Мои сны о тебе далеко остались внизу

А Очканатлан все такой же. Мавуику, приехавшую в последний день перед Паломничеством, встречают все те же пейзажи, что и месяцы назад: серо-сиреневая земля перемежается сизым камнем, кусты покачивают мохнатыми метелками соцветий, руины щербато скалятся пустыми окошками домов и разбитыми ступенями; над горами, лентами-мостиками тянущимися от Пепельного города до края земель Клана Цветочного Пера, парят, звонко перекликиваясь, кукузавры. Извечно пасмурное небо свинцом висит над головой, и ветер свистит, скатываясь по расколотым лестницам и перескакивая по круглым тушкам попрятавшихся в каменных остовах мимифлор. Мавуика, как и в прошлый раз, проезжает мимо. Здесь, на одинокой горе, летний ветер свистит не по-натлански холодно. Богиня мчится по знакомым дорогам, сквозь руины, мимо тысячелетних фресок, взлетает по скалам и перепрыгивает через разломы, и ледяные порывы бьют ей по лицу и плечам, забираясь под воротник шерстяного пончо, по коленям и голеням, морозят пальцы ног – кто-то менее морозостойкий, чем ходячая печка в лице Пиро Архонта, давным-давно бы продрог насквозь; ветер треплет пламя волос, прикусывает лицо и воет-визжит пронзительно под ухом, нет-нет да и срываясь на тонкий девичий плач. ...нет, подождите – не плач. Чем ближе Мавуика подъезжает к месту назначения, тем больше ей чудится, что то, что она слышит в завываниях обледенелого ветра, слишком промозглого даже для мертвого города, – не походящий на человеческие рыдания свист, а пение?.. Чем ближе к трону, тем сильнее вымораживается воздух, тем злее колет лицо, а перед глазами и вовсе мельтешат редкие снежинки, хотя, казалось бы, откуда им тут быть? Мавуика бы поняла, увидь она снег прямо у трона, где крио проросло инеем на камнях и выстудило все насквозь, но до трона еще ехать и ехать, а ей в шлем и пальцы влетают, тускло светясь нежно-голубым, тут же тающие на визоре и коже искорки – а за рокотом мотора все отчетливее слышится звон струн, переливчатый, как текущая вода. Здесь кто-то есть? Похоже на то. Очень интересно. В голове сразу всплывает мысль – это какое-то порождение Бездны, развившееся до того, чтобы имитировать человеческое пение и музыку: Люмин рассказывала про Кенина, мимифлору, взявшую лицо столетия назад павшего воина и настолько вжившуюся в роль, что начавшую думать, что она и есть Кенин; и раз подобное создание появилось один раз, оно могло появиться и второй – и усилившийся посреди лета холод, может быть, является чем-то вроде иммунной реакции? Попыткой Очканатлана избавиться от особенно сильной заразы? Когда Мавуика добирается до первой лестницы, отгороженной от плато высокой обрывистой стеной, спрыгивает с пламецикла и отзывает его, пение усиливается, более не заглушенное ревом мотора. Голубые искорки пляшут на вьющемся ветру, прыгая по его буйным потокам, как детеныши кохолозавра с волны на волну, и серебристые метелки соцветий пригибаются к земле; женщина, дыша как можно тише, поднимает ладонь, подставляя ее ледяным светлячкам, и несколько из них ложатся ей доверчиво на руку – но, в отличие от своих собратьев внизу, не таят моментально, оставаясь дрожать крохотными лужицами на подушечках пальцев, а еще секунду-другую мерцают, красуясь перед богиней шестью тончайшими разлапистыми лучиками. Женщина зябко ежится, спрятав одну ладонь в подмышку, а другую приложив к груди. Маленькие огоньки распадаются на волны и окутывают золотистым переливом сжатый кулак. Шаг, шаг. Сандалии мягко ступают по разбитому камню. Крио – значит, мимифлора превратилась либо в иктомизавра, либо в крио-воплощение Вайоб. Оба варианта неприятные. С иктомизавром совладать проще, но он может взлететь, и хотя с летающими врагами Мавуика тоже справляется по счету раз, ей для этого придется задействовать дополнительные силы – несмертельно, но неприятно; воплощение взлететь не может, но оно живучее, что твой воин из Удела Благодатных Земель – благо, обычное воплощение призывает на помощь своим противникам, когда бьется не насмерть, духа-помощника, но его нужно постоянно исцелять, а богиня, как назло, лечить совершенно не умеет. К тому же, мимифлора такую подмогу точно не призовет. Значит, готовимся к бою, мрачно хмыкает себе под нос Мавуика; использовать свою полную мощь будет слишком рискованно, видимо, бой затянется – неприятно, но что поделать; женщина, держась стены, пригибается, прижимает горящий кулак к груди, готовясь через десять, девять, восемь шагов зажечь внутренний огонь, вспыхнуть факелом и ринуться в битву с порождением Бездны, посягнувшим на святая святых, семь, шесть – подошва босоножек по-кошачьи мягко и глухо шуршит об камень, пять, четыре, Мавуика доходит почти до конца лестницы, медленно выпрямляется, едва дыша, лишь бы иномирная тварь не услышала ее, моргает, переходя на духовное зрение, быстро окидывает взглядом площадку, ища взглядом чудовище – ...