Мои сны о тебе далеко остались внизу

В назначенный день Ситлали приводит Мавуику в пещеру под скалой Повелителей Ночного Ветра. Жертвенный Алтарь все такой же – что пятьсот лет назад, что десять; громадные факелы, загибающиеся рогами в теряющемуся во мраке потолку, горят сине-пурпурным пламенем, и взметающиеся по кривым пещерным колоннам граффити вторят ему, изящные и рваные, и неоновая голубая краска на загибах рогов слепит сиянием. Иссиня-черный обсидиановый шпиль высится меж ними, переливаясь кружащими вокруг него лазурными проблесками и вспышками. В пещере, кроме них двоих, ни души – Бирам предупредил всех шаманов, что это будет таинство, это будет личное, не мешайтесь под ногами и не подслушивайте разговоры леди Архонта, а тех, на кого не подействовали увещевания вождя, спугнуло имя Ситлали. Хоть какая-то от моей репутации польза, мрачновато хмыкнула девушка, когда они с Мавуикой прошли сквозь расступившуюся толпу шаманов всех сортов, возрастов и мастей – да, внутрь до сигнала вождя заходить строго воспрещено, но покучковаться в предвкушении за порогом – это святое! И вот они здесь. Пламя в чаше перед обелиском пляшет голубым цветком. Ситлали неотрывно таращится в огонь, напряженно поджав губы. Ритуал так и не удалось доработать, Мавуику предупредили. Шаманка ей сама же и созналась. Пришла позавчера и, потупив взгляд, заламывая руки, принялась каяться – мол, так и так, Мавуика, извини дурную, все перепробовала, землей, костьми и небом клянусь, но Владыка Ночи наш новый ни в какую не отзывается. Один раз только ощутила от него от него отклик-отмашку, мол, здесь я, здесь, и все. Может, если я скажу ему, что ты пришла, он и отзовется, но вот хоть убей – ничегошеньки обещать не могу. Молчун он у тебя редкостный, фу ты ну ты. Мавуика тогда успокаивающе сжала плечо перенервничавшей подруги и кивнула: все в порядке. Если не откликнется – значит, не откликнется. Значит, так тому и быть. Она переживет. В конце концов, Владычица Ночи сразу сказала им не искать его следов. Вчера Ситлали пришла снова и предложила: можно же сперва саму Владычицу и позвать. Она-то точно отзовется, ей в молчанку играть резона нет, да и ритуал, который бабушка Ицтли с Бирамом и другими шаманами придумали, проверенно рабочий – ангел уже выходила на связь; а через нее шанс дозваться до нового Владыки Ночи обязательно повысится – Владычица знает обо всем, что в ее владениях творится, и Траина она отыщет без труда – если, тут же принимается мрачно нашептывать внутренний голос, еще осталось, кого искать. Не попробуешь – не узнаешь, затыкает приступ пессимизма Мавуика. Надо хотя бы попытаться. ...Ситлали коротко, с силой выдыхает. Взмахивает рукой – искры сыпятся льдинками с пальцев, завихряются метелью и стягиваются за спиной у богини; когда та оборачивается, она обнаруживает за собой парящую в воздухе белую узорчатую подушку, вечную спутницу ее подруги. – Садись, – тихо бросает шаманка, – пощади ноги-то. – Спасибо, – так же негромко отвечает женщина. Подушка проминается под ней и окутывает едва слышимым запахом благовоний, ароматических масел и вербенового крема для рук. Мавуика с блаженным выдохом свешивает ноги с мягкого округлого края. Ситлали выходит вперед, встает ровнехонько перед Архонтом в шаге от кромки чаши, вытягивает руки – и секунду спустя перед ней материализуется длинный тонкий посох-факел из темного дерева; отточенным движением шаманка плавно наклоняет его к чаше, сама не шелохнувшись, неподвижная, как статуя, и сиреневое пламя перескакивает на предложенное ему место. Правую руку с посохом отвести в сторону, левую раскрыть крылом, и в свободной ладони появляются маленькие птичьи косточки; поднять руку и посох над головой – и кости по одной падают в пламя и тут же сгорают дотла, не сыпясь даже пеплом под ноги – а затем Ситлали поворачивает посох по часовой, опуская его параллельно земле, и вслед за ним поворачивается неторопливо сама, ведя кончиком полукруг справа налево – и язычки пламени соскакивают с факела и перекидываются искристо-белыми копиями шаманки, уносясь к четырем огненным чашам вкруг главного алтаря. Ситлали, повернувшись к Мавуике лицом, замирает с закрытыми глазами, поднимает посох перед собой, почти прижимая к груди, перехватывает обеими руками и вновь медленно кружится, поворачиваясь обратно к чаше. Факел со стуком упирается в землю. Крио-фантомы синхронно взмахивают руками, склоняясь, и огонь в периферийных чашах взметается ввысь, сыпля белыми-синими-сиреневыми искрами, и обсидиановый обелиск вторит им, пульсируя синевой по прожилкам, и белесый дым ленточками завивается вкруг него и устремляется вверх, вверх, растворяясь и сливаясь с крепнущим полупрозрачным свечением; в теплой тишине пещеры слышится каждое похрустывание, каждое потрескивание танцующего огня, и сквозь него проступает монотонный шепчущий речитатив шаманки, едва покачивающейся из стороны в сторону в такт ей одной известному ритму. Язык щекочет терпкая сладость волшебного дыма. А затем в какой-то момент Ситлали останавливается, плавно вскидывает руку – и пламя тянется за ней, взметаясь, треща и брызжа белизной, взмывает, вытягивается высоким-высоким столбом, и сияние шпиля вспыхивает с небывалой яркостью, повторяя за ним – и дымные ленточки стекают с обсидиана, сплетаясь в знакомый бесформенный силуэт. Мавуика невольно подается вперед, упершись ладонями в подушку. Воздух вздыхает холодом. – ...Ситлали, – с мягким удивлением, будто недоумевая, зачем ее позвали, но все равно радуясь встрече, приветствует шаманку Владычица, – и – Мавуика?.. – Это мы, Владычица Ночи, – Ситлали склоняет голову в почтении и отступает на шаг вправо, открывая подруге обзор. – Это мы, – улыбается ангелу Архонт, – я рада видеть вас в добром здравии. На неправильно долгие секунды в пещере повисает тишина, и несвоевременное волнение давит Мавуике на грудь: почему Владычица молчит? Что-то случилось? Она не желала их видеть? Или что-то не то с самой женщиной, и хозяйка Царства Ночи это учуяла? Только бы не последнее, сейчас любое «что-то не то» может закончиться крайне плачевно, а с остальным они разберутся – извинятся за то, что потревожили, вызовутся помочь, еще что-нибудь сделают, со всем справятся – а потом поток мыслей гаснет, как опущенный в реку факел, когда под сердцем расцветает глухая неясная нежность – будто от доброй улыбки на чужом лице. – ...ты изменилась, – с тихой теплотой замечает Владычица. Мавуика фырчит смешливо в ответ и с улыбкой жмет плечами, положив руки на живот. Изменилась. Променяла родные сапоги со шпорами на мягкие босоножки Народа Родников, чтобы не давили на отекшие ноги, а кожаный байкерский костюм, который, вот мерзавец, на ней теперь при всем желании не застегнется, – на расшитое солнцами платье, и перчатки отложила до лучших времен – к образу не подходят; и гнозису в ее груди остались гореть считанные дни до того, как пророкочут гулко горны Стадиона Священного Пламени, возвещая коронацию нового Пиро Архонта, и вот-вот надо будет звать Ситлали, чтобы помогла собрать все надаренные амулеты и разложить по коробкам, и под ребрами и в носу немного тянет и жжется тоска – это была хорошая жизнь, и она будет скучать по ней – но новая жизнь обещает быть тоже хорошей. Мавуика изменилась. Все, на самом деле, вокруг нее изменилось. В лучшую сторону. – Мы пришли просить вашей помощи, – берет она слово, – вы наверняка знаете, что шаманы несколько раз пытались дозваться до... второго Владыки Ночи, но только одна попытка увенчалась относительным успехом. Пожалуйста, скажите – с ним все в порядке? Почему он не отвечает шаманам? Что-то происходит? Он... Владычица тихо вздыхает. («Нет нужды искать его следы». Пожалуйста, только не...) – Он в полном порядке, Мавуика, – и на этих словах женщина выдыхает; сама не заметила, как задержала дыхание, – он не отвечал на зов шаманов потому, что был занят – и потому, что знал, что Натлан в безопасности. Почувствуй он в ваших призывах хоть каплю срочности и нужды в помощи, он бы пришел сию минуту – но поскольку срочности он не слышал, он и не приходил. Все эти месяцы он восстанавливал Царство Ночи и выпускал на волю души, заточенные в нем, и его работа далека от завершения: Царство Ночи разъедалось Бездной в течение многих, многих столетий, и даже самому великому мастеру и знатоку артерий земли не под силу исцелить и восстановить его за один день. Даже у таких существ, как мы с ним, подобное деяние займет годы кропотливого труда. И этот труд требует полной сосредоточенности. Ангел замолкает на долгую секунду. Ни Архонт, ни шаманка не решаются ее прервать. – Прости меня, Мавуика – я не могу привести его к тебе. Не сейчас. Поверь мне, ваше воссоединение, хоть бы и лишь на краткий миг, принесло бы мне великое счастье, но если сейчас он увидит тебя, если он узнает, что ты ждешь ребенка, его ребенка... это разбередит его душу. – И он не сможет сосредоточиться на восстановлении Царства Ночи, – понимающе кивает, нахмурившись, женщина, – как минимум, какое-то время – но для неприкаянных душ и для безопасности живых любое промедление может оказаться критично. Она понимает. Мавуика не дура, она все прекрасно понимает. Долг есть долг. Под сердцем все равно ноет обида. Даже после смерти им от этой пропасти не избавиться – у нее своя страна, у него своя... Восстановление Царства Ночи займет годы – но годы не есть вечность, годы даже не есть столетия, а значит, принимается размышлять богиня, есть вполне ощутимый шанс дождаться момента, когда восстановление будет завершено; можно попытаться позвать Траина через год, через два, через пять – да даже через десять, если уж на то пошло, потому что если с ней ничего не случится, десять лет Архонт точно проживет, она сможет дождаться момента, когда Владыка Ночи завершит свой титанический труд и сможет откликаться шаманам безбоязненно; но это слишком долго. За десять лет их ребенок уже успеет подрасти, и десять лет скрывать дитя от отца – разве не слишком жестоко? Но если Мавуика настоит, если она заставит его прийти, если Траин узнает обо всем сейчас, как он того заслуживает, то... ...женщина задумчиво хмыкает. Есть идея. – Владычица Ночи, я могу попросить вас кое о чем? – женщина сцепляет руки в замок и сжимает пальцы, вдавливая подушечки в ямки меж костяшками. Краем глаза она замечает, как Ситлали смотрит на нее. – Проси смело, – разрешает ангел, – что ты задумала? – Учитывая все обстоятельства, просьба будет эгоистичная, но я прошу вас понять – я делаю это не только из своего желания, но и потому, что Траин заслуживает знать. Держать его ребенка от него в секрете годы подряд будет слишком жестоко. Моя просьба такова: вы гораздо лучше нас всех – меня, Ситлали, шаманов, всех живых вообще – знаете, как продвигается исцеление Царства Ночи и насколько Траин сейчас занят, а потому сможете найти лучший момент, чтобы рассказать ему новости; вы сможете передать ему от меня послание, чтобы мы не тревожили его зазря? Владычица задумчиво молчит под двумя вцепившимися в нее взглядами. Огонь пляшет в чаше, покачиваясь туда-сюда. – ...я не могу обещать, что расскажу ему сразу же – будь он сейчас не поглощен работой целиком, он бы пришел сам, – медленно произносит фея, – и я не могу обещать, что подходящий момент настанет так скоро, как ты того жаждешь; но ты права: мне найти такой момент будет не в пример легче, чем вам. Я передам твое послание, Мавуика. Я слушаю тебя. Мавуика прижимает руки к груди, прикрывает глаза и выдыхает. Облизывает губы. Все слова, предатели, в миг выбиваются из головы. Как ей начать? Вот ведь – что сейчас, что когда она писала письмо Хини, она понятия не имела, какое первое слово должно лечь на чистый лист бумаги – но тогда ее хотя бы никто не торопил, тогда у нее был целый вечер в распоряжении, да что там вечер, у нее было в распоряжении сколько угодно вечеров – в Царство Ночи ведь не ходят по расписанию почтовые караваны, к отправлению которых нужно успеть дописать послание и запечатать конверт; а сейчас ей нужно поторопиться, ей нельзя задерживать Владычицу Ночи, это будет просто верх неприличия – сама же вызвала и сама же молчит; ну же, давай, разум, соображай, нужно только начать, а потом говорить можно, что в голову взбредет, главное, чтобы от всего сердца, а это Мавуика умеет – надо только начать, надо только найти, где на катушке торчит кончик ниточки, а дальше она сама потянется и расплетется, надо только начать – вдох – здравствуй, Капитано- нет, не так – здравствуй, радость моя- нет, тоже не то – -есть контакт. Мавуика медленно выдыхает и улыбается тоскливо-светло. – Здравствуй, Траин. На момент записи этого послания с твоей смерти прошло уже больше полугода – не знаю, насколько сохранилось в Царстве Ночи твое ощущение времени, поэтому вот, сообщаю: снаружи сейчас июль. У нас жарко, мокро, и я немного скучаю по твоему крио Глазу Порчи, сколько бы я на него раньше ни ворчала. Вот-вот начнется новое Паломничество Священного Пламени, и вот уж не знаю, рассказывали тебе и твоим солдатам или нет, но у нас есть поговорка: на День Мертвых усопшие находят дорогу домой по цветам, а во время Паломничества – по грохоту и пению, поэтому готовься: мы будем шуметь, петь, праздновать и всячески нещадно мешать тебе работать. Но это ненадолго, не переживай! Ты не успеешь от нас устать. А еще – это мое последнее Паломничество. По крайней мере, на ближайшие лет десять. Потом посмотрим. Если вернусь – стану... каким там по счету? Пятым? Седьмым Архонтом, которого избирали править дважды? Не помню, сколько их было таких, но явно меньше десяти. Редчайшее событие, знаешь ли. Не переживай за меня, я не больна неизлечимым недугом, который прикончит меня меньше, чем через год, и поэтому мне срочно нужно передать бразды правления достойному натланцу, и я не устала от своего народа, нет, ничуть! Со мной все неплохо. Гораздо лучше, чем неплохо. ...