по обыкновению Праздник морских фонарей посвящается почившим Адептам, в этот раз Ли Юэ чествует божество, никогда не бывшее под моим началом. Тао Доу – великое древо, стоявшее на вершине священной горы; перед ним расстилался мир живых, за ним начинались земли мертвых. Когда началась Война Архонтов, Тао Доу втянули в бои, и грань между жизнью и смертью истончилась, и люди начали умирать от выплескивавшейся силы смерти; тогда пришли Восемь Бессмертных и очистили древо. Останки Тао Доу слились с артериями земли, после чего были запечатаны под горой Цинцэ методом Семи-Восьми Врат, стоившим одной из Бессмертных, Одинокой Бабочке Алого Пламени, жизни, и стали границей между живыми и мертвыми. Он замолкает на долгую-долгую секунду, а Мавуика впивается взглядом в небо и приказывает себе дышать. – Мой скупой рассказ совершенно не передает всей истинной красоты этой истории, – в голосе бога теплится ностальгическая улыбка, – вам точно стоит послушать «Освящение Тао Доу». Ее как раз сейчас ставит труппа Юнь Хань; пение госпожи Юнь Цзинь ни с чем не сравнится. Если бы у всех нас было время завтра, я бы с радостью пригласил вас в чайный дом «Хэюй» на ее выступление… Эи отказывается, говоря об идущей полным ходом подготовке к фестивалю в Инадзуме, Нахида не может так резко перенести назначенное на завтра занятие с детьми Академии, Венти смеется, что его можно хоть перед фактом ставить – он всегда придет послушать хорошую оперу, только если сам не посреди выступления, Фурина предлагает – с разрешения оперной труппы, конечно же! – записать арию госпожи Юнь Цзинь на пластинку и загорается идеей подарить всем Архонтам фонтейнские граммофоны, а Мавуика глядит-глядит на усыпанное фонариками небо и не отводит глаз, боясь, что один неверный вдох согнет ее пополам. И стал границей между живыми и мертвыми… боги, Тейват, судьба, кто угодно, вам так нравится ее мучить? Так нравится отдирать буро-бордовую корку только-только начавших затягиваться ран, запускать пальцы вовнутрь, отрывать полоски кожи по краям, раздвигать желобки сочно-розовой плоти и смотреть, как кровь набегает вовнутрь, капельками собирается на срезах разорванных капилляров, чертит красные дорожки на подушечках ваших пальцев, так нравится хватать богиню за руку, сдавливая сильнее жгута, и держать на месте, пока женщина дергается и корчится от жгучей боли, стиснув зубы? И Мавуика ведь не дура, Мавуика знает, что Чжун Ли позвал ее через Люмин на встречу не ради изощренной издевки, Мавуика знает, что просто случайно так совпало – Цисин готовится к Празднику морских фонарей за месяцы, ей ли не знать, как все за кулисами подобных мероприятий происходит, и никто, выбирая героя этого года, не мог предугадать, что случится в чужой нации в январе, никто не знал, никто не специально – но горло все одно сдавливают тиски, и Мавуика все усилия бросает на то, чтобы дышать ровно и бесшумно, не сдаваясь жжению в носу и смаргивая марево с глаз. Держи лицо. Держи лицо. Держи… Фонари взлетают все выше. – Когда-то давно, тысячелетия назад, в Ли Юэ была традиция запускать фонари, чтобы указать воинам путь домой, – доносится сбоку задумчивый голос Чжун Ли; Мавуика смотрит неотрывно на улетающие ввысь огоньки, – сейчас вряд ли остались люди, помнящие истоки Праздника морских фонарей, но при этом его душа жива: люди Ли Юэ празднуют его семьями, обязательно возвращаясь к родным. – В Натлане у нас вместо фонарей бархатцы, – а ее собственный голос, предатель, звучит самую-самую малость сдавленно – но она слышит, а значит, слышат и другие, пожалуйста, не спрашивайте, пожалуйста, не заметьте, пропустите мимо ушей, ничего не говорите, даже капля сострадания раскрошит ее в порошок, – в дни памяти все племена словно объяты огнем, везде кадки с бархатцами, а они рыжие-рыжие, когда цветут… и с каких пор символом смерти стал именно огонь? Она не сдерживает горький смешок и молится испуганно всему на свете, чтобы за ним не услышали всхлип. – Ты все не так поняла, Мавуика, – мягко подключается вдруг Нахида; Мавуика не оборачивается, Мавуика не смеет обернуться и посмотреть другим в глаза, но она почти вживую видит, как богиня мудрости качает головой, – огонь – это не смерть. Огонь – это очищение и путь домой. Фонари ведут воинов обратно в гавань. Бархатцы ведут усопших в гости к живым. – Сквозь Священное Пламя возвращаются павшие победители, – глухо шепчет, кивая, женщина. И вправду, не смерть. Огонь – это возвращение домой. Значит, холод, как его антитеза, удел неприкаянных. (Скажи – там, в Царстве Ночи, греют ли тебя огоньки гвоздик?) – А те, кто не вернутся с огнем, придут с ветром, – выдыхает с призрачной улыбкой Венти, и нос щекочет невесомая сладость сесилий, рассыпая обвившую горло цепь в труху и давая дышать, – в Мондштадте говорят, что с первым порывом ветра твоя душа вернется домой, где бы ты ни нашел последний приют. А еще говорят, что ветер разносит семена историй, а время их взращивает, и если объединить эти две поговорки, то выйдет, что никакой погибший не канет в забвение – ветер подхватит его душу, принесет домой и посадит в землю, и из души вырастут истории и сказки о ее жизни, и на этом дереве появятся плоды-память. А потом их сорвут люди и сделают из них сидр, выпьют его и будут