и замирает. Это... Это не мимифлора. Это человек. Богиня неверяще таращится на слепяще-белый с небесно-голубой окантовкой силуэт вдалеке. Это человек. Мимифлоры, хиличурлы и прочие чудовища Бездны в духовном зрении каменно-серые, бесцветные, а незнакомка, усевшаяся на парящей полупрозрачной печати-платформе у подножья тронной лестницы, полыхает ледяной белизной. Женщина моргает, и мир возвращается к привычным цветам, сбрасывая вуаль из индиго. Перебросив на спину густую черную косу, усыпанную ледяными кристалликами, бликующую в рассеянном свечении стихии то ночной синевой, то темным-темным ежевичным отливом и кончиком почти касающуюся пола, неизвестная девушка, будто вовсе не чувствуя вцепившегося ей в затылок взгляда, все сидит на тонкой прозрачной печати, как на лавке, скрестив ступни под ней, и плавно водит руками по невидному за ее спиной инструменту, и мелодия льется, журча и звеня холодным ключом, и белесый туман лентами растекается по округе, клубится, вихрится, вьется-перекатывается порошей по разбитым каменным плитам; петь она прекратила – слов на неразличимом языке, до того щекотавших слух, дразнясь на грани разборчивости, больше не слышно, только глухое мычание мелодии вторит финальным переливам струн. Мавуика не двигается. Кулак гаснет, и женщина, расслабив руку, нерешительно кладет ее на ледяной край платформы, не спуская глаз с певицы. Мавуика... Мавуика, кажется, догадывается. Опираясь на все ее знания о Тейвате, его истории и драконах, только у двух существ на свете может быть такая страшная концентрация крио в теле, и богиня ни разу не слышала о том, чтобы Крио-Властелин превращался в человека и ходил по миру, распевая песни, как один знакомый ей бог ветров. Ей только непонятно, почему она – если женщина, конечно, догадалась верно – пришла. Гаснет последний аккорд. Незнакомка замирает; ее руки зависают над лежащим на коленях инструментом на долгую-долгую секунду, затем на вторую, а затем – плавно ложатся на лавку по обе стороны от ее ног. Ветер стихает. Ледяной туман, присмирев, укладывается на пол белой пылью. – Заигралась, родимая, прости дурную, – голос, бархатистый, чем-то похожий на голос Часки, только малость суше и старше, звучит прямо в самой голове, отчего Архонт рефлекторно вздрагивает – мозг судорожно пытается сопоставить громкость и расстояние, проваливается и бьет тревогу, что что-то не то – и снежнянка оборачивается на богиню, – идем, идем сюда. Не стой столбом, как неродная – земля-то, чай, твоя. Даже отсюда, через весь пустырь, видно, какие у нее бездонно-черные глаза. Мавуика, как околдованная, заторможенно поднимается последние несколько ступеней и проходит, пряча подмерзающие пальцы в подмышки, всю площадь. Певица глядит на нее неотрывно, совершенно не шевелясь; чем ближе богиня подходит к незнакомке, тем больше различает деталей – как рассеянный, вечно сумрачный свет Очканатлана, выбеленный ее волшебством, тонет в глухой черноте радужки, в которой и вовсе было бы не видать, где начинается зрачок, если бы не расчертившая ее едва-едва заметная тончайшая снежинка с дырой посередине – прямо как солнце у Мавуики в глазах; как сверкают чистейшим льдом прозрачно-голубые, почти бесцветные кристаллики в обвивших острые уши серьгах; как тянется серебряный узор по разрезанным у локтя рукавам верхнего белого платья, тяжелого и теплого-теплого даже на вид – невесомая зависть легонько колет под сердцем: богине бы самой сейчас закутаться во что-то более плотное, чем одно несчастное шерстяное пончо поверх ее летнего сарафана. Выстудили, понимаешь ли, Натлан до снежнянских температур, издеваются над местными... Когда Мавуика подходит почти вплотную, гостья похлопывает по свободному месту на лавке по левую руку от себя. Женщина осторожно присаживается, не сводя с другой богини глаз, – а потом не сдерживает глухой облегченный выдох, когда мороз отступает, и родное тепло забирается под кожу и в самые кости. Под ребрами и в плечах тянет настороженностью, растерянностью и неясным смущением от полного непонимания, что в нынешней ситуации можно сказать. – Я не знала, что вы играете на инструментах, – на пробу замечает Архонт. – Я с детства играю, девочка моя, – фырчит беззаботно Царица, и лучики морщинок расчерчивают уголки глаз; в голове проскальзывает несвоевременная мысль, что правительница Снежной одета как-то не по титулу простецки – хотя что богиня Натлана знает о снежнянской моде помимо фатуйской формы, – выучилась сначала на кантеле, потом гусли в руки взяла, потом арфы всякие, так снежным комом все и покатилось. Коли инструмент по своей сути есть струны на деревяшке, то вы мне его в руки дайте – я на нем сразу чегой-нибудь сбренчу. Насколько хорошо – другой вопрос. И давай на «ты», я, чай, не вождь твой и не шаманка старая, чтобы со мной на «вы» говорить. Мавуика настороженно усмехается и коротко пожимает плечами. «Не шаманка старая»... признаться честно, она затрудняется сказать, сколько женщине перед ней лет. Может быть, двадцать шесть. Может быть, шесть тысяч. Второе на правду похоже больше. Ее взгляд нервирует. – Извини, что как снег на голову свалилась, – гостья улыбается ей призрачно-виновато, – веришь – подгадывала-подгадывала день, чтобы