я беременна. Я надеялась передать тебе это сама, когда Ситлали дозвалась бы до тебя, но ты никак не откликался – Владычица Ночи уже рассказала нам, почему. Я ни в коем случае не виню тебя за молчание. Даже после смерти ты защищаешь Натлан, как можешь, и этот долг важнее всего – мне ли не знать. Поэтому передаю эту новость через Владычицу Ночи – она пообещала рассказать тебе сразу же, как подвернется момент, но я не знаю, когда именно этот момент подвернется: может быть, через неделю, может быть, через два месяца; может быть, когда ты это слушаешь, наш ребенок уже давно родился. Я обязательно передам тебе, как я его назову. Наверно, я и это послание могла бы так же передать – написать письмо, бросить в Священное Пламя и понадеяться, что старые легенды не врут и отправленные так послания действительно доходят на другой берег от Луны – но... но саму новость я хотела рассказать лично. Обидно немного, что не вышло, но что есть – то есть. Ты будешь отцом. Проклятие бессмертия все-таки не полностью разъело твое тело, как ты боялся! Мавуика тихонько фырчит собственной глупой шутке – Ситлали, вставшая рядышком, тоже, не удержавшись, сдавленно хрюкает и небольно пихает подругу локтем, мол, нашла время для каламбуров ниже пояса – а богиня на это только шире ухмыляется без капли раскаяния в глазах. Сердца невесомым теплом касается чужое веселье. Женщина складывает руки на бедрах. Выдыхает, посмурнев. Я скучаю по тебе. Первые месяца четыре было... тяжело. Ты мне снился. Я знала, что это были не вещие сны, не такие, как когда перед последним боем нас всех пришли поддержать наши павшие друзья и родня; это были просто сны. Я надеюсь, тебе было легче – занятость помогает не думать лишнего, а ты занят каждую секунду... Ты мне снился. Много, много раз. (Она все понимает, когда Владычица Ночи говорит, что кто-то еще хочет принять участие в церемонии – она понимает первее Ситлали, первее Паймон и Люмин; его имя не вспыхивает в голове, нет, но сердце в схлопнутой вакуумом груди сбивается с и без того бешеного ритма, и глотку сжимает, и в носу жжется кислотой, и – нет, она не молит мысленно, чтобы это оказался не он, знает: нет смысла, знает: никто ее не услышит и не пощадит – но все равно: вдыхает слишком резко, когда холодный дурманный дым магии Повелителей Ночного Ветра забирается в нос и слышатся торопливые шаги – но все равно: вцепляется взглядом в черноту маски, спрашивает – беззвучно, без единого движения губ – зачем, молит – оставь это мне, я так долго к этому шла, но все равно: он говорит – у него есть идея получше. И Мавуика не дура: Мавуика вспоминает вмиг и души в сердце, которое она так неосторожно чуть не расколола-расплавила в том далеком, в прошлой жизни оставшемся августе, и проклятие бессмертия, и бессонные пятьсот лет, и Мавуика все понимает, но вопрос – так тот человек, о котором вы говорили, это он?.. – срывается с губ прежде, чем она успевает сомкнуть их, и Владычица говорит – соглашается – у него, как и у тебя, в голове множество благородных помыслов – вот и все, сворачивается клубком зачаток осознания где-то за телом грудины, ровно между ребер, и жадно стягивает все нутро к себе. Что-то жгучее колется чуть ниже переносицы. – Ты сотворила это будущее, – говорит ей Траин – между ними один лестничный пролет, между ней и троном – четыре шага, и в горле застревает невыразимое – но ты тоже, – и ты заслужила вести его, – но ты тоже, – твоя жизнь не должна оборваться здесь, – но твоя тоже – он говорит, что смерть – тот исход, которого он пытался достичь все эти долгие, долгие годы, но я тоже, он говорит, что своей смертью откроет проход своим людям, своим солдатам, своим соотечественникам, всем, кого подобрал, в мир иной, столь долго отвергавший их – Паймон что-то взвизгивает, Люмин выдыхает неверяще-понимающе, нет, подожди, подожди – наверняка есть другой способ, давай спросим Ситлали, давай спросим всех шаманов Повелителей Ночного Ветра, давай пороемся в свитках, должно же быть другое средство, нельзя же так рубить с плеча, давай – давай попросим Путешественницу, она поищет что-нибудь в Академии, у своих друзей, сама вспомнит что-нибудь, может быть, где-то остались чертежи твоего сердца, мы дадим их Шилонен и она придумает, как его разобрать, как его подсоединить к источнику, как выпустить все души в Царство Ночи – если она с драконьими технологиями разобралась, то с человеческими точно разберется – хоть сейчас разреши мне рассказать ей, хоть сейчас не будь таким гордецом, мы же можем все починить – подожди, пожалуйста, подожди, Владычица Ночи говорит, что согласилась на его план – Владычица Ночи говорит, что Капитано придумал более честные, более добрые, более щадящие правила для человечества, Владычица Ночи говорит, что он хочет оспорить власть Тени Смерти – что он хочет отомстить, подожди же, что тебе стоит – это мой долг, это я Архонт Натлана, а не ты, не тебе за нас умирать, каким бы героем прошлого и настоящего ты ни был – да подожди же ты, Траин поднимается к ней, на последнюю перед троном платформу, и родной холод отталкивает ее, как неприятную незнакомку, а сердце, дурное, тянется и тянется, недоумевая горько – обними меня, ну же, куда же ты – подожди, молю – я знала, что конец близко, всегда знала, но я – я хотела уйти первой – подожди меня, не убегай вперед один – Траин вскидывает меч, и кончик смотрит ровно Ронове в зрачок, – Делай свой выбор. Траин, подожди – Ронова соглашается. Траин опускает меч. Опускает плечи. Не опускает головы. Траин поворачивается к ней – Мавуика глядит в черноту вместо лица и впервые за вечность ничего в ней не может разглядеть. Мавуика старается дышать. Траин подходит к ней – женщину на рефлексах более отточенных, чем вымуштрованное еще пятьсот лет назад владение клеймором, тянет шагнуть навстречу и запустить руки под расстегнутую шубу, но архонтская выдержка приплавляет ноги к земле, не дает шелохнуться, и по груди вдоль линии позвоночника хлещет холостой тетивой осознание: вот и все; неисчислимое количество секунд бесконечной жизни схлопывается в конечное множество мощностью сто пятьдесят шесть. Мавуика вынужденно задирает голову – чем вас там в Каэнри’и кормили, смеется ее голосом эхо вечера три недели назад, – и дыхание перехватывает, когда руки в когтистых перчатках ложатся на шлем – подожди, дай сниму, как ты вообще с такими когтями застежки все так быстро расцепляешь, – сто пятьдесят две, сто пятьдесят одна, сто пятьдесят – Траин протягивает ей шлем и улыбается – измученно, торжествующе, эйфорично, такой улыбкой, которой берут города и за горло, и будь Мавуика – не здесь, не сейчас, не она и не с ним, где-то в другом мире, где Шилонен научилась чинить каэнрийские механизмы, а небеса – прощать невиновных, – она бы усмехнулась ему в ответ: ты смерти улыбаешься ярче, чем мне когда-либо улыбался, что же ты, смерть больше меня любишь? Заревную же. Наверно, да. Наверно, больше. Любовь, несмотря на все заверения поэтов, романтиков и прочих шарлатанов, от физического мучения не спасет. На сто сорок третьей секунде Мавуика кладет ладони на шлем – металл прикусывает кожу холодом сквозь перчатки, и пальцы касаются пальцев, задерживаются на дольше положенного; вдох – сто сорок два, сто сорок один, сто сорок – задержать дыхание – выдох – сто тридцать восемь, сто тридцать семь, сто тридцать шесть – Мавуика сжимает шлем крепче: все, держу, (не) отпускай – сто тридцать четыре – Траин осторожно перекладывает свои ладони поверх ее. Вдох. Выдох. Траин надавливает чуть-чуть сильнее, прижимая подушечкой большого пальца костяшку ее указательного. Сто тридцать. Сто двадцать девять. Сто двадцать восемь. Мавуика совершенно невовремя думает, что ненавидит прощания, Мавуика совершенно невовремя вспоминает, как в детстве, уже зная, что такое смерть, но еще не видев ее вживую и не нарастив смелости смотреть ей в глаза, втихаря от всех – не поймут же – надеялась, что когда ее юмказавры состарятся и умрут, они умрут не при ней, чтобы смерть любимых оставалась для нее результатом, а не процессом, Мавуика совершенно беспомощно прижимает чужой большой палец своим и вымучивает выдох сквозь сдавливающую легкие безысходность, Мавуика совершенно неподходяще мечтает – подожди, давай спустимся, давай попросим Люмин помочь, давай попросим Шилонен помочь, мы еще не все средства опробовали, не во все тупики уперлись, пожалуйста, подожди еще чуть-чуть, еще пару лет – давай разберем и пересоберем сердце, чтобы освободить души, давай дадим Царице отсечь Изначальному голову и сорвать Селестию с небес, чтобы снять твое проклятие, давай подождем, пожалуйста, давай подождем – сто девять, сто восемь, сто семь – протолкнуть воздух в легкие, протолкнуть воздух из легких, закрыть глаза, расслабить плечи и впервые с самого детства сдаться. Мавуика поднимает взгляд и кривит боевую ухмылку, кивает – размеренно, сдержанно, подобающе – и чужие ладони отпускают ее руки, и невесомая прохлада на месте их холода ощущается неправильно-тепло. Траин смотрит на нее, улыбаясь все так же режуще-ярко, и мимические морщинки лучиками расчерчивают уголки глаз, и проступающие сквозь эйфорию наконец-то завершившегося бесконечного пути вина и тоска комкуются и застревают в ее глотке, и смирение вновь сворачивается в грудной клетке израненным зверем, вздыхает негромко и кладет морду на лапы: вот и все. Вот и все. Траин отворачивается – и поднимается к трону, медленно, по шагу в секунду; и воздух холодеет, белеет, словно покрываясь инеем, и Мавуика беспомощно прижимает шлем к солнечному сплетению – и мороз металла, отчаянно цепляясь за жизнь, кусается и жжется сквозь кожаный комбинезон, тщетно борясь с телесным теплом; шаг, шаг, шаг – древний камень сухим щелкающим стуком приветствует нового короля. Шаг, шаг, шаг. Мавуика не отворачивается. Белесый туман складывается в образы людей по обе стороны лестницы и рассеивается мгновение спустя, быстрее, чем женщина успевает различить знакомые лица. Шаг. Шаг. Шаг. Траин доходит до трона. Траин оборачивается. Траин поднимает глаза выше, в небо – дурная детская ревность тянет за сердце: так, значит, смерть тебе и правда меня дороже, – и скалится яростно-весело, обнажив зубы – а потом выдыхает, расслабляет плечи, прикрывает глаза – а когда открывает вновь, смотрит ровно на Мавуику. И улыбается ей – тепло. Мавуика вымучивает улыбку в ответ. Жалкий вид, наверно, но кто ей что скажет теперь? Не спустится же Траин обратно, чтобы сказать ей – Пиро Архонт, если вы пытаетесь мне угрожать, то вам, возможно, не помешает проучиться в Государственной Академии: на одном из курсов там как раз учат методам психологического воздействия, а до этого тренируют противостоять им. Не спустится, конечно же. И не скажет ничего. Только стоит и улыбается расслабленно и светло, пока Мавуика задыхается от вбитого в грудь колышка: она видит его искреннюю улыбку в последний раз. Вдох, выдох, Траин садится на трон и закрывает глаза, и воздух вздыхает нездешним морозом, и по земле расстилается стремительно белесый дымок, скатывается волнами по ступеням, обнимает за щиколотки, мурашками взбегая по ногам и бокам до самой макушки, разлетается по кругу, и за троном и по обе стороны от лестницы из камня с грохочущим треском вырываются чернеющие на концах, словно отмороженные пальцы, бирюзовые ледяные колонны, новые стены дворца, и небо, доселе черно-багровое, светлеет – Ронова уходит без единого слова, без единого вдоха, – возвращая себе свой привычный пасмурно-сизый цвет, и наступает покой. Три. Два... ...один... ...