петь, счастливые, о том, что когда-то жил да был на свете герой. А потому – героиня, дитя огня, спасшая наш мир от Бездны в самый темный час, разрешишь ветру для тебя спеть? Мавуика улыбается против воли и с силой смаргивает влагу с глаз. В груди тепло. Она поворачивается к остальным Архонтам лицом. – Величайший бард Тейвата предлагает спеть мне? Я почту за честь, – усмехается женщина, и Венти улыбается ей ярче, щуря потусторонне-чистые бирюзовые глаза, – только прошу, что-нибудь народное. Билась не я. Бился весь Натлан. Мавуика обводит взглядом пятерых. – И мы не бились одни. Эи приподнимает уголки скрытых за пиалой губ, Нахида улыбается солнцем и чуть склоняет голову к плечу, Фурина отводит глаза – это была не я, почти слышит ее Мавуика, но я передам месье Невиллету, – и Чжун Ли чуть улыбается тоже, понимающе и тепло. Не стоит благодарности, почти звучит в ушах его баритон. Раздается чистый перезвон лиры – и Мавуика неверяще уставляется на бога ветров, когда тот начинает петь на средненатланском, на ее родном языке, и в горле встает ком, и женщина сдается, даже не пытаясь сдержать накатившие слезы; она щурится мокро на певца, улыбаясь по-глупому от уха до уха, и ей слышится не только нежный контратенор Венти – галлюцинации, правда, но она слышит треск костров на пиру в честь ее воцарения и факелов, с которыми она тогда танцевала, босоногая и пьяная от юности и эйфории победы, она слышит Буркину, она слышит маму, она слышит отца и Хини, тогдашних вождей, Теноча, она слышит- С третьего куплета Венти вступает на новонатланском. Вот же, дергано втягивает воздух Мавуика, выдумщик. Эта песня отродясь на новонатланском не исполнялась. Ради нее сам перевел? Она слышит Ситлали и Шилонен; она слышит Муалани, Качину и Кинича, Иансан и Часку, она слышит Оророна, она слышит Куичи и Атею, она слышит знакомые-незнакомые голоса – торговцы на Стадионе, вожди племен, девушка-скульптор из Детей Эха с чертежом под ладонями и коленями, старики и дети, гости из других наций, она слышит всех-всех-всех, кто ступает по натланской земле, и она качает головой, слезливо жмурясь, и начинает полушепотом подпевать сама. На новонатланском. --- Мавуика честно пытается не забыть о том, что хотела позвать Люмин и попросить девушку прочистить ее от Порчи – но следующий после Праздника Фонарей день уходит на осмотр площадки под выставку-конкурс макетов монумента героям и всякие управленческие бытовые мелочи, и богиня возвращается в комнату под ночь и заваливается спать, едва сподобившись раздеться. Мавуика честно пытается не забыть, что хотела попросить Путешественницу о помощи, но вскоре наступает сама конкурсная неделя, и Мавуика – председательница комиссии, и ей нужно все время быть на площадке, общаться с конкурсантами, осматривать их работы самым внимательным образом и оценивать по всей справедливости и строгости, и право слово, это сложно – работы все как одна замечательные, все расстарались; будь богинина воля, она бы дала добро на постройку всех скульптур и архитектурных ансамблей, но в этом конкурсе может быть только один победитель. Мавуика честно пытается не забыть, но одним утром к ней приходит товарищ Резанов и объявляет о том, что по указу Ее Величества Царицы Снежной все Фатуи отзываются с территории Натлана и должны быть выведены не позднее такого-то числа, и в список задач женщины первым пунктом красными заглавными буквами дописывается «организовать выход Фатуи». Это не слишком сложно, дни нынче мирные, а дороги безопасные, но все равно занимает какое-то время. Когда в день отбытия Первого отряда Мавуика произносит им короткую прощальную речь, благодаря за помощь в войне с Бездной, внутри все пустеет и больно-больно тянет чувством неправильности – это не щуплый немолодой Резанов должен стоять перед ней, и не должно от выстроившихся за ним в шеренгу командиров взводов разить такой потерянностью, и не должны воины чужой страны казаться только что выброшенными на улицу беспризорниками, не знающими, что делать дальше и куда податься, не должно было все быть так, не должно было – но есть. Резанов сухо прощается с ней – строго по уставу, и Мавуика не удосуживается запоминать слова. Затем он дает отмашку командирам, и те расходятся по своим взводам и командуют – марш. Неприкаянные души уходят домой. Мавуика провожает их взглядом, пока изгибы дороги не прячут их за скалами, и уходит сама – в противоположную сторону. И быт вновь поглощает ее с головой; и Мавуика честно, честно не хотела забывать, что Люмин надо было попросить осмотреть ее, но одно дело перетекает в другое, и племенам что-то постоянно надо, и ей пишут из Академии Сумеру запрос на отправку полноценной геологической экспедиции к вулкану, и Фурина присылает граммофон, с которым Мавуика и Шилонен возятся весь вечер, разбираясь, как запустить шайтан-машину, и нужно ли усовершенствовать модель, чтобы та выдерживала местную влагу и жару, и Мавуика честно не хотела забывать, но на нее все наваливаются и наваливаются друг за дружкой дела, и тошнота со свинцовой апатией как-то незаметно вписываются в ежедневную утреннюю рутину, и мысль «позвать Люмин» помечается как несрочная и постоянно отодвигается, отодвигается все дальше и дальше к задней стенке долгого ящика, пока не теряется насовсем.