прийти да одной посидеть, добрым людям не мешать, выгадала наконец – и вот те нате. Ты на меня напоролась. Дурная моя голова, стоило же догадаться, что ты перед Паломничеством друга своего сердечного навестить придешь, но... ай, что уж теперь. Сделанного не воротишь. Придется тебе, родимая, меня рядышком немного потерпеть – мне себе новый свободный день выкраивать смерть как сложно будет, да и тебе, чай, та еще задачка. – Почему ты пришла? – негромко спрашивает, чуть нахмурившись, Мавуика. Царица по-птичьи резко склоняет голову вбок и глядит на нее в упор со все той же выточенной на фарфорово-белом лице улыбкой. – Я не прогоняю тебя, – тут же идет на попятную женщина; чужой взгляд, казалось бы, ни капельки не враждебный, пробуривает дыру в грудине, забирается внутрь и инеем разрастается под лопатками и по позвоночнику, – прошу прощения, я неправильно сформулировала вопрос: почему ты пришла так тайно? Достаточно было направить официальное письмо в Палату Советников, и я бы пропустила тебя без вопросов. – Отчего без письма – так мороки с ним, с письмом, больно много, – выпрямляется, усмехнувшись, богиня зимы; Мавуика не спешит расслабляться, – я ж ведь не как Крио Архонт к тебе пришла, а как путешественница обычная – али каждому путнику в стране огня так не рады, что аж разрешение самой правительницы на пропуск требуют? А отчего пришла – так а что, нельзя, что ли? Тут воины мои похоронены. Дай по павшим поскорбеть. – Исходя из того, что я о тебе знаю, ты не похожа на ту, кто скорбит по своим павшим, – парирует Пиро Архонт. – Я богиня любви – коли не мне скорбеть, так кому еще? Али ты думаешь, что я вовсе бессердечная? – Ты не славишься своим состраданием. Царица глядит на нее в упор. Хаборим выдерживает. ...богиня зимы, фыркнув, опускает глаза, и ее улыбка меркнет. – И то верно, – невесомо вздыхает она – и поднимает взгляд на трон впереди, – и то верно... Мавуика переводит глаза туда же. Зябко приобнимает себя за локти. А Трон Первозданного Огня все тот же – все те же красные гвоздики устилают лестницу, расступаясь тонкой, в одного человека шириной, дорожкой посередине, и иней искрится на багряных цветках, и все те же черно-бирюзовые колонны вырастают за спиной и тянутся, выстуженные стены тронной залы, во все то же сизое небо; а Траин все тот же – все так же две иссиня-черные прядки покоятся на груди, мерно поднимающейся и опускающейся в такт глубокому дыханию, и он все так же сидит прямо, не-смотрит ровно вперед, будто только-только прикрыл глаза, еще даже не успев задремать, и пальцы в когтистой латной перчатке все так же крепко сжаты на рукояти меча, и – иней, иней, иней, все тот же иней облепляет все тело, и волосы, и плечи, и грудь, и лицо, и руки, и меч, и трон, и колонны, и лестницу, и пол – все, все в инее, тускло мерцающем в извечных сумерках, и как бы рука ни тянулась – коснуться нельзя. Иначе растает. Тепло, жизнь и символ Натлана, здесь, в Пепельном городе на вершине обледенелой горы, только все осквернит. Мавуика с кривой полуулыбкой думает – вот так вот, счастье мое, прошло уже больше полугода, а ты совсем не изменился, только инея на тебе и цветах стало больше. Время течет, твои солдаты давно дома, Натлан отстроился, Люмин и Паймон понемногу готовятся к скорому – относительно, но все же – отбытию на север, она сама уже собирает вещи, и ее комната в Палате Советников опять пустеет, каждый вечер потихоньку, потихоньку прощаясь со своей почти-бывшей хозяйкой, и женщина приучивает себя мысленно не звать эту комнату своей, и все немного странное и тоскливое, и уходящее настоящее липнет смолой к спине и рукам – или это Мавуика липнет к нему, все еще боясь отпускать, как ребенок липнет к маме, хныча, что не хочет в школу, и все меняется, а ты – а ты нет. А ты не меняешься. Мавуика думает – я принесла тебе венок, как твой Отряд просил, и воткнула в него нарциссы – ты как-то однажды сказал мне, что больше всего любишь нарциссы из-за их запаха, помнишь? Я нашла их тебе. Из них одних венок сплести не получилось, слишком плотные у них стебли, не гнутся, ломаются быстрее, но вот воткнуть их в переплетенные натланские цветы – это за милую душу. Я не знаю, из каких цветов вы у нас плели венки – из заврианьих лап, пепельников и орхидей, наверно, больше ничего у вас там на плоскогорье у лагеря не росло, – но я тебе сплела из всего подряд. Только те каменные цветы, которые на подножье Толлана растут, не взяла. Они в плане сгибания еще хуже, чем нарциссы. Мавуика думает – ты получил мое письмо? Вряд ли, скорее всего, прошло слишком мало времени – да и ты бы точно как-то передал ответ, как я тебя и просила. Значит, не получил. Значит, остается только ждать. Я все никак не могу выбрать имя, знаешь? Надумала только то, что нужно два имени, и натланское, и каэнрийское, но вот какие взять – ноль идей; какие тебе нравятся? Не тяни только с ответом, а то я ведь возьму и назову либо Хини, если дочь будет, либо Траином, если сын, и потом будешь стоять краснеть. Или не будешь. Но я не шучу! Это серьезная угроза! ...