выдох. Вот и все.) Но сейчас мне уже гораздо лучше, не волнуйся за меня. Когда я рассказала Натлану о том, что ухожу с поста, потому что буду матерью, все приняли мое решение, и у меня как камень с души свалился. Я боялась, что меня осудят. Архонт с Предвестником, какой скандал... ты бы видел, как сейчас на меня смотрит Ситлали – да, Ситли, знаю, мне Бирам еще на том собрании мои же слова про то, что «в Натлане все герои будут воспеты», напомнил, я не забыла. Прости беременной женщине ее паранойю. А еще, Траин – вот сейчас ты на меня смотреть будешь, я предчувствую: я сама далеко не сразу поняла, что беременна, представляешь – почти четыре месяца ходила ни сном, ни духом, хотя все симптомы были – и тошнота, и вялость, и непереносимость еды и запахов, но я все упорно списывала на отравление Порчей, на раны от Госойтота, на горе, на еще что – все, что угодно, кроме беременности. Как сказала однажды Шилонен, занималась ментальной гимнастикой так упорно, что если бы по ней были международные соревнования, я бы заняла первое место. Я боялась. Неприятия, радикальных перемен в жизни, когда я даже свою нынешнюю жизнь плохо представляла, как жить дальше, того, что моя пиро-сила убьет ребенка или меня, пришествия Предвестников, Бездны, Ордена... твой пессимизм, оказывается, жутко заразителен. А потом мне напомнили, что в Натлане никто не сражается один, а вместе мы все переживем, какие бы невзгоды на нас ни обрушились. Так что – не волнуйся: ни за меня, ни за Натлан. Что бы ни случилось, мы выстоим. Я сделаю все, чтобы у малыша было самое лучшее детство и самая мирная жизнь. Поколение после нас будет жить лучше, чем мы. А после того, как я объявила о беременности, меня чуть ли не похоронили под горой подарков и писем – в жизни не думала, что такое возможно, но я клянусь, я почти не шучу! И самое главное: даже твои коллеги присоединились! Благодаря им я сейчас в свободное время упорно штудирую основы каэнрийского языка. Ставить произношение сложнее всего, потому что носителя у меня в ближайшей доступности больше нет – не будем показывать пальцем, но он сидит на троне и особо со мной вслух не разговаривает, коварный тип предвестничьей наружности, – и мне приходится ориентироваться только на пластинки с колыбельными и сказками. Поэтому если вдруг однажды через артерии земли услышишь каэнрийскую речь с ужасным натланским акцентом – приношу свои глубочайшие извинения. Твой отряд подарил мне два полных ящика всевозможных вещей. Даже шубу! Меховую шубу! Если это – не плохо завуалированное приглашение в гости, то я не знаю, что, потому что в Натлане носить шубу некуда. Но зато теперь, когда я соберусь приехать в Снежную, я буду в полном обмундировании. Когда приеду – не знаю. Когда-нибудь. Я бы хотела посмотреть на Москву и Свят-Софийск. И на городки на северной границе тоже. Я помню, ты говорил, там почти ничего выдающегося нет, но... все равно. Я показывала тебе места своей юности. Я бы хотела посмотреть на твои. Относительной юности, конечно, но все-таки. И на северное сияние тоже посмотреть хочу. Прости, я не знаю, как они там сейчас. Они ничего про себя почти не писали. Быть может, судьба сведет нас однажды снова, и я расспрошу их обо всем и передам тебе их слова – Муалани рассказывала, как водила двух твоих солдат на серфинг и экскурсию по племени, а детвора до сих пор с теплом вспоминает одного из твоих молотобойцев – часом, не того самого, который с тобой на Стадион в первый раз пришел? ...вот же. Первое впечатление так обманчиво. Вы все мне сначала показались наглыми чужаками, лезущими не в свое дело. Я вам показалась в лучшем случае чрезмерно самоуверенной богиней, в худшем – просто очередной целью для устранения и заполучения гнозиса, а тебе – так и вовсе недальновидной упертой дурой, неспособной понять, что ее план обречен на провал. И поглядите, где мы теперь. Они подарили мне брошку из трех гвоздей. Возьму смелость предположить, что это значит, что я теперь в некотором роде тоже своя. Одна из тех, кто под твоим крылом. (– У нас была легенда, – Капитано осторожно развязывает узелок на мешочке; грубовато вышитая серебряная звездочка чуть светится на потертой черной ткани, – о древнем герое-пророке родом из самых низов. Он обладал редчайше сильным даром исцеления и вместо того, чтобы сколотить на этом огромное состояние и выбиться в высший свет, отправился бродить по Каэнри’и, леча людей. Он проповедовал, что все равны – и чистокровные каэнрийцы, и иноземцы, и полукровки, бедняки и богачи, простолюдины и вельможи. Что если человечество должно вершить свою судьбу само, то это касается каждого, не только расы целиком – как люди не зависят от произвола богов, так и каждый человек не должен зависеть от произвола властей. Он нес надежду на будущее. Люди шли за ним. Он протягивает мешочек Мавуике. Женщина забирает – Предвестник отпускает на секунду позже нужного, и пальцы касаются пальцев – и заглядывает внутрь. Там лежат, сплавленные воедино, три ржавых гвоздика. – В Каэнри’и всегда был жесткий сословный строй, – продолжает он, сложив руки на колени и не спуская взгляда с гвоздиков в чужой ладони, – дворянство не могло одобрить его идей. На героя объявили охоту. В конце концов, один из ближайших последователей его выдал. – Его убили? – тихо спрашивает Архонт, подняв глаза. – Да. Прибили тремя гвоздями к кресту. Мавуику мелко передергивает. – У этой легенды нет хорошего конца, – горько улыбается краем губ мужчина, – никакая сила судьбы и никакой чужеземный бог не вступились за героя, и он не воскрес три дня спустя, и его убийцы не потеряли власть, свергнутые взбунтовавшейся толпой. Кончается все тем, что оставшиеся друзья сняли тело и похоронили, на могилу воткнули три палочки, а окровавленные гвозди забрала себе его возлюбленная. Богиня смотрит на гвозди в ладони. Самые обыкновенные гвозди. Старые, проржавевшие насквозь, и в полутьме глубокого вечера, разгоняемой лишь пляшущим на фитиле огоньком, пятнышки на них кажутся действительно засохшей кровью – но женщина подносит их, стараясь не дышать на подточенный временем металл лишний раз, к свече и различает пурпурно-фиолетовые переливы Порчи, разъевшей железо. – Но в конечном итоге герой победил, – Мавуика поднимает глаза на Капитано и улыбается ему ободряюще, – его деяния не канули в забвение. Его история дожила до твоих дней. Да, его имя не сохранилось, но зато сохранились гвозди – пусть и не те, что прямиком с креста. Капитано глухо хмыкает – но все-таки тоже полуулыбается в ответ. – Аидзу говорил то же самое. – Пока жив хоть один член отряда, живы все, – поддакивает богиня, – пока жива память, жив и человек. Мужчина вздыхает побежденно, и Мавуика почти вживую слышит его бессильное «натланцы...» и хихикает самодовольно. Предвестник беззвучно хмыкает. Сцепляет руки в замок. – ...это была моя любимая легенда, когда я был подростком, – сознается он на два тона тише, и Архонт замирает, – конечно, отец не одобрял... я до сих пор помню, как мы смертельно поссорились с ним на этой почве. Он сказал, что оруженосцу не пристало боготворить бездомного смутьяна, желавшего подорвать власть короля. А я разозлился, пошел к кузнецу, с которым дружил, и попросил научить меня ковать гвозди. – Так эти гвозди?.. Он кивает. – Мои. Мавуика смотрит на гвозди в ладони, страшась лишний раз неосторожно вдохнуть. Ей на секунду чудится – мальчишка, сердитый донельзя и настолько же довольный собой, держит в руках, еще тонких, еще только начавших набирать мясо на костях, три грубых гвоздя прямиком из кузницы; и Архонт, конечно, не строитель и не плотник, а уж тем более не кузнец – за этим идите к Шилонен, – но и своим совершенно ненаметанным глазом она видит, что гвозди даже в лучшие времена были бы никудышные: ножки кривые, шляпки круглые, но какие-то перекошенные – первый блин комом. Но она как в живую видит, как подросток, встопорщенный, что птенец кукузавра, сжимает собственноручно – собственноручно! – выкованные и спаянные друг с другом, как перевязанный ленточкой букет, гвозди и прикладывает кулак к груди, улыбаясь заговорщицки-весело, уже размышляя, как их спрятать так, чтобы отец не нашел и не заставил пойти в кузницу и расплавить обратно – или вовсе не выкинул. ...Капитано когда-то был ребенком. Мысль эта настолько странная, что несколько выбивает из колеи. Капитано когда-то был ребенком. У Капитано когда-то была семья. Отец. Мать. Однокурсники, такие же оруженосцы, как и он. Друзья. Дом. Любимые сказки, легенды и горевшая в груди жажда сделать мир лучше не ради спасения себя самого, а из врожденного чувства справедливости. У Капитано когда-то было имя. – Как тебя зовут? Мужчина тут же поворачивает на нее голову, недоуменно хмурясь. – Как тебя зовут? – повторяет с осторожной настойчивостью Мавуика, – Капитано – это ведь только одно из твоих имен. Как тебя звали до этого? Как звали того оруженосца, который ковал гвозди отцовскому запрету вопреки? Как зовут человека под предвестничьей маской? – Ты непростительно нещепетильна в вопросах разведки, Архонт, – невесело хмыкают ей в ответ, и теперь настает уже очередь женщины недоуменно хмуриться, – я предполагал, что ты в тот же момент, как узнала, что я каэнриец, полезла в свитки искать упоминания подземных чужаков, прибывших в твою страну пять столетий назад. Разве о Катаклизме не осталось ни одной записи? – Во-первых: когда я выяснила, что ты каэнриец, мы были уже в полшаге от союзничества, а своим союзникам я доверяю. – Непростительная нещепетильность в вопросах заключения союзов, Архонт. Мавуика, бесцеремонно прерванная посередине речи о важности доверия и уважения к сохранности чужих секретов, не касающихся напрямую безопасности Натлана, возмущенно упирает руку в бок, втягивает носом воздух и показательно моргает на нарушителя ее душевного равновесия. Означенный нарушитель глядит на нее в ответ без всякого раскаяния. Гвозди откладываются куда-то в сторону от греха подальше. – Если ты назовешь меня «Архонтом» еще раз, я тебя за губу укушу, – внезапно грозится она, обличительно ткнув Предвестнику в грудь пальцем; тот лишь сдавленно фырчит, удивленно вскинув брови, – так вот, продолжая с места остановки: союзникам я доверяю. Кем бы ты ни был, твои намерения совпадали с моими – спасти Натлан – и я к тому моменту уже успела многократно убедиться в твоей порядочности, а потому – не буду врать, мысль выяснить, кто ты такой, у меня возникала, но я этого не сделала. Говоря канцелярским языком, секретность твоей личности никак не саботировала наши усилия по борьбе с Бездной, а потому не требовала моего скорейшего рассмотрения. Ты хотел нам помочь, и ты хотел этого искренне и бескорыстно. В вопросе заключения союзов это единственный пункт, который меня волнует. – Тогда почему ты спрашиваешь теперь? – чуть склоняет голову к плечу мужчина, – я подорвал твое доверие? – Нет, ты разжег мое любопытство, – фырчит богиня, как недовольная кошка – ну точно Шилонен, смеется она про себя; как говорится, с кем поведешься, так тебе и надо, – я хочу знать, кем ты был – и я говорю это не как Пиро Архонт Хаборим, правительница Натлана и союзница Первого отряда Фатуи, а как Мавуика. Твоя возлюбленная, между прочим, если я никакие новости не пропустила! Ты не слишком-то тщательно скрываешь свое лицо, твоя родина тоже уже ни для кого не секрет, но вот твое имя – все, тайна за семью печатями. Ты мои лицо и имя знаешь, почему я не могу знать твои? Хотя бы причину скажи. – Тебе не стыдно перед своим прошлым. То, кем ты была, и то, кто ты есть – один и тот же человек. Капитано замолкает на долгую тяжелую секунду, а потом добавляет на два тона тише: – Про себя я то же самое сказать не могу. Мавуика, не заметившая, как в порыве эмоций потянулась к нему, плавно садится обратно. Что-то, похожее на стыд, жжется под грудиной и между лопатками. Она медленно вдыхает и выдыхает, глядя в пол. Воздух ощутимой физической субстанцией проталкивается по трахее в легкие и обратно. Тишина, тяжелая, тягучая, затекает смолой в уши и давит на грудь. Вдох, выдох... ...Мавуика пододвигается ближе и протягивает левую руку к чужому лицу. Капитано, было отвернувшийся от нее и уставившийся в вечернее-полумрачное никуда на пять столетий назад, скашивает на нее взгляд, а затем садится полубоком к ней лицом; ладонь проскальзывает за ухо, и пальцы вплетаются в распущенные волосы, подушечками находя не затянутое проклятием пятнышко – Капитано выдыхает едва слышно и измученно щурится, накрывая чужую кисть своей. – Мне все еще предстоит выяснить полный масштаб того, что со мной сделали пятьсот лет одиночества, – негромко признается богиня, мягко водя пальцами у корней волос, – может быть, я и вправду все та же Мавуика, что шагнула в Священное Пламя, а может быть, я совсем другая и не замечаю этого лишь потому, что не осталось никого, кто знал меня прежнюю. Но я точно уверена вот в чем: я не та девочка, что впервые вышла на Паломничество. И я не та девочка, что впервые взяла в руки меч, и не та девочка, что только что получила свое Древнее Имя, и не та девочка, что сидела у кровати воскресшего отца, осознавая наконец по-настоящему, что такое смерть. И та Мавуика, что впервые вернулась с Войн Ночных Дозорных, больше не была той Мавуикой, что злилась на Буркину за то, что тот получил Древнее Имя вперед нее. Я знаю, что ты уже не тот оруженосец, что поссорился с отцом и со злости пошел в кузницу, и не тот рыцарь, что отчаянно пытался спасти хоть кого-то из огня Катаклизма, и даже не тот воин, что остался последним стоять на пепелище. Я знаю. Но я знаю еще кое-что. Капитано вопросительно хмыкает, не спуская с нее глаз. – Все, кем я была, были Мавуикой, – Архонт улыбается тепло-ободряюще, сама себя шутливо костеря – разнесло же тебя на мудрости на ночь глядя, того гляди в Ситлали превратишься – пить-то ты тоже горазда, осталось только к лайт-новеллам пристраститься, и все, – и та девочка, что завидовала Буркине, и та девочка, что вышла на первое в жизни Паломничество, и тот подросток, что вернулся с Войн Ночных Дозорных, и та девушка, что танцевала с огнем на собственной коронации, и та женщина, что шагнула в Священное Пламя, и та женщина, что сидит сейчас перед тобой – это все Мавуика. И по моей логике, из этого всего можно сделать вывод, что «Мавуика» – это что-то глубинное, то, что не меняется во мне, как бы ни изменялась, ни ломалась и ни срасталась заново я. Это моя упертость, моя стойкость, моя жажда мира, вера в лучший исход всем пессимистическим прогнозам вопреки и любовь к моим людям. И я точно знаю, что в тебе тоже осталось что-то неизменным. В каждом из нас такая сердцевина есть. А потому – пожалуйста, скажи мне: твоя верность, твоя праведность, твоя справедливость, пылкость, мягкость и неугасимая любовь к человечеству – как их зовут? Как тебя зовут? Капитано нечитаемо смотрит на нее – может быть, ошарашенный ее внезапной мудростью, достойной восхищения глав сумерской Академии, а может быть, в очередной раз пораженный ее наивностью и татанказаврьей упертостью, – и Мавуика смотрит на него в ответ, легко выдерживая взгляд – она привыкла смотреть в черноту за его шлемом, ей после этого глядеть ему в глаза (красивые, между прочим!) – просто раз плюнуть; и они сидят, глядят друг на друга, и червячок сомнения понемногу начинает заползать под ребра – может, она все-таки какую-то дурость ляпнула? может, не стоило уж настолько философствовать, не будучи, в общем-то, философом?.. – а потом он расплывается в побежденной улыбке и глухо посмеивается. – Траин, – сознается он, и сердце тепло екает от звучания туманно знакомого имени, – меня зовут Траин. И глядя на ваше поклонение именам, я все больше начинаю задумываться, не течет ли в венах натланцев кровь альвов, Архонт, и не продался ли я только что в рабство до скончания веков. – Во-первых – ничего не могу сказать, я за генофондом своей страны никогда не следила, а во-вторых, Траин, я тебе обещала- и она его все-таки кусает. Чтобы не думал, что ему все сойдет с рук. А потом этот злостный провокатор кусает ее в ответ.) Я сохранила твой шлем. Он у меня до сих пор на столе на самом видном месте лежит – как положила его туда после того, как из Очканатлана вернулась, так и не смогла убрать. Придется убрать его, конечно, когда буду переезжать и освобождать место для нового Пиро Архонта, но пока что пусть он там побудет. А когда перееду, снова на видное место положу. На какую-нибудь полку. Водружу туда торжественно, как на пьедестал, и буду любоваться, а потом, когда малой родится и подрастет, буду показывать на него и говорить – твой папа вот это постоянно носил, и лица его было ни черта не видно, представляешь, как мне сложно было с ним ругаться на собраниях? Смотришь на него, а там вместо лица одна сплошная чернота! Вообще непонятно, что он думает, задело ли его что-то или он просто уснул! Шучу, шучу, я знаю, что ты никогда на собраниях не спал. Спящие бы так активно со мной не препирались. Мне рассказали про то, что на самом деле значит отдача шлема. Я поначалу думала, что ты мне просто на память его отдал, а это, оказывается, чуть ли не предложение руки и сердца у вас так делается. В кого ты такой скрытный, скажи мне? То в любви признаешься на каэнрийском, который я не знаю, то замуж зовешь по-фатуйски, при том, что я в фатуйских армейских традициях ни гу-гу! Вот приду к тебе лет через так... не знаю. Восемьдесят. Или сто. Или сколько там проживу. Так вот, приду к тебе и начну на тебя на натланском ругаться. Хотя... хотя, ты же знаешь натланский. Тьфу на тебя. Даже подловить не выйдет. Нет жизни в Царстве Ночи. Но я все равно на тебя на натланском поругаюсь, чтобы неповадно было. (...Мавуика рефлекторно вздрагивает и отшагивает, когда из пролома во флогистовой породе молнией вылетает бело-голубая вспышка – благо, мгновение спустя эта самая вспышка замирает и приобретает знакомые человеческие черты, а потом опускается на один из гигантских кристаллов застывшей лавы и гаснет совсем. – Как все прошло? – богиня подходит к вернувшемуся из пещеры Капитано, – их души еще оставались там, или?.. Предвестник прижимает ладонь к груди. Едва-едва тянет чем-то холодным и сладковатым, как дым благовоний. Мавуика замолкает на полуслове, потупив взгляд. Люмин говорила ей, что они вчетвером с тепетлизавриком и Титу смогли освободить заточенных во флогистоне воинов и выпустить их души из вечной битвы с Бездной, что они теперь свободны, что их очерненные имена наконец-то будут очищены и воспеты, и Мавуике в тот момент не хватило духу сказать Путешественнице и Паймон, что освобождение из флогистона не означало упокоение. Не с тем, в каком состоянии находится Царство Ночи. Вытащенные из пятисотлетнего заточения души остались томиться неприкаянными призраками глубоко под землей. В груди теплилась несмелая надежда на злое чудо, что после столь долгого времени вне артерий земли призраки, освободившись от оков, моментально развоплотятся и исчезнут насовсем, лишенные последних сил для поддержания своего существования – Ситлали рассказывала ей, что обычно души не выдерживают на поверхности и недели, а тут прошло целых пять столетий; по всем законам мироздания, каэнрийские рыцари и запертые с ними воины Детей Эха должны были раствориться в ничто в первую же секунду после того, как их долгий-долгий бой с Бездной наконец-то подошел к концу, но Мавуика хотела перестраховаться – законы мироздания законами мироздания, а шанс, что они... назовем это «выжили» – шанс, что они выжили, все еще был, и женщине не хотелось прогадать и по недосмотру оставить души героев скитаться и мучиться, не находя покоя, после той великой жертвы, что они принесли. Обычно возвращением потерянных мертвецов в Царство Ночи занимались Повелители Ночного Ветра, но сейчас... Мавуика рассудила, что было бы правильно, если бы за солдатами пришел их командир. ...Капитано, отмерев, полубесшумно выдыхает и опускает руку. – Оставались, – глухо подтверждает он, – и Зефания с Иризаром, и воины Детей Эха. Я забрал всех. Их души были в необычно хорошем состоянии для тех, кто сражался пять веков подряд. – Флогистон, – пожимает плечом богиня, приподняв уголки губ в невеселой полуулыбке. Мужчина кивает. Мавуика смотрит на него. Упирает руки в бока, не зная, куда их еще деть. Отворачивается и задирает голову, уставившись на отвесные скалы, нависшие над ними – вспоминает зачем-то, как в детстве называла их тортиками. Может быть, маленькой ей они казались похожими на квадратно нарезанные сладости... Как давно это было. Она снова бросает взгляд на Капитано. Капитано молча стоит, словно статуя, разве что по дыханию видно, что перед ней не каменное изваяние, а живой человек. Ей хочется его утешить. Мавуика понятия не имеет, как. Сердце болезненно сжимается от его задумчиво-потерянного вида, и какая-то часть богини тянет за воротник и требует подойти и хотя бы положить ему руку на плечо – горе, разделенное напополам, в два раза слабее режется, – но другая часть осаживает ее и приказывает стоять на месте, а лучше вообще отойти подальше под каким-нибудь более-менее правдоподобным предлогом: не всякой скорби нужна компания. Мавуике ли не знать. Архонт глядит на нависающие над обрывами ветви кустов во многих метрах над головой и пытается представить, как она бы отреагировала, найдя сейчас новую могилу своих давних друзей. Представляется плохо. Всех, кто погиб, она успела похоронить, а остальные дожили до старости. Ее прошлое осталось в прошлом. В некотором роде – повезло. Мавуика снова бросает взгляд на Капитано. Капитано все так же неподвижно стоит на месте. Мавуика опять глядит на вершины скал и пересекается взглядом со свесившимся над обрывом тепетлизавриком, который, ничего не боясь, вопросительно склоняет голову и половину тела за ней вбок, словно немо спрашивая, чего это человеческая тетя на него таращится. Человеческая тетя бесшумно фырчит и склоняет голову в ответ. Потом скрещивает руки на груди и приобнимает себя за локти. Дилемма. Она прекрасно умеет утешать почти всех своих знакомых. Когда Качина вновь начинает сомневаться в своих силах – годы забитой в землю самооценки, к несчастью, одной-единственной победой на Паломничестве не перечеркнешь, зато любой прогресс, как показала практика, успешно перечеркивается попаданием в зараженное Царство Ночи, – нужно сесть на корточки, крепко взять подростка за плечи и похвалить ее, глядя ей в глаза и держа тон солнечно-теплым и мягким – девчушка лучше всего реагирует на похвальбу и легкое подталкивание в нужном для развития направлении. Муалани редко расстраивается настолько сильно, чтобы ее требовалось утешать кому-то еще, но в те редкие разы, которым Мавуика была свидетелем, серфингистке нужно было дать просто выругаться на объект расстройства, после чего она выдыхала, скалилась по-боевому во все тридцать два, обнимала собеседника до хруста костей, благодарила и бежала справляться со своими бедами с новыми силами. С Иансан можно было устроить забег по одной из дорог, ведущих на Стадион – после пересечения финишной черты обе девушки шлепались прямо на землю, тяжело дыша, переглядывались и смеялись с растрепанного вида друг дружки и раскрасневшихся лиц, потом вставали и шли прямиком в ближайшую забегаловку, чтобы наесться до отвала – но обязательно неспешным шагом, сразу после физической нагрузки есть нельзя! Ситлали и Кинич внезапно походили друг на друга в том, как их лучше всего было утешать. Оба любили тишину. Кинича Мавуике довелось подбадривать только один раз – однажды, когда ей что-то понадобилось от юноши, она отправилась за ним лично, благо, он в тот момент обретался где-то неподалеку, и обнаружила его в странно отрешенном даже для него расположении духа; охотник уже было вызвался помочь, еще даже не выяснив, что именно от него требовалось, когда Архонт сказала ему, что нет, товарищ, вы выглядите как-то очень не очень, что случилось? Кинич говорить не захотел. Зато захотел Ахав, который вылетел из сумки и сдал напарника с потрохами, заверещав на всю округу, что его жалкий раб весь день скорбит о своей не менее жалкой семье, за что был бесцеремонно запихнут обратно и застегнут на молнию для пущей сохранности. – ...сегодня годовщина ухода мамы, – нехотя сознался парень, опустив глаза и с кислым выражением лица прижав рукой трепыхавшуюся и глухо осыпавшую его проклятиями сумку. Они постояли немного в тишине, глядя на текшую в расселине вокруг Стадиона речку и кидавшихся друг в дружку пламегранатами детенышей юмказавров. Потом Кинич достал из карманного измерения пышный букет из сине-розово-желтых лап завриан, протянул два цветка Мавуике, проронил скупое «спасибо» и ушел. Ситлали успокаивалась примерно похожим образом. Сначала подруга напивалась – на первой кружке она вела себя как обычно, разве что руками махала активнее, на третьей начинала цитировать наиболее позорные, по ее мнению, главы из последнего прочитанного ею ранобэ, специально, чтобы Мавуика с мученическим хрипом и стоном зажимала лицо и уши подушкой, предпочтя удушение происходившей моральной пытке, на пятой она принималась петь, смазывая слова в единое месиво из пятнадцати слогов подряд и прыгая с общенатланского на миктланский и обратно по три раза в пределах одного предложения... На десятой кружке Ситлали ложилась щекой на стол, прижав локоть к голове и едва касаясь кончиками пальцев уха, и тоскливо моргала, незряче таращась перед собой куда-то на сто пятьдесят лет назад. Мавуика, тоже уже выхлебавшая десять кружек, но все еще пребывавшая в чуть большем адеквате за счет лучшей устойчивости к алкоголю, ставила локти на столешницу рядышком с разлегшейся шаманкой, одной ладонью подпирала подбородок, а другую клала девушке на плечо и принималась вяло поглаживать, пока ее подруга сопела, то и дело втягивая заложенным носом воздух. Потом Ситлали жаловалась. На то, что на рынке в племени все опять при ее виде попрятались, как от прокаженной. На то, что в трансе опять увидела черное небо и фиолетовую червоточину на месте Солнца, сочившуюся зловонной грязью, как рана гноем. На то, что опять снилась Арони, и опять маленькая, бегавшая с этой своей фотокамерой и сопутствующей аппаратурой с нее, десятилетку, высотой вокруг шаманкиного дома, а когда Ситлали вышла ее шугнуть, на крыльце опять никого не оказалось. На то, что – опять, опять, опять – снилась Уитцилин. На то, что Оророн все еще винит себя за то, что выжил, а ей ничего не говорит, будто она этого не видит; на то, что не запретила ритуал сразу; на то, что ему уже двадцать семь, а ей как было за двести, так и осталось, а потом, если Бездна не сожрет, ей будет за триста, а ему уже нисколько, а потом ей будет за четыреста, пятьсот, шестьсот, а потом она иных Архонтов переживет, если останутся еще Архонты – останутся они, не останутся, Владычица их знает, но она-то останется, так и будет сидеть, ткачиха на причале, ряд за рядом, нить за нитью плетя свитки на пережившем целые эпохи ручном станке, пока лодки одна за другой уходят к другому берегу от Луны. Потом Ситлали замолкала. Фамильяры-подушки, незаметно от нее появлявшиеся рядышком где-то на середине исповеди, улетали на кухню и приносили кружку с водой, которую шаманка сцапывала не глядя и выхлебывала, все тем же мутным покрасневшим взглядом таращась в никуда. Потом она осипшим шепотом не столько жаловалась, сколько отмечала мимоходом, что голова болит. Что самое обидное, Мавуика плохо помнила, как утешали ее саму. Мама как-то умела – правильно обнять, правильные вещи сказать, чтобы ее старшая дочь, еще минуту назад сидевшая, сгорбившись, на кровати лицом в стену, с силой растерла сухое лицо, улыбнулась воинственно и кивнула: разберемся, мам, разберемся. Живы будем – не помрем, а умирать пока что никто не собирается. Мама как-то умела, а папа – папа вот не очень: и не любил, когда его утешали, и сам утешать не умел. Поэтому даже на прощание с дочерью не пришел. Нет, Мавуика не злилась. Мавуика уже давно не злилась. Мавуика понимала. Ей говорили, что она, несмотря на весь свой мамин взрывной оптимизм и экстраверсию, в глубине души на самом деле была папина дочка. ...тепетлизаврик, что-то вякнув – с такого расстояния не слышно, – убегает восвояси. Мавуика неслышно хмыкает. Ей вдруг кое-что вспоминается, и, как говорится, попытка не пытка, за погляд денег не берут и все такое, хуже, что называется, не будет – и женщина, расплетя руки и расслабленно свесив их по швам, разворачивается к Предвестнику – тот уже тоже выпрямился, и от былой потерянности в его виде не осталось почти ни следа, и теперь мужчина выжидательно (дожили, фырчит на себя Мавуика, она научилась читать его настроение даже под маской. Дожили...) смотрит на нее. – У меня есть одно место, где хорошо проветриваются мозги, – с легкой улыбкой сообщает богиня, щелкает пальцами – и прямо за ней из огня материализуется ее верный пламецикл, на который она максимально ненавязчиво (внутри глядя на себя с очень невпечатленным выражением вопроса, что она творит и точно ли она уверена, что они уже на нужном уровне доверия – на нужном, на нужном, осаживает она свою паранойю) облокачивается, – но туда нужно ехать. – Место? – переспрашивает Капитано, подходя к чуду натланской техники и настороженно его разглядывая, как юмказавр – фатуйское ружье. Богиня согласно мычит. – Скала прямо у главного тракта. Проедем поверху, перелетим пару разломов и поднимемся по склону. У подножья стоит дом и небольшой лагерь разбит вокруг, но там обычно никого нет. Капитано хмыкает, молча оценивая идею. Грудную клетку немного сдавливает волнение. – Я никогда не ездил на... Он неопределенно ведет рукой над чужим транспортом. – Пламециклах? – подсказывает с беззлобной усмешкой богиня; мужчина кивает, – неужели в Снежной с ее экзоскелетной броней и элементальными ружьями все до сих пор ездят исключительно на лошадях? – Не только, – совершенно искренне поправляет ее Капитано, и женщина разрывается – умилиться ей, рассмеяться и сказать, что она пошутила, или все сразу – боги, мимоходом мысленно шлепает она себя ладонью по лбу, она безнадежна, только что стояла грустила, думала о жизни, а теперь поглядите на нее, ну что он с ней делает, – между городами ходят электрички и поезда дальнего следования, а внутри крупных городов проложены трамвайные пути. На лошадиных повозках ездят, но в сельской местности либо в маленьких городах. В больших, впрочем, тоже, но уже не на повозках, а в личных каретах, и только знать или достаточно зажиточные мещане. – А как тогда передвигаешься ты? – Пешком. Мавуика все-таки не выдерживает и прыскает со смеху в кулак. Она чувствует, что там, под маской, Капитано тоже улыбается. Отточенным движением она седлает пламецикл, выхватывает из карманного измерения и натягивает на голову шлем, и мир моментально темнеет, закрытый солнцезащитным стеклом; за те две-три секунды, которые у Предвестника уходят на то, чтобы визуально изучить иноземную конструкцию и понять, где ему садиться, Архонт успевает представить себе Капитано в карете (смотрится солидно, соответствует статусу, все, как положено; правда, трудно вообразить внутреннее убранство, но Мавуика решает, что карета наверняка казенная, а какие у Фатуи цвета? Серый и красный, верно – поэтому пускай карета тоже будет темно-серая внутри), Капитано в электричке (высоченная черная тень в форменном плаще, конечно, выбивается из контингента, обычно ездящего на электричках, но зная Капитано, он бы не считал пользоваться общественным транспортом ниже своего достоинства, так что, может, снежнянцы привыкли к виду Первого Предвестника на обтянутой потертым коричневым кожзамом лавке – нет, Мавуика никогда не каталась на снежнянских электричках, она просто глубоко изучала тему современного транспорта, когда выясняла, что в мире изменилось за пятьсот лет ее отсутствия; изменилось много. Например, появились электрички), Капитано в трамвае (женщине моментально становится его жалко, потому что что-то ей подсказывает, что с его ростом влезть в железный ящик высотой в два метра максимум будет... проблематично), Капитано, ходящего пешком (встретишь такое чудо каэнрийское ночью на безлюдной улице, смеется про себя чуть нервно богиня, так моментально в Селестию и Семерых уверуешь, лишь бы помогли ноги унести), Капитано на лошади (...мысль приходится спешно оборвать, чтобы вернуть сердцебиение в нормальный ритм), и лишь когда пламецикл под ней чуть пружинит, принимая второго пассажира, Мавуику под дых бьет осознание, что она только что приняла наихудшее, наиопрометчивейшее решение в своей жизни, потому что Капитано, чтобы нормально ехать с ней, придется- ледяные руки, неловко замерев на полсекунды в миллиметре от комбинезона, смыкаются на талии. ! ! ! Ды-ышим, ды-ы-(-ы-ы-ы-)-ышим, приказывает себе Архонт, титаническим усилием воли сдерживая чуть не вырвавшийся из груди писк – но рефлекторную дрожь сдержать не удается, и Капитано тут же убирает руки с вопросительно-встревоженным хмыканьем. – Ты леденющий, – сипит, даже не то чтобы наврав – он и вправду леденющий – женщина, – ты эволюционировал для лучшей мимикрии под снежнянскую фауну, что ли? – ...это крио Глаз Порчи, – слегка сдавленно – он что, смутился?.. – поясняет Предвестник, – я прошу прощения за неудобства, но отключить я его не могу: крио-силы – единственное, что хоть как-то сдерживает проклятие. В условиях местного климата я не хочу рисковать даже на короткий срок. Я могу не держаться за тебя, я хорошо удерживаю равновесие- – Так, никакого каскадерства в мою вахту! – категорично заявляет Мавуика с преувеличенно бодрой ухмылкой, которая предназначена скорее для ободрения ее самой и которую все равно под шлемом не видно – ну наконец-то не только у одного из них лицо скрыто! Справедливость восторжествовала! – я не хочу потом объясняться перед твоими солдатами, почему их командир вернулся с сотрясением мозга после мирной вылазки на природу с вроде бы союзным Архонтом. Давай, хватайся за меня. Я к экстремальным температурам быстро привыкаю. – Поверхностные раны – обычное явление для мирных вылазок солдат, – Капитано на второй раз куда осторожнее смыкает руки на ее талии, и, честно говоря, от этого только хуже, потому что от легких касаний подушечек пальцев, когда он примеряется, где удобнее (и приличнее) держаться, по спине бегут мурашки; Шбаланке, помоги, Шбаланке, помоги, Шбаланке-помоги-, – и я бы посоветовал не руководствоваться твоей последней логикой, Архонт, если однажды ты окажешься в Снежной. Гипотермия смертельно опасна и может привести, помимо летального исхода, к пневмонии или потере конечностей. И хвататься за обледенелые поверхности тоже не советую: кожа, особенно неприспособленная к морозам кожа южан, моментально пристывает к вымерзшему металлу, и при определенной неосторожности тебя придется либо отлеплять, обливая место приморозки кипятком, либо буквально отдирать. Я не горю желанием объясняться перед твоими советниками, вождями и героями, почему их Архонт вернулась с новыми шрамами из мирной поездки в другую страну по приглашению вроде бы союзного Предвестника. – Во-первых, не зеркаль меня, – посмеивается над чужой наглостью женщина; поворот ручки – и мотор заводится с приятным низким рокотом, – во-вторых – ты бы пригласил меня в Снежную? Я не ослышалась? – Не вижу в этом ничего предосудительного. Ты никогда не участвовала в дипломатических миссиях? – Ты думаешь, что меня хоть одна из Вайоб из Натлана отпустит? Капитано глухо хмыкает, признавая чужую правоту. Они наконец-то стартуют. Мавуика не разгоняется сразу до максимума – она не сомневается в способности Предвестника выдержать ее стиль вождения, она слышала достаточно историй о том, как быстро любят ездить снежнянцы – просто от кареты или саней и пламецикла ощущения совершенно разные, и на таком сравнительно маленьком и открытом транспорте от привычной ей скорости, когда спидометр показывает близкие к верхней границе значения, неподготовленного человека, даже самого стойкого, вывернет наизнанку; да и некуда особо так спешить. Бездна не напала, Госойтот не вернулся, никто не умирает. Можно и покататься на более-менее человеческих скоростях. И езда – благословенна буде скоростная езда! – выбивает из головы все мысли: и о мучившихся пять столетий под землей каэнрийских и натланских воинах, и о том, что у Капитано ладони жгуче холодные, и о том, что эти самые ладони как бы лежат у нее на талии, и еще мириады размышлений разной степени важности. Они доезжают до ближайшего флогистонового пролома, но Мавуика не рискует нырять прямиком в жилу, катаясь не одна, а потому ускоряется, уводит пламецикл прямо на скалу и мчится – вверх, вверх, по древним породам и громадным оранжевым иглам, и ветер бьет по плечам и скатывается по спине; они взлетают на плоскогорье, и Мавуика забирает к западу, ведя мотоцикл прямо к краю обрыва, в прорезавшую плоскогорья пропасть – – Дер-ржись! – рычит ликующе женщина, щелкает на автомате переключателем – и в то же мгновение, когда пламецикл срывается с обрыва, его нутро по-драконьи гулко рокочет, и из труб выплескиваются пламенные крылья, подбрасывающие его вверх. Мавуика смеется заливисто, скалясь от уха до уха, и пытается представить, какое сейчас лицо у Капитано, вцепившегося в нее, как юмказавр во флогистоновую каплю. Она надеется, что он тоже, как она, в восторге. Они перелетают над проломом, со стуком приземляются на гору и забирают к югу, и впереди уже виднеется та самая скала и два дома у ее подножья, сейчас, на счастье Архонта, пустующие; промчаться по склону вверх, взмыть по вертикальному выросту, соединенному с основной скалой тонким мостиком – и остановиться. Мавуика выдыхает, стаскивает с себя и выкидывает в карманное измерение шлем, встряхивает головой и спрыгивает с пламецикла, выныривая из чужих рук. Становится несколько сиротливо-тепло. – Дальше пешком, – сообщает бодро она, встав перед Капитано, – ты как? Пять минут, полет нормальный? Мужчина заторможенно кивает, приходя в себя, но все-таки слезает на твердую землю следом. Архонт с добродушной усмешкой отзывает пламецикл; ничего, он еще успеет привыкнуть – так, нет, отбой, в смысле «привыкнуть»? Когда успеет-то? Катание вдвоем – это единичная акция, куда ему еще с ней ездить-то, скажите на милость? Мавуика, держи свои мечты в узде, они у тебя больно буйные. Они вдвоем доходят до самого края скалы. Женщина потягивается с блаженным вдохом, пробуя сладкий-терпкий осенний воздух, и подставляет лицо солнцу. – Вот оно, мое место, – с гордостью представляет молчащему Предвестнику зеленый клочок земли над обрывом богиня, – пятьсот лет назад тут дерево росло, но, увы, не баобаб и не секвойя, поэтому меня оно не дождалось. А еще тут даже в штиль ветер немного дует – вот, смотри! – она показательно приподнимает тонкую прядь волос, и та действительно треплется под теплыми порывами, – поэтому я и сказала, что тут отлично проветриваются мозги. – Главное, чтобы голову не продуло, – замечает со слышимой в голосе улыбкой – и чем-то еще, похожим то ли на тихое восхищение, то ли задумчивость – Капитано. – Мы не в Снежной, – фырчит самодовольно Мавуика, – тебя здесь не продует даже в феврале. – Хм. – Сам ты «хм», – по-детски передразнивает его Архонт, тоже улыбаясь в ответ, – я тебе правду говорю. – Верю. Вот и правильно, вот и верь, про себя усмехается она. Она натланскую погоду и температурный режим лучше всяких там Предвестников знает. Женщина, отойдя на несколько метров от края, садится на траву спиной к подъему, скрещивает ноги, складывает локти на голени и прикрывает глаза, подставляя лицо Солнцу и ветру. Темнота под веками раскрашивается грязной охрой и неровными синими то ли пятнами, то ли кольцами, то ли вовсе назарами, какие сумерские караванщики на Стадионе продают. Прозрачно-золотые лучи все еще пробираются приятным жаром под кожу, но Архонта, натланку, знающую не понаслышке настоящее летнее пекло, не проведешь – она чувствует, как с каждым днем силы дневной звезды неумолимо гаснут. Дни укорачиваются. Воздух все больше торопится выдохнуть последний теплый порыв на прощание светилу, укрывающемуся океаном с головой, и засвистеть прохладой в волосах и перьях, игриво пощипывая непокрытые плечи и пальцы ног в босоножках. Муалани смеется, что под вечер в океане купаться уже становится холодно – только, чур, туристам ни слова! Это она так, по-местному, по-южному ворчит, на самом деле вода еще теплющая, купайтесь на здоровье. Шилонен, задремывая на дереве, нет-нет да и прикрывает лицо рукой ненароком, как кошка лапой – нос, а потом отнекивается, что это ради того, чтобы твой, Мавуика, запах не слышать: хищники чуют страх, а если она не будет знать, что ты здесь, то она не испугается, и ты ее тоже не унюхаешь. Ситлали, когда звезды искрят на небе, набрасывает расписную шаль и ворчит, что опять ей шею продуло, но если она на ночь единственное окно в доме закроет, то задохнется к чертям собачьим – да ладно, отмахивается она от подругиных предложений что-нибудь сделать, просто нечего мне на полу на подушках дрыхнуть, зачитавшись до рассвета, надо на кровати, как все нормальные люди, а то ишь, повадилась я спать где вздумается, вот и дует мне. Солнце гаснет. Скоро зима – а там и до самой длинной ночи недалеко. А потом... А потом будет январь, и день снова пойдет на увеличение. Как и всегда. Да, у Солнца будут уже другие лучи, но да какая разница? Будут же. Будут все так же греть лица, искриться на волнах и жечь травинки через подставленную шаловливыми детьми лупу, и все будет хорошо. Просто немного по-другому. Мавуика отрешенно ведет ладонью справа от себя. – Тут когда-то было дерево, – зачем-то тихонько повторяет она, открыв глаза и уставившись куда-то неопределенно вперед, вниз по склону, – раскидистое такое. Не знаю, какой породы. Не запомнила. Я любила залезать на него. Бывало, вскарабкаюсь на самую высокую ветку, какая меня еще выдерживала, и сижу там гордая, как кукузавр на скале – а с высоты все видно: и Стадион, – она не глядя машет за левое плечо, дернув головой, – и Очканатлан, и Толлан, и воздушные острова над Мецтли, и Клан Цветочного Пера, и Повелителей Ночного ветра, и Статую Семерых там, внизу у дороги, и дом... мой тогдашний дом. – Потомки Крон? – так же негромко спрашивает Капитано – так и не сдвинулся с места, похоже. Женщина не слышала его шагов. Ей чудится в его голосе понимание. – Они самые, – она легко встает, разворачивается и тычет пальцем на расписанную рыже-бело-голубыми волнами граффити скалу по другую сторону главного тракта, на которой древесным грибом выросла ее когда-то малая родина, – вон они, смотри. Мы иногда с Буркиной играли – брали флажки, он оставался в племени, а я по флогистоновым каплям доскакивала сюда, и мы начинали махать друг дружке, изображая дозорных. Потом менялись. Я даже Хини научила, и мы играли втроем, когда она подросла и пока Буркина еще был жив. Потом стало не до того. Но зато – зато знаешь? Когда я сюда первый раз пришла уже после возвращения из Пламени, я обнаружила тут большой булыжник. Старый-старый, поросший мхом булыжник. А потом мне старейшины рассказали, что раньше здесь росло дерево, а потом во время одного из ураганов его вырвало с корнями и выбросило на дорогу, и после этого кто-то пришел и положил сюда зачем-то камень. Она фырчит и трет пальцами выемку за челюстью и вверх, до уха. Предвестник ничего не говорит, только выдыхает негромко и смотрит на ее бывший дом. Бывший дом. Интересное словосочетание. Спроси кто Мавуику, откуда она, она незамедлительно ответит – Уицтлан. Она из Потомков Крон. Она лазает по горам и прыгает по флогистоновым каплям, она любит зеленый и охровый и была первой в истории исполнительницей церемонии Пламени Поворота, она росла с юмказаврами, мастерски сигналит флагами и умеет выживать в дикой природе лучше иного зверя. Спроси кто Мавуику о том, где ее дом, она скажет – Стадион Священного Пламени?.. Нет, не так. Спроси ее кто о том, где ее дом, она запнется, потому что перед глазами вновь – огоньки в факелах, сине-зелено-коричневые граффити вьются по темным доскам улицы, гигантские флаги мерно качаются над головой; старый юмказавр кого-то из старейшин задремал на пороге дома, пружиня на пушистом хвосте и пуская из носа пузыри, и они с Буркиной перелезли через ограждения и уселись на самом краю платформы, и сидят теперь, болтают ногами и хрустят жареными лопнувшими зернами злакофрукта, глядят на Стадион и спорят, кто первый выиграет Паломничество, когда Вайоб наконец-то даст им их Древние Имена, и ни одному в голову не приходит, что Древние Имена им могут и вовсе не дать. Потом Мавуика очнется, фыркнет и скажет – Стадион, где же еще. И перед глазами вновь – грустное лицо мамы, которая пытается держаться, чтобы не плакать при дочерях, и оглушающая пустота на месте папы; двери дома, в которые Мавуика так и не решилась постучаться – не пришел, значит, не пришел, не вини отца, Мав, ты же знаешь, как он не любит прощания, – и полумрак на обезлюдившей кухне, и Мавуика, наверно, все-таки дура, раз заглянула в окно (ну увидела бы ты там отца, ну увидел бы он тебя на улице, ну кому стало бы лучше?); Тупак, замерший перед троном с поникшей головой; Священное Пламя, торжественное, жгучее, дикое – достаточно горячее, чтобы все закончилось быстро. И перед глазами вновь – огонь, огонь, огонь... – ...Мавуика, – спрашивает Капитано вдруг, все еще не оборачиваясь, – ты была в Каэнри’и пятьсот лет назад? Мавуика задерживет дыхание. И перед глазами вновь – разруха, разруха, разруха, пожары и пепелища, руины, крики и крошащаяся разбитой брусчаткой надежда кого-то спасти; пепел липнет к языку и глотке и хрустит на зубах вместе с невысказанным-непрошептанным мы не победим – не сдержим, не остановим, не запрем под землей, подперев дверь своими трупами: война – и мачеха натланцам, и первая возлюбленная, и вторая жена, каждый знает ее, как облупленную, и Мавуике ли не понимать, когда бой безнадежно проигран с самого начала. Да вот только – как сказать это Капитано в лицо? Да, Капитано, я была там, в Каэнри’и, в переломанных догорающих скелетах городов, я видела твой народ, может быть, я даже видела тебя; да, Капитано, я была там, и я с первого взгляда поняла, что мы уже потеряли этот аванпост, но все равно осталась биться – ситуация была швах, но ты и сам знаешь: если в дело вступает Бездна, то как бы ни было плохо, все всегда может стать гораздо, гораздо хуже, а значит, надо биться, как будто еще есть шанс победить; да, Капитано, я была там – защитницей? Карательницей? Оружием? Клянусь своим Древним Именем, я хотела помочь, но – но – да. Короткое слово свистит падающим лезвием гильотины. Капитано лишь отрывисто выдыхает. Мавуика не пытается оправдываться. Они бились против и проиграли одной и той же Бездне, но Капитано пришлось бросать потерянный дом, а Мавуике небеса милостиво разрешили отступить, и наверно – наверно, взглянув в одну и ту же Бездну, они увидели разный ад. – Я не виню тебя, – говорит Капитано, и Мавуика мимоходом думает, что от этого и легче, и хуже за раз, – у Архонтов нет выбора, когда дело касается приказов Небесного Порядка. Чем больше вольностей сюзерен дарует вассалам, тем более слепую верность он требует в оплату, когда приходит час. Мавуика кисло поджимает губы. В глотке застревает – мы хотели защитить вас. Не просто отстоять границу между Тейватом и Бездной, а защитить вас, но мы пришли слишком поздно – но клянусь Шбаланке, мы пытались вас защитить. Мавуика ничего не говорит. Бессильная честность кажется жалкой попыткой оправдаться, откреститься от сажи на руках – это не я, я хорошая – да только что ему от ее хорошести? Каэнри’я мертва. Натлан жив, пусть внутренний голосок и шепчет елейно-ехидно, что это поправимо – ей все еще предстоит последняя битва, и Царство Ночи все еще в разрухе, но раз план выгорел, значит, и в этот раз все выгорит – теперь-то никаких переменных, никаких «а если» – прямая дорога в сумерки, езжай и не оглядывайся, вдавив педаль в пол, а Мавуике, как назло, впервые за столько лет вновь хочется притормозить. Вот же дурость – ей осталось дотерпеть пару месяцев, а она вдруг снова хочет жить – и Солнце кажется ярче, и осень свежее и мягче, и трава слаще, и вода в океане теплее, и Ситлали смеется будто бы заливистее, и Шилонен ворчит совсем несерьезно, и дышится легко-легко и тяжело одновременно, и в носу щиплет от безнадежного восторга – нашла же, когда, и нашла же, в кого! Все же так хорошо шло, по плану, а потом на Стадион возьми и заявись Фатуи, и что мы имеем теперь? И за какие грехи? А вина, старая подруга, прикусывает за ребра и грудину – он сказал, что не винит тебя, но ты сама – ты сама себя простишь? На войне нельзя без потерь, но в твоей голове, как в ухоженном архиве, лежат поименные списки погибших, и Каэнри’я в них тоже значится; ты виновна, ты не смогла спасти никого из беженцев, посмотри, сколько Капитано выстрадал – и ты хочешь еще и претендовать на то, чтобы быть рядом с ним? ...Мавуика краем глаза замечает движение рядом с собой и оборачивается. Капитано смотрит на нее, чуть склонив голову к плечу – вопросительно. (Дожили, второй раз за день и сотый раз за неделю думает богиня. Она приспособилась читать его настроение по наклону головы.) Женщина только глухо хмыкает в ответ, чуть прикрыв глаза. – Всего лишь удивляюсь такому пониманию со стороны Предвестника Фатуи, – отшучивается она. – Мы все еще находимся под командованием Архонта, – просто отвечает мужчина, – и раз мы собираемся идти войной на Селестию, нам нужно знать, к чему это может привести. У Фатуи есть планы на тот экстренный случай, если Ее Величество будет взята Небесным Порядком под контроль, сколь бы маловероятен ни был этот исход. – И ты не боишься выкладывать планы по свержению Селестии ее прямой наместнице? Под маской не разобрать, но Мавуика чувствует вцепившийся в нее изучающий взгляд. – Даже если бы тебе в руки попали по-настоящему секретные планы, ты бы все равно не сдала их Небесному Порядку. Мавуика фырчит – то ли поражаясь чужой наглости, то ли признавая собственное поражение. – Ты удивительно высокого обо мне мнения, – замечает она с улыбкой – а потом в голову вдруг ударяет шальная, совершенно дурная мысль, и прежде, чем разум успевает в панике заткнуть ей рот, женщина разворачивается к собеседнику целиком и скалится, словно вызывая на дуэль, – и раз уж зашла речь: что ты обо мне на самом деле думаешь? Мучаюсь этим вопросом с самого заключения перемирия, знаешь ли. Сначала ты приходишь на мой Стадион, прилюдно упрекаешь меня в нулевой результативности, потом, спустя сто лет споров, уговоров и одну идеологическую дискуссию после спасения Оророна, ты все же соглашаешься мне помогать, и после этого твое мнение обо мне поворачивается на все сто восемьдесят как по щелчку! – ради пущей наглядности женщина даже щелкает пальцами, – одобряешь мои решения, хвалишь мои ораторские способности – что за резкая перемена мнения о моих лидерских качествах? Пару секунд Капитано нечитаемо молчит и смотрит на Мавуику. Мавуика не сводит с него глаз в ответ. Она с Хини сто раз в гляделки играла, не на ту напал. ...потом он вздыхает. – Все мои сомнения в твоих лидерских способностях отпали в первые же дни пребывания в Натлане, – признается мужчина, и богиня на такое заявление удивленно вскидывает брови, – я видел великое множество командиров и еще более великое множество подчиненных, и грош была бы мне цена как капитану Отряда, если бы я с первого же взгляда не различил, как тебя любит и уважает Натлан. Заставить слушаться себя беспрекословно без запугивания, управлять уважением, а не страхом – признак высшего мастерства. Меня поражало твое упорство и твоя безусловная вера в свой народ – оптимизм на грани дозволенного для правительницы целой страны. Натлан чувствует, как ты веришь в него, и идет за тобой, но я боялся, что ты ведешь его в могилу; в Снежной есть поговорка: «лучшее – враг хорошего». Я считал, что не мог позволить себе дать твоей погоне за лучшим забрать у Натлана последний шанс на хоть сколько-то хороший исход – и я прошу понять меня: по сравнению с тотальным уничтожением, даже стирание памяти – более чем хорошо. – Это все равно было бы уничтожение, – мотает головой богиня, но в груди невольно теплеет от похвалы – тихо ты, сердце, безуспешно шикает она на себя, – Натлан как мы его знаем исчез бы в один миг, и на его месте остались бы лишь потерянные дезориентированные толпы, живые призраки руин, еще мгновение назад бывших их домом. Даже если бы исчезла только наша память, если бы сохранились все свитки, книги, памятники и граффити, представь, каково было бы нам читать собственную историю, не помня ее ее? Знать, кто ты, но не помнить ни секунды своей жизни? На восстановление нации ушли бы десятилетия. В нынешних реалиях столько мирного времени у нас просто-напросто нет. Капитано чуть отворачивается и глухо фырчит – это значит: я не совсем согласен, но если мы начнем спорить, то спорить мы будем долго и безрезультатно, и поскольку выяснение, кто прав, а кто нет, в данном вопросе не имеет никакого практического смысла, я промолчу и дам каждому остаться при своем; Мавуика затрудняется сказать, является ли столь доскональное понимание каждой интонации в дыхании Предвестника плохой новостью для нее или хорошей, но услышь об этом Ситлали, она бы ехидно захихикала и хлопнула со всей дури подругу по плечу: ну ты попала, родимая, слышит женщина шаманкин смех, ну ты попала. Да знает она, что попала. Ну хоть в ее собственных мыслях над ней не гогочи. – Я пришел к тому же выводу, – чужой голос возвращает ее в реальность, и Архонт немигающе смотрит на собеседника, слушая, – оба варианта спасения Натлана, и твой, и мой, мне не нравились: в твоем плане было слишком много переменных, на которые ты не могла повлиять, а мой... мой походил на старые лекарства Повелителей Ночного Ветра от заражения Порчей: Порчу точно выжжет, но вместе с этим искалечит организм так, что на восстановление уйдет в лучшем случае год. Мавуику мелко передергивает от воспоминаний. Был такой факт в их истории. Ей повезло не испытать эти травяные порошочки на себе, но она слышала рассказы. – Точное сравнение, – с кислой улыбкой комментирует богиня. Капитано согласно хмыкает. – Я прошу тебя не обманываться: там, у драконьего источника, когда я согласился с тобой и официально предложил помощь Фатуи в защите Натлана, я не поверил вдруг ни с того ни с сего в твой план только потому, что ты повторила свои аргументы в сто первый раз. Я и до этого понимал риски – я имею, пусть и не самое точное, представление о том, как работают артерии земли Тейвата и Царство Ночи, и я предполагал, к чему их переплетение способно привести – ты не открыла мне секрет мироздания. У драконьего источника я сдался. Для Владычицы Ночи финальным словом было только твое, и даже попытайся я переубедить ее, даже поверь она мне, она не пошла бы против твоей воли, а тебя я, как многократно показала история, переубедить не мог. Мавуика щурится в полупритворном недовольстве. Бука всезнающая. – Но затем произошло... – Предвестник запинается – женщина не издает ни звука, только приподнимает брови заинтересованно-озадаченно: продолжай? – ...неожиданное. Я полагал, что от сдачи тебе мне станет тяжелее. Сколь бы я ни восхищался твоими лидерскими способностями, – подождите, восхищался? Еще минуту назад речь шла только об отсутствии сомнении в них, так, подождите! Подождите- шея, дурная, а ну не красней! – я не верил в твой план, и я предчувствовал, что необходимость сидеть и ждать появления шестого героя высосет у меня и моих солдат последние душевные силы, но вместо этого... вместо этого мне стало легче. Не так обреченно-легко, как делается человеку, принявшему свою неминуемую скорую смерть, а по-настоящему легко, как когда делаешь верный выбор. – Потому что довериться мне и было верным выбором, – гордо скалится Мавуика, молясь, чтобы за наглостью ее собеседник не разглядел несвоевременно разливающееся жаром по загривку смущение. Капитано беззлобно усмехается. – Довериться, – он повторяет за ней, пробуя слово на вкус, и от него оно звучит по-особенному тепло и хрупко, – я и вправду доверился тогда, но не твоему плану – тебе. И легкость от этого и развязала мне язык. Прошу прощения, если моя похвала тогда показалась неуместной. – Не волнуйся, не показалась, – тут же спешит успокоить его богиня – кто бы еще ее саму успокоил: он доверился ей, он доверился ей, – я опешила-то только потому, что от тебя до этого похвалы было дождаться – кохолазавры летать раньше научатся. – Кохолазавры умеют летать, – замечает вдруг Предвестник. Мавуика уставляется на него как на умалишенного. – Вертикально, – поясняет мужчина с самым невозмутимым видом, – и только вниз. ...она, не выдержав, хрюкает в кулак. – Мне ожидать жалоб Муалани и Амины на чужаков, терроризирующих прибрежную популяцию? – смеется женщина, щурясь, и – и она готова поклясться, что там, под маской, Капитано ей улыбается, а может, ей чудится только, и руки чешутся взять, встать на носочки – чем их там в этой Каэнри’и кормили, что он вымахал в стадионный столб со Священным Пламенем ростом – и стянуть этот треклятый шлем с его головы, а то нечестно, что она тут страдает, пока он за непроницаемой чернотой прячется; да и вообще, она его лицо уже видела, красивое у него лицо! И в округе ни души! Мог бы и снять маску! – Скорее, жалоб Кинича и вождя Уайны, – и его баритон буквально искрит смешинками, от которых богиня боится, что растает, – главные энтузиасты Отряда по общению с дикой природой предпочитают донимать юмказавров по причине расположения ставки рядом с Потомками Крон. Спешу заверить, что ни один юмказавр во время проведения донимательных мероприятий не пострадал. – Только энтузиасты? – Только энтузиасты. Мавуика хихикает, прикрыв глаза. В груди солнечно-тепло. Она смотрит на Капитано, на то, как ясное осеннее солнце переливается на черненом серебре украшений плаща, темном золоте застежек камзола, на растрепанном от ветра мехе воротника, на то, как этот самый ветер, уже дышащий прохладой подкрадывающейся зимы (скоро пробьет час, скоро придет время платить по долгам, скоро, скоро), играется черными прядями на груди, выбивая из них и вскидывая отдельные волоски, и каждый вдох кажется и слаще, и больнее, чем раньше, и руки ноют от желания дотронуться – от желания обнять; его, наверно, хорошо обнимать – и пресекать мысли уже бесполезно, и Мавуика сдается им, как Капитано сдался ей тогда: пусть плывут, что уж там. Что уж теперь бороться. Ей все одно недолго осталось, можно и помаяться дурью, пока не сыграла в ящик, а то, что не взаимно наверняка – а да и пусть, ей недолго осталось, не успеет настрадаться, да и право слово – чего страдать? Она так давно не чувствовала мир вокруг настолько же остро и живо, как сейчас. – Спасибо, что доверился мне, – улыбается ему широко-широко Мавуика, легко выдохнув, – ты говорил, что, будь твоя воля, ты бы отринул всю ложную надежду, сделал бы все возможное, чтобы спасти свой дом, но в конце концов ты все равно доверился мне. Ты понадеялся, что мой план сработает. Я рада, что оправдала твои надежды – спасибо тебе за них. Это великий дар. Я буду им дорожить. И – и ей, верно, чудится, ей точно чудится, но на этих словах Капитано как-то по-особенному резко, отрывисто вдыхает – нет, сердце, стой, бейся ровнее, это ничего не значит, это еще ничего не значит, – и замирает – и Мавуика ждет, что вот сейчас он отвернется, вот сейчас он скажет что-нибудь навроде не стоит или благодарю или вовсе промолчит, и они постоят еще минуту, не зная, что еще обсудить, а потом она вызовется перевезти его через низину до южных плоскогорий, где разбит лагерь его Отряда, чтобы он не топал полдня пешком сначала вниз по горам, а потом вверх, и там они и разойдутся до следующей встречи где-нибудь на совещании по реставрации племен и охране караванов с продовольствием на промежутке пути от Стадиона к Потомкам Крон, а может быть, он даже не примет ее предложение, и тогда они простятся прямо здесь – но ветер вдруг шепчет ей что-то едва разборчивое его голосом. Капитано отворачивается. – ...что это было, – недоумевает Мавуика, а у самой, как у девчонки, сердце колотится в горле – только не говорите ей, что- нет, наоборот, скажите, скажите ей, что это как в тех новеллах, которые ей Ситлали начинает цитировать на середине третьей кружки наизусть, иногда против подругиной воли, хохоча до потери дыхания над ее безутешными хрипами в ладони от происходящего мракобесия – скажите ей! Капитано – не отвечает. – Ты что-то сказал, я слышала, – настаивает женщина с расползающейся до ушей улыбкой, от которой нестерпимо жжется в груди и давит на диафрагму, – как там... йе эльс- – Ég elska þig, – обрывает он ее мученически – да не настолько у нее отвратительный акцент, не врите ей – и богиня как вживую видит, как он болезненно сжимает челюсти на насильно медленном выдохе. – Как это переводится? – не успокаивается она – жар вдавливает легкие, не давая дышать полной грудью, и хочется по-глупому рассмеяться от душащего ее звенящего счастья, и разум даже не пытается ее осадить, сам сжав кулаки в предвкушении, – или мне лучше не знать, потому что это страшное каэнрийское оскорбление? – Я уважаю тебя достаточно, чтобы не опускаться до оскорбления тебя на языке, на котором ты не говоришь, – сдавленно возражает Капитано. – Тогда что это? На родном языке, знаешь ли, либо кроют последними словами, либо... И он – он не отвечает. Он только стоит статуей, закаменев, и смотрит куда угодно, лишь бы не на Архонта. ...да ладно. Да быть не может. Да вы шутите! Вселенная, если ты над ней и впрямь шутишь, то шути дальше, думает Мавуика, скалясь от уха до уха во все тридцать два; она выдыхает, едва-едва посмеиваясь от плещущей через край неверящей радости, щурится, будто солнце светит ей прямо в глаза, и – и тот, кто сказал, что любовь – это бабочки в животе, либо никогда не любил, либо безбожно врал, потому что у женщины в животе точно никаких крылатых насекомых не завелось, но вот в груди – в груди потрескивает Священное Пламя, сыплет сине-красно-золотыми искрами на шею, плечи и щеки, жжется так счастливо и хорошо – и Мавуика порывается было протянуть руку, сама пока до конца не зная, зачем – дотронуться до локтя, коснуться ладони, переплести пальцы – ну чего же ты ждешь, ну видишь же, как она рада, она же все уже поняла, все всё уже поняли, ну признайся уже по-человечески – – Я прошу прощения за проявленную бестактность, – шепчет мужчина, неловко прочистив горло, и у богини вдруг возникает жизненная необходимость с ним вот прямо сейчас подраться, – какое бы мнение я о тебе ни имел и что бы о тебе ни думал, я пообещал тебе полную поддержку и содействие в борьбе с Бездной, как лично, так и от лица всего Первого Отряда, и это обещание будет в силе до полного устранения угрозы Бездны на территории Натлана. ...я полагаю, нам стоит забыть сегодняшний разговор. Как минимум, последние его минут пять. Нет, она точно с ним подерется. Ласково. Не насмерть. Просто чтобы вбить мозги и глаза на место. Женщина громко вздыхает, отчего Предвестник вопросительно – и как будто самую малость испуганно; вот уж чего Мавуика никогда в его интонациях услышать не ожидала – хмыкает и все-таки наконец поворачивает голову на нее – а затем богиня быстро облизывает пересохшие губы и просит: – Сними шлем. Мы здесь одни, никто ничего не увидит. Я тебе кое-что расскажу. От того, как Капитано выразительно на нее молчит, она невольно задерживает дыхание – а вдруг перегнула палку? Да нет, он уже показывал ей лицо, и там, ночью на берегу, и раньше, нет в этой просьбе ничего предосудительного, а ей сейчас крайне-крайне важно видеть его лицо – и чтобы он перестал от нее прятаться. Мужчина молчит секунду, другую, третью; Мавуика упорно не сдается и сверлит его взглядом, в котором, она надеется, читается ее непоколебимая решительность и готовность стоять на этом месте хоть до пришествия Небесного Порядка, если понадобится. А потом он медленно-медленно тянется к шлему, щелкает глухо застежками и стаскивает его с головы, и тот рассыпается искорками, убранный в карманное измерение. Солнечно-багровый встречается со звездно-голубым. Мавуика разрешает себе ровно одну секунду на то, чтобы залюбоваться, и в сердце привычно тянет от вида чужого лица, только теперь не тоской о несбыточном, а предвкушением – три вдоха и выдоха, два удара сердца, один шаг и – мое, – вплетает чужое смущение, стыд, горечь, вторящее ее собственному неуверенное ожидание чего-то хорошего и беспомощную открытость в гобелен своей памяти – и, сжав-разжав кулаки, делает вдох. Была ни была. – Тот летучий наездник, мой первый командир, помнишь? – негромко начинает она, глядя Капитано в глаза; мужчина кивает, – он рассказал мне однажды, когда именно он влюбился в своего напарника. Это случилось через несколько месяцев после их первого Паломничества. В один день Бездна вновь вторглась в Натлан, как у нас в октябре, и они вдвоем вместе с другими наездниками защищали Клан Цветочного Пера, бившись с монстрами на передовой. Я тогда обороняла Потомков Крон с родителями и остальными, поэтому я сама этого не видела, но: когда Клан начал наконец оттеснять Бездну, все убитые монстры вдруг стали стекаться в одного. Какую-то часть слизи успели пожечь Глазами Бога, но сколько в Клане было хозяев Глаз, а сколько – слизи от убитых чудовищ на земле; она собралась прямо посреди поселения в огромнейшего, как Госойтот, только что не летающего, монстра и принялась наползать на воинов, поглощая все и вся на своем пути, и поливать землю порченным огнем. Победили ее только объединенной атакой всех выживших носителей Глаза Бога и воплощений Вайоб, собравшихся с округи. Все племя было растоптано этой тварью и залито Порчей после той ночи. И знаешь, что мой командир потом сказал мне? Что там, после побоища, когда его напарник обнял его и сказал ему, что они это пережили, что Бездна их не сожрала и пусть она своим поражением подавится – там и тогда у него, как он мне сказал, «сердце екнуло». Понял он все только через несколько часов, когда нападение окончательно отбили, когда перевязали раненых и пересчитали мертвых, когда пыль улеглась – но вот это первичное... – женщина заминается, подбирая подходящее слово, а потом сдается, сжимает ладонь в кулак и слегка бьет им по груди один раз, – вот этот момент – он был там. Когда он снова начал надеяться, когда увидел, что даже такое чудовище Бездны можно победить. Он сказал мне, что любовь рождается от подаренной надежды, где-то в миг между страхом и победой. В этот единственный пропущенный удар сердца. Вдох – она рефлекторно сжимает кулаки и улыбается шире, предвкушая. – Мой миг случился, когда ты сказал мне, что вы нашли второго из их тандема живым. Когда случился твой? Выдох. В первое мгновение на лице Капитано отражается чистейший шок, и Мавуика даже пугается было – а если она все не так истолковала, а если она ошиблась, а если он не- но потом несмелая, нежная, обреченно-радостная улыбка загорается на его лице, крепнет, и жар в груди вторит ей вспышкой, обжигая лицо, и немного тянет рассмеяться с ничего. И обнять. – Это был не миг, – тихо сознается со все той же поверженной улыбкой Капитано, – осознание не пришло по щелчку пальцев после чего-то, что ты сделала и сказала. Оно нарастало понемногу, как постепенно просыхают и дымятся мокрые ветви, прежде чем вспыхнуть костром. Но если прикажешь отследить до истока... – Мавуика с предвкушающей веселой ухмылкой кивает, на что мужчина беспомощно фырчит – и кается, – тогда поворотным моментом, тем самым пропущенным ударом в сердце, – он повторяет ее жест, легонько стукая сжатым кулаком по груди, и богиня понимает, – стала наша первая битва. Мы – люди, говорящие на и понимающие лучше всего язык меча, и твой меч рассказал мне о твоей непреклонной надежде, и она осталась ожогом на груди, остаточным скоплением пиро под сердцем, и тлела там все это время, крепла втайне от меня, пока одним вечером я вдруг не поймал себя на осознании, что начал видеть смысл в твоем плане – или же захотел его в нем вновь увидеть; я все еще не верил в него – поверил я, только увидев тебя в небе напротив Госойтота – но я начал вновь пытаться разглядеть в твоей идее что-то, кроме слепого идеализма и удивительной для иностранки веры в великий снежнянский авось. И... Он слегка жмет плечами, виновато отведя взгляд. Молчит недолго. А затем коротко вдыхает носом. – К утру я уже знал, что люблю тебя. Я был благодарен всему на свете, что в тот день мы с тобой не пересеклись – я надеялся, что это пройдет, что это не более, чем вспышка переутомленного разума или что мое сердце наконец не выдержало и треснуло, сдавшись безжалостному ходу времени и многократно превышенному сроку эксплуатации, и что вот-вот я увижу и другие признаки моего начинающегося сумасшествия, но... Он вновь переводит взгляд на Мавуику. – Но безумие не наступило. И ничего не прошло. Мавуика дышит едва-едва. Сердце в груди высекает искры об ребра. Он. Он правда. Он правда- боги, женщина чувствует себя совершенно девчонкой малой, скулы болят от улыбки, и диафрагму сильно-сильно вдавливает вовнутрь, и – он ее любит. Он ее любит! Мавуика шумно вздыхает – и вновь протягивает ему руку, раскрыв ладонь, смотря в глаза – но Капитано не берет ее. Его улыбка тускнеет. – Я не стою того, чтобы любить меня, Мавуика, – качает он головой, – ничего живого от меня не осталось – ни мечтаний, ни стремлений, ни дома. Лишь призрак Катаклизма, удерживаемый жаждой завершить начатое, спасти Натлан и отомстить Селестии. Не более того. – Если ты не стоишь того, чтобы тебя любить, то мой план не стоил того, чтобы его исполнять, – Мавуика упрямо вскидывает голову и не убирает руки, – если ты – призрак Катаклизма, привязанный к миру жаждой мести и неоконченным делом, то я – эхо тысячелетней войны и ее последнее крещендо, последняя фраза на ее нотном листе, с концом которой флейтист опустит инструмент, выдохнет, поклонится зрителям и больше никогда не прижмет флейту к губам. Я не девочка, Капитано, и не твой воин, так что не тебе решать, что стоит моих усилий, а что нет, и раз ты клянешься в уважении ко мне – разреши мне выбрать самой, стоишь ты моей любви или нет. Сам посуди, если бы ты ее не стоил, распиналась бы я перед тобой, рассказывая о своем прошлом, о первом командире, о первом Паломничестве? Я люблю тебя. Я хочу любить тебя, как бы это ни было несвоевременно, неуместно, нелегко и еще сотня «не», которые любовь Предвестника и Архонта посреди войны с Бездной может породить. Я выдержала твое татанказаврье упрямство и пинок в живот со всей дури, я думаю, что любить тебя и быть любимой тобой я тоже вполне себе выдержу. Ты доверишься мне? Мавуика приподнимает руку – приглашающе. Капитано смотрит на нее, как на умалишенную, почти не дыша, а потом – а потом улыбается такой улыбкой, с какой подписывают безоговорочную капитуляцию – беспомощно и побежденно. И протягивает руку в ответ. Ладонь касается ладони. Пальцы в кожаных байкерских перчатках переплетаются с когтистыми латами. Мавуика поднимает свободную руку и манит мужчину наклониться к ней – и он, вот чудо, не спрашивает, что она от него требует и зачем, лишь послушно наклоняется и прикрывает глаза; ладонь несмело ложится ему на висок, пальцы не рискуют вплестись в волосы – женщина с искрящейся в груди нежностью отмечает: они мягче, чем она представляла, и уже не стыдно себе признаться, что да, представляла, – и богиня тянется к нему в ответ, сама тоже закрывая глаза. Нос касается носа, лоб – лба. – Хонги? – догадывается мужчина прежде, чем Мавуика успевает открыть рот, чтобы пояснить. – Вариация на тему, – посмеивается она, – откуда знаешь? – Твоя героиня-серфингистка научила моих офицеров. Муалани, пройдоха, что бы дипломатия Натлана без тебя делала. Вдох, выдох. Капитано пахнет колючим холодом и едва различимым отголоском чего-то резкого и неестественного, теряющегося за сладковатым дурманом благовоний Повелителей Ночного Ветра. Мавуика не представляет, чем несет от нее, но, наверно, дымом, старой тканью свитков из библиотеки и жгучим пепельниковым шампунем. И кожей. Вдох, выдох, синхронно. Жар и мороз смешиваются воедино и делятся поровну на двоих. – Я не могу обещать никакого будущего, – шепчет Капитано. – Я тоже, – просто отвечает Мавуика, – только победу над Бездной. Предвестник глухо посмеивается. – Беру свои слова назад. Одну вещь я обещать могу: мою безоговорочную полную поддержку твоих усилий. – Мы безнадежны, – смеется женщина, щурясь, – стоим на скале, делим дыхание жизни, но вместо чего-то хорошего мы говорим о войне. Ну что такое. Все! Никакой войны, когда мы не на поле боя и не на советах! Не одной войной живы. Даже не так: не ею, а вопреки. Вот! Это мое архонтское постановление. Вступает в силу с нынешнего момента и до того, как я его самолично отменю. – От забора и до обеда, как гласит поговорка Фатуи, – хмыкает тепло мужчина. – Бедные снежнянские воины. – Смею заверить, что в Первом Отряде подобная дедовщина отсутствует. Установление главенства и подтверждение авторитета путем издевательств над подчиненными ведет только к бунту. Нет, я не знаю, из какого Отряда тогда пошла присказка про забор. Возможно, из Государственной Академии. – Верю, верю, – смеется тихо Мавуика. Капитано глухо фырчит в ответ. – ...я тебе тоже. И верю, и доверяю.) ...я скучаю по тебе. Я, наверно, до конца жизни по тебе буду скучать. Я до сих пор скучаю по Хини, маме с папой и друзьям, я видела, как люди всю жизнь скучают по павшим товарищам или умершим родственникам, так что я не обманываюсь, я буду скучать по тебе столько, сколько буду тебя помнить, а ты знаешь, как у нас в Натлане важна память. С одной стороны, хочется сказать тебе, чтобы ты по мне не скучал, потому что это больно, а я тебе боли никакой ни за что не пожелаю, но с другой... ладно, нет. Не скучай по мне. Помни меня, но не горюй. Мы еще встретимся, обязательно встретимся, а тебе горевать по ушедшим по долгу службы не положено. Да и, наверно, за пятьсот лет чувство горечи понемногу атрофируется – человеческая психика, в конце концов, удивительно адаптивная вещь... Я обязательно расскажу малышу о том, каким ты был героем. Покажу ему стелу – ты знаешь ведь, что тебя на стеле, посвященной героям, изобразили? Теперь точно знаешь. Так вот: покажу ему стелу, покажу на ней тебя и скажу – твой папа был героем. Дважды он спас наш дом, дважды он и его воины вступались за нас и вставали с нами плечом к плечу, умирая за чужую для них землю, а потом твой папа пожертвовал собой, чтобы изменить сами законы мира. Благодаря ему я жива. Благодаря ему никакая душа после смерти не останется скитаться по миру, растворяясь в ничто. Благодаря ему жив Натлан. Я покажу ему стелу. Я покажу ему Землю Множества Мегалитов. Я покажу ему тебя. Обязательно. Тут даже не спорь со мной, я тебя все равно не послушаю. Пощади меня Шбаланке, я только что поняла – какой же упертый у нас ребенок будет: что ты, что я, ни один поддаваться не любит, а теперь представь наши характеры объединить! Ой, бедная будущая я... Я бы хотела, чтобы он был на тебя похож. Хотя бы глазами. Я бы хотела, чтобы мир запомнил твои глаза. Я буду надеяться, что это послание дойдет до тебя как можно скорее. Если выйдет до рождения малыша – я буду на седьмом небе от счастья. И обязательно пошли мне что-нибудь в ответ, чтобы я точно знала, что ты получил мое письмо, и не сидела-гадала, услышал ты его, не услышал, хорошо? Мне нервничать нельзя, знаешь ли! Лекари сказали. И если каким-то чудом выйдет прийти лично – я буду ждать тебя. Мы все будем ждать. Только подай знак заранее, чтобы я успела пригласить твой отряд! А то обидно выйдет. Спасибо тебе за все, Траин. За то, что спас Натлан. За то, что спас меня. Я тебя никогда не забуду. Спи спокойно. Я... --- ...люблю тебя. Последний выдох растворяется в немой тишине, и феечка, взмахнув голубыми крылышками, спрыгивает с подрагивающих рук и улетает восвояси. Ластящаяся к ногам звездно-голубая кошка мягко бодает голень лбом, низко-низко мурлыча, встает на все четыре лапы и тоже уходит, убегая по обсидианово-золотой речке в пустоту, только лазурно-серебряные круги вспыхивают под пружинистой трусцой. А он – а он стоит как вкопанный, невидяще таращась в сложенные лодочкой пустые ладони, пока слова отзвучавшего послания вертятся вихрем в разуме, не желая улечься, и дыхание, не успевшая выветриться привычка, сбивается, выходя с дрожью, и скулы сводит, и все вокруг размывается, сливаясь в единое черно-сине-серебряное марево, и ему кажется, что он вот-вот разлетится на куски, на перышки, на сотню обсидиановых осколков от этого распирающего счастья, и он бездумно прижимает ладони к сердцу, и жмурится, и улыбается от уха до уха, и он – он знает, что делать. В отнятых от груди ладонях свивается из серебристой дымки, тускло светясь письменами, обсидиановое перышко.