Владыка Ночи молчит. Мавуика думает – закономерно. Ты и при жизни не шибко-то много говорил. – Они любили его, знаешь? Женщина оборачивается. Снежнянка, убрав инструмент с ног, сидит, подавшись вперед и упершись ладонями в колени, и глядит на Капитано высоко впереди. – Народ мой – любил он его безмерно, – повторяет она, не отрывая глаз от заиндевевшего трона, – все до единого, от мала до велика. И служилый люд, и торговый, крестьяне, дворяне да мещане, праведники да негодяи распоследние – все; последними словами хаять и Фатуи, и меня будут, но только речь про Капитано зайдет – все в один голос твердят: хороший человек. Мавуика согласно хмыкает, неярко ухмыльнувшись. Еще бы. – Мы публичных похорон ему не устраивали, – богиня зимы склоняет голову к приподнятому плечу, – не принято у нас так для Предвестников делать. Всяких прочих деятелей государственных да людей искусства – их за милую душу: с цветами, в открытом гробу, пронесут по улицам от дома до кладбища, и толпа рекой потечет за мертвецом, а у Предвестников – у Предвестников такого нет. Предвестников своих я в путь последний провожаю сама, сама же и стою, машу платочком, пока они за Калиновым мостом совсем из виду не скроются. Когда Синьору хоронили, я ей склеп построила изо льда. Тут вот, сама видишь, пришла, сижу, пою. Но ты не думай, что мы вообще никак по ним не скорбим: в январе день памяти устроили, когда вести обнародовали – и его поминали, и всех солдат, павших в боях с Бездной. Поэтому и день, а не полдня, как с Синьорой и Крукабеной было. Повод более весомый. Вот народ, поди, обрадовался... Царица фырчит себе под нос, прикрыв глаза с бледной призрачной улыбкой – сошла бы за мечтательную, не будь такой тоскливой. Мавуика ничего не говорит. Крио Архонт приоткрывает глаза и приопускает уголки бесцветно-розоватых губ. – А свободных мест за общим столом с каждым годом все больше да больше... – вздыхает она тихонько, – Розалина мертва, Траин спит вечным сном, Коломбина, голубка моя глупышная, упорхнула домой, Шестое да Десятое места будто и вовсе испокон веков пустовали – даже и не упомню теперь, чьи лица все стою в дверях да жду, что покажутся за околицей... а те, кто со мной остались, все зло замыслить норовят. Женщина мрачно хмыкает. Улыбка, больше похожая на эхо хищного оскала, возвращается на лицо. – Думают, будто я слепая да глухая, не вижу, не слышу, к чему все их эксперименты ведут. Ну, пускай думают, пускай, воля их. Ни я ничего не сделаю – сама такую змею на груди пригрела, сама же к себе и позвала, жаловаться теперь зазорно будет: что посеешь, то пожнешь – ни другие Предвестники ничего не сделают: уговор у нас с ними такой, что друг дружку им трогать нельзя... но, – и усмешка на белом лице колется инеем и липнет холодком к спине и загривку, – вот беда-огорчение: друг от дружки Предвестники защищены, а от всех других – над всеми другими у меня такой уговорной власти нет. Все другие делают, что захотят, а потом ответ за свои дела держат. За убийство Предвестника любого сразу возьмут под белы рученьки да в самую глухую темницу далеко-далеко на севере бросят... Царица, улыбаясь весело и притворно-нежно, жмет плечами – и полуоборачивается на замершую в понимании, к чему все идет, собеседницу и чуть прикрывает глаза, довольная, как большой сытый зверь: – ...если, конечно, докажут, что Предвестника убили, а не что он сам за свою гордыню и игру в бога жизнью поплатился. Работа у нас, девочка моя, опасная, гарантий никаких – вот пойдет при эксперименте с новой энергией что-то не так, вот рванет твоя лаборатория, или куухенки взбесятся и силой своей все вокруг потравят, или портал нестабильный тебя в порошок перемолет – и кто ж, окромя тебя, в том виноват будет? А то-то и оно, что никто. И вот еще, к тому же, какая оказия: в Нод-Крае закон-то людям не писан! Только дружбой да взаимовыручкой народ тамошний и жив. А кто своих там сдает, тот уже не друг никому, а без друзей в Нод-Крае нельзя – вот потому и нет там стукачей. Бедные мои судьи да следователи, как же они будут выяснять, кто на кого первый напал и за что... ой, бедная я, несчастная – Предвестника потеряла, лучшего из всех, кто еще сам от меня за речку Смородиновую не сбежал, а отомстить злодеям, его сгубившим, не могу – презумпция невиновности, все дела... Она прикладывает ладонь к щеке и хихикает невесомо, почти кокетливо опустив глаза в пол. – Получается, – Мавуика уточняет, прищурившись, – одного из своих Предвестников ты фактически казнила? – Руки мои, родимая, чище степной целины, а кто чего за меня додумает – то не моя морока! – смеется самодовольно женщина и поднимает, показательно вертя, перед лицом эти самые руки – черный бархат перчаток переливается мириадами искорок, отражая сверкание инея, устлавшего пол, – хорошая моя, я злодейка да душегубка, это у меня не отнять, но я не дура. Мне Тейват живым да невредимым, насколько выйдет, нужен, а стань один из Предвестников оставшихся богом – все, пиши пропало, я свою шарашкину контору слишком хорошо знаю, чай, сама их всех по уголкам-закоулкам доставала, веником с пылью да паутиной оттуда выметала и от грязи потом отмывала. Не будет в Тейвате с ними во главе жизни. А мне жизнь нужна. – Почему ты так уверена, что твой план сработает? Царица вновь моментально склоняет голову к плечу и глядит-глядит на Мавуику, по-кукольному неподвижно улыбаясь, будто немо вопрошая – это ты-то меня в безумных планах упрекаешь? Потом коротко посмеивается. – Куда ж оно денется, – тянет весело снежнянка, прищуриваясь лукаво, – голубка у меня глупышная, сама не ведает, сколько людей за нее грудью встанут – а я ведаю. Потому я ее и отпустила: пускай летит домой да прямиком злодею в руки, а я за ней рысей своих гончих по пятам пущу; у нас с ней уговор есть: коли свободу свою до весеннего равноденствия она удержит, то на веки вечные свободной от меня будет, а коли нет – я ее из беды вызволю, но к себе обратно заберу. Да только в уговоре нашем ни слова нет о том, что подмоги ей никакой искать нельзя – вот пусть и будет ей подмога, ежели она увидит, откуда брать. – А если не увидит? – недоверчиво хмурится Пиро Архонт, – если все закончится не так, как ты распланировала? Царица снова фырчит. На этот раз – тепло. – Сдюжат они, герои мои, сдюжат, – качает она головой, выпрямившись, – все по написанному исполнится. Твои же сдюжили, так отчего не сдюжат мои? Тейват любит, чтобы сказки хорошо кончались, и если сказка ему твоя люба, то он сам тебе во всем, что нужно, подсобит. Тебе ли не знать. – За свою победу над Бездной мы сражались сами, – тут же возражает богиня, – мы сами проливали свою кровь, сами теряли своих воинов и сами победили. Натлан не полагался на судьбу или удачу. Да, я никак не контролировала, когда именно все шесть Героев пробудят свои Древние Имена, и я не знала, в каком состоянии будет Натлан, когда я вернусь, но я доверилась своему народу, что они не рассорятся и не убьют друг друга в межплеменных войнах, и я доверилась племенам, что к началу последнего боя они будут готовы его принять – именно это символизировала активация Древних Имен моих Героев. Не удача и не судьба. Только достигнутая своими силами готовность сражаться со мной и друг с другом плечом к плечу до победного конца. – Под нашим небом, родимая, все есть судьба, – поджимает губы в горькой улыбке Крио Архонт, – и от своей судьбы ты так и не сбежала. Тебе ведь было предсказано умереть. – Я жива, – хмурится Мавуика. – И однажды, значит, умрешь. Платой за силу Роновы была твоя смерть – говорилось ли в контракте, когда именно тебе платить? Богиня открывает было рот, чтобы возразить – Ронова уже приходила забирать свою плату, и за Мавуику умер Траин, Натлан уже расплатился – ...а потом закрывает. И смотрит в пол, распахнув глаза. В договоре ведь... в договоре было сказано, что платой за использование сил Тени Смерти будет эта самая смерть, но богиня вдруг понимает, что там действительно не было ни слова про срок. Просто смерть. Все просто почему-то на автомате предположили, что умереть надо будет сразу, а Мавуика еще думала, что она самая умная, что она догадалась, что «смерть» – это правило, а не плата, и сама Ронова над этим правилом не особо-то и властна, а значит, можно поторговаться, но... Но ведь нигде на самом деле не было ни слова про срок. Значит ли это тогда, что – она вскидывает голову, отрывисто ахнув – плечо прикусывает холодок. Мавуика оборачивается. – Не зря все это было, не зря, – будто прочитав ее мысли, мягко качает головой Царица и отпускает ее – прохлада на месте ее ладони ложится невесомо на пончо, как белесый дымок, – да, умирать так сразу тебе было незачем, и долг твой все еще не оплачен – таковы уж правила мира, родимая, взяла силу Смерти – придется умереть. Но Капитано сам смерти давным-давно искал, и если бы ты сторговалась, если бы ты убедила Ронову потянуть время, кто знает, когда бы он ее нашел? – И Царство Ночи восстанавливалось бы куда дольше, если бы восстановилось вовсе, – севшим голосом поддакивает богиня, – и Владычица Ночи не исцелилась бы от ран, нанесенных Бездной, и осталась бы смертной... Женщина зябко обнимает себя за локти, поджав губы. Ей холодно. – Пощадила она вас, – полушепчет ей снежнянка. Мавуика дергает уголком губ, – любит она Натлан, что поделать. Зачем-то согласилась на договор с Шбаланке, зачем-то Капитано и тебя пощадила... так подумаешь – и гадать начнешь, насколько ей хотелось в Каэнри’ю идти, человеколюбивой такой. Но с другой стороны – не проклянешь грешников, так их души Ирминсуль заразят, и все, пиши пропало, разгуляется Бездна по Тейвату и всех нас сожрет, а так хоть кто-то жив остался... Она хмыкает коротко себе под нос. Поднимает глаза на трон. Смотрит. Мавуика смотрит на нее. – Откуда ты так много знаешь? – вопрос невольно звучит почти обвинением, – и о нашей истории, и о контрактах, и о Тейвате? Но Царица не обижается – по крайней мере, по ней не видно; Царица только косит глаза на женщину и приподнимает уголки губ лукаво и самую малость устало и посмеивается: – Девочка моя, я царевна альвов, я древна, как прах, если не древнее. Грош была бы мне цена, если бы я все на свете не знала. История творится у меня перед глазами – вот и держу руку на ее пульсе, чтобы никакой удар ее сердца не упустить, а рук у меня тысячи. Пиро Архонт понимающе кривит губы. Крио Архонт довольно улыбается в ответ. – Чудеса ходят за тобой по пятам, и ты их не гони, – честно советует снежнянка, – ты все распланировала, и твои планы сработали, за что тебе почет и уважение, но план твой тебе смерть пророчил, и Владычица Ночи бы протянула разве что столетие-другое на твоей крови, а с чудесами – смотри, как все славно обернулось. Чудо ведь – это все хорошее и невероятное, что ты предусмотреть никак не могла; а раз судьба – это то, что видят боги, то, считай, чудо – это то, что за гранью судьбы. Тогда и прибытие Капитано – чудо, хоть поначалу таковым и не казалось, а уж Путешественница – чудо вдвойне. Хорошо ты ее назвала. Правильно. И вот, раз уж разговор зашел, попросить тебя хочу – поделись со мной своим чудом, оно и мне, и тебе добрую службу сослужит: отпусти Путешественницу, когда она на север пойдет, подле себя не держи – ей еще мир спасать. – Я и не собиралась, – соглашается, фыркнув, Мавуика, – я ее при всем желании удержать не смогу. Она не моя воительница, она моя подруга. И даже будь она моей воительницей, я бы ее тоже спокойно отпустила – теперь, когда Царство Ночи укреплено и очищено и бояться смерти на чужбине больше нет причин, Натлан открыт в обе стороны. – Вот и славно, – улыбается довольно Царица. ...долгую секунду она молчит. Потом медленно выдыхает носом, упирается ладонями в лавочку, немного горбясь, и поднимает взгляд. Смотрит на трон. – Хорошо, что Капитано ничегошеньки обо всем, что Дотторе замыслил, не ведал, – произносит она негромко, – коли прознал бы – принесли бы мне на следующий же день его головушку синекудрую на серебряном блюдечке с голубой каемочкой. Страшусь подумать, какими распоследними словами он и Доктора, и меня крыл, когда исследовательский центр на твоей земле нашел. Извиняться не буду – все, что сделала и что от моего лица сделано было, имела в виду полностью и ровно в том виде, как оно вышло. Мавуика кривит усмешку. – Честность – хорошее качество для человека и правителя, – замечает она. Это не похвала. Царица это знает. Поэтому и хихикает переливчато, искристо улыбнувшись в шуточной благодарности. – Умение без всякой лжи наврать, красавица моя – тоже, – богиня, согнувшись, упирает локти в колени и кладет подбородок на ладони, щурясь весело. В последнюю секунду что-то в этом веселье заставляет Мавуику подобраться, напрягшись. Снежинки в бездонных глазах, прикрытых густыми ресницами, почти не видно. ...но Царица ничего не говорит. Пиро Архонт молчит тоже, выжидательно, настороженно; богиня зимы глядит-глядит на нее, не моргая, и холодок расползается по спине, крадется по позвоночнику до крестца и до черепа, прорастает иголочками меж ребер над диафрагмой, и женщине все сильнее хочется отвести взгляд, но воспитанное в боях внутреннее чутье шипит ей – не смей. Кто первый отведет взгляд, на того первым и нападут. Держись, Архонт, держись. Мавуика честно держится, усилием воли не сжимая руки в кулаки. Госойтоту в морду смотреть было приятнее, чем архифейри в глаза. – Ну и учудили вы, конечно, хорошие мои, – ни с того ни с сего фырчит она. Мавуика мелко вздрагивает от неожиданности и хмыкает непонимающе – а Царица зажмуривается в полубеззвучном хихиканье, выпрямившись и прикрыв рот ладонью; тянущая детская обида от того, что ее разыграли, скручивается в руках, и Пиро Архонт щурится недоуменно на смеющуюся над ней снежнянкку, гадая, за какие прегрешения перед Небесным Порядком над ней только что поиздевались – а. Да. Она предполагает, за какие. От греха подальше она складывает руки на животе, недвусмысленно закрываясь от развеселившейся богини зимы. – Ладно тебе, девочка моя, ладно тебе! – мотает головой, скаля кипенно-белые зубы, Царица, и снежинки в глазах мерцают тончайшей небесно-бледной синевой, – не злюсь я, не прячься ты так и как заяц на волчицу не смотри. Не съем я дитя твое. Я только диву даюсь, как вы это прямо у меня под носом провернули. Я, конечно, многое подозревать начала, когда Капитано мне то письмо направил с прошением о снятии его с миссии по получению пиро-гнозиса – знаешь же, что он мне такое писал? Вижу, знаешь, молодец. Ну так вот: еще тогда я неладное заподозрила – да даже не заподозрила, а поняла, я ж не девчонка вчерашняя, я на своем веку столько повидала, что от меня мало что укрыть можно, коли дела сердец людских касаются – но смолчала: решила – иди с миром, родимый, так уж и быть, на сей раз отпущу тебя, ты мне всегда верой и правдой служил, тебе я вольность эту разрешу. Иди. Отпустила его, подумала – рыцарь в прекрасную даму влюбился, ну чем не рыцарский роман; а потом, знаешь, села снова думу думать и вспомнила – а ведь ты, говорят, девица огненная, коли чего захочешь, так возьмешь – ежели, конечно, Натлан под удар этим не подставишь – а Предвестник мой, сама знаешь, мужчина видный, характером хорош, да и лицом удался, чего бы он о себе ни думал, – на этих словах Мавуика, не удержавшись, согласно усмехается, и Царица чуть кивает, ярко-ярко улыбаясь – во-от, знаешь, о чем я говорю, – и посидела я так, посидела и поняла, что – нет, не рыцарский вы роман. – А что тогда? – подыгрывает ей Пиро Архонт. Руки с живота она пока что не убирает, – сентиментальная проза? Искристая улыбка на чужом лице мягко тускнеет. – Трагедия, родимая. Трагедия. Сердце колет. Мавуика вздыхает побежденно, поджав губы в кислой согласной усмешке. Трагедия, как есть. – Я ж ведь, сколько бы свобод своим Предвестникам ни разрешала, все одно про них все на свете знаю, – в бархатном голосе проскальзывает горечь, – кто, откуда, чьих кровей, кто чем проклят и кто какого конца ищет. Вот и про него тоже все ведала. И то, как всех его погибших солдат звали, и то, что души в сердце все кричат и воют, как пурга, да спать не дают, и про то, что смерть он ищет, да все никак не найдет – бегает она от него, озорница, по углам да зеркалам прячется. А про тебя я тоже знала – батюшка мне про всех Архонтов рассказывал, и про Шбаланке, и про мальчишку красноглазого, его сменившего, и про всех других, кто Паломничество выигрывал и на встречи божьи на гору заоблачную приходил. И про тебя я тоже слышала. Про то, то ты девчонка девчонкой, молоко на губах не обсохло, но в глазах – пламя, яркое, как у Первого Солнца. План я твой детально не знала, но о том, что ты Натлан от Бездны раз и навсегда спасти хочешь – о том ведала. И когда я то письмо от Капитано получила, когда отпустила его, когда посидела, подумала хорошенько третий раз – тогда и поняла: все, не видать вам счастливого конца. Кто-то да умрет. Не будете вы жить долго и счастливо... Она тяжело вздыхает и прикрывает глаза. Мавуика отводит взгляд. Слышит, как Царица хмыкает себе под нос. – Но трагедия трагедии рознь, знаешь ли, – и ее тон светлеет на этих словах – и богиня огня приподнимает уголки губ, очерчивая улыбку, и согласно кивает, – есть такие трагедии, где все было плохо и стало только хуже, такие, от которых на языке потом три дня горчит – ни водой, ни вином, ни медом не смоешь; а бывают такие, что и слезы ручьем льешь, и в сердце тянет – а все одно улыбаешься: любовь была. Да, не спасла она наших героев, но она была, и в этом вся суть – она была. И пусть никто не выжил, и пусть на сердце горько, но все станет лучше. Любовь была. Вы – вот такая трагедия. И думала я в январе, что вот оно, все закончилось, переверни последнюю страницу, посмотри на форзац да захлопни книгу и на полку поставь – а потом пришел апрель. Снежнянка выпрямляется и в шутливом возмущении упирает руку в бок, вторую оставив на колене. – И в апреле мне кошка на хвосте принесла – полюбуйтесь-ка, матушка-государыня, чего ваш Предвестник учудил, – усмехается она, и лукавое веселье вновь расчерчивает лучики морщинок в уголках глаз, – вот и что теперь с тобой делать прикажешь? – Если ты о том, буду ли я от Снежной требовать какую-то компенсацию или нет, то не стоит беспокоиться – нет, – спокойно отвечает Мавуика, тоже выпрямившись, и смотрит женщине прямо в глаза, – мне ничего не требуется ни от Фатуи, ни от Снежной, ни от тебя. Если это необходимо где-то официально заверить, я заверю. Воздух вдруг стынет на полградуса. Волоски на руках и загривке встают дыбом. – Тебе-то, может, ничегошеньки от нас и не надобно, – и на этих словах женщина подбирается – может быть, это уже паранойя, но ей в чужом голосе чудится что-то, очень отдаленно похожее на враждебность, – а мне вот от тебя – есть чего. Снежнянка плавно поднимает руку и показывает пальцем ровно на чужое сердце. Мавуика, нахмурившись, закрывает его ладонью. – Я все думала-гадала, кого мне теперь за твоим гнозисом посылать, – улыбается опасно Царица, – а теперича как я за тобой кого-то пошлю? Все другие Архонты, когда за ними да их сердцами мои Предвестники приходили, во всей красе послов моих встречали, во всеоружии, а ты-то так уже не встретишь – а ждать три года, пока ты оправишься, мне не с руки. А пришли я кого сейчас – так совсем бесчестно выйдет, даже для меня. И что теперь с собой делать мне прикажешь? Женщина не спускает с нее глаз. Воздух холодеет. Мысли перепуганно вьются в голове. Если Царица сейчас на нее нападет, Мавуика – может быть, отобьется, но с огромным, огромным трудом. Она ослабела из-за беременности, здесь спорить бессмысленно; она все еще физически очень сильна, да и магически тоже – вера народа Натлана подпитывает ее гнозис, – но женщина не обманывается: грубая сила ее сейчас не защитит. Она опытная воительница, но Царица старше нее в буквальные сотни раз и во столько же раз, соответственно, опытнее, и веры у снежнянцев в нее тоже предостаточно. Рядом есть факел телепортации, моментально вспоминает женщина, а золотой бриллиант все еще у нее в карманном измерении; на то, чтобы его выхватить и позвать Люмин на помощь, уйдет секунды три, потом еще секунд десять – на то, чтобы Люмин среагировала и прибежала, а потом еще одна-две секунды, чтобы телепортироваться прочь – что-то Мавуике подсказывает, что Путешественница ей биться с Крио Архонтом не даст, да и, признаться честно, как бы богиня ни хотела помериться силой, безопасность ей сейчас гораздо важнее. Может быть, Царица пустится в погоню за ней, но – она ведь не умеет телепортироваться по факелам, как Люмин с Паймон, верно? Ей неоткуда это уметь. Небольшое время таким побегом девушки выиграют, а дальше – а дальше что-нибудь придумают: может быть, Люмин, не мудрствуя лукаво, вызовет остальных Архонтов, и они вшестером как-нибудь уж Царицу угомонят, а может быть, остальные из Семерки не захотят вмешиваться – несмотря на все, Царица все еще их бывшая подруга и тоже Архонт, и только междоусобиц сейчас не хватало, но Мавуика ведь тоже одна из них, по такому же принципу ее тоже нельзя оставлять в беде, и- -Царица вдруг щурится, фырчит и заходится глухим хихиканьем, только плечи подрагивают едва-едва. Мавуика замирает. – Дыши, дыши, родимая, чего ж ты так сразу! – мотает головой, расплывшись в улыбке, снежнянка, – ты что ж, взаправду решила, что я тебя убивать собралась? Прямо здесь? Прямо сейчас? Перед Паломничеством, перед суженым твоим? Пиро Архонт таращится на беззаботно хихикающую архифейри – и коротко сдавленно кряхтит, с беспомощным раздражением выдохнув. Царица смеется в голос. – Не буду я с тобой ничего делать, – подуспокоившись, обещает женщина – и Мавуика, все еще настороженно приобнимая себя, вопреки всем доводам рассудка хочет ей верить, – гнозис мне у тебя сейчас отнять – у младенца погремушку отобрать сложнее, но на того, кто посмеет, все твои Герои накинутся, а там и Путешественница примчится, потом со всех племен Вайоб разом налетят, окружат, заголосят на весь белый свет, а там и Владыка Ночи проснется и пойдет смотреть, какого лешего ему покоя не дают, увидит нас и тоже за тебя вступится, а с Траином биться в открытом бою – сама знаешь, какая силища нужна. Я, родимая, не настолько дурочка, чтобы против такой толпы своих Предвестников выставлять – не тех, кто у меня остался да еще за Луной в погоню не пустился. У меня пока забот полон рот. Подожду я, хорошая моя. Подожду. Не буду я тебя тревожить – иди с миром. Мавуика коротко тихо выдыхает, расслабив плечи. Сердце, заколотившееся было от напряжения и, чего греха таить, вспыхнувшего в груди испуга, понемногу возвращается в спокойный ритм. – Сп- – А-та-та! – тут же перебивает женщину снежнянка; Пиро Архонт вопросительно мычит, прищурившись в недоумении, когда архифейри прижимает палец к губам и быстро цокает языком три раза, – не благодари меня, не за что. Мой род благодарить – у нас в должниках ходить, а мне долженствовать хуже, чем Дельцу – от того хоть смертью спасешься, а я тебя из самой твоей могилы достану, чтобы должок спросить. Хочешь, чтобы душа твоя мне до скончания веков прислуживала? Вот то-то и оно. Мавуика рефлекторно открывает рот, чтобы поблагодарить ее – одернув себя, закрывает. Думает с секунду, формулируя фразу. – ...это было благородно с твоей стороны, – наконец отвечает она, внутренне морщась от того, как топорно и неестественно фраза скатывается, споткнувшись, с языка. Но зато Царица удовлетворенно кивает. – Быстро учишься, – мурлычет одобрительно снежнянка, – молодчина. – У меня есть к тебе вопрос, – не дав время ни ей опомниться, ни себе – обдумать вспыхнувшую в голове мысль, выпаливает Мавуика; Шилонен, в конце концов, всегда учила ее ковать железо, пока горячо, вот женщина ее учениям и следует. Богиня зимы в удивлении и любопытстве вскидывает тонкие темные брови. – Спрашивай, – разрешает она. – Зачем ты собираешь гнозисы? Для чего тебе их сила? Для свержения Небесного Порядка? Ты не боишься, что через наши сердца Селестия возьмет тебя под контроль, если почувствует в тебе настоящую угрозу? Царица глядит на нее немигающе с улыбкой, не касающейся глаз, и взгляд у нее делается... Странный. Какой-то – грустный?.. – Сила? – негромко усмехается богиня таким тоном, что внутри все натягивается – но не в испуге и ожидании, что вот сейчас ее наконец накажут за дерзость и сование своего носа куда не надо, а в каком-то непонятном стыде, как когда расстраиваешь человека на пустом месте, – сила мне их ни к чему, родимая. Сил мне и своих хватает – я, чай, одна из тех, кого для битвы с Селестией вручную создали, как сама Селестия – людей. Нет, хорошая моя, мне не сила гнозисов нужна, не налитая в них драконья кровь – я за самими гнозисами охочусь. За сосудами. За костьми. – Костьми?.. - переспрашивает, нахмурившись, Пиро Архонт, усиленно вспоминая, что ей про это Люмин рассказывала и рассказывала ли что-то вообще, – интересное описание гнозисов... – Кости – они кости и есть, – с невеселым фырканьем ведет плечом Царица. Снежинки в глазах потухают, и даже кристаллики на ушах и в волосах словно блекнут, мутнеют, больше не перекликиваясь искорками с инеем на камнях, – кости да жилы, да кровь, да дыхание, да все, из чего тело бессмертное состоит. Божественная медицина, высшая алхимия. Великое творение. Из живого – в мертвое. Хочешь, сказку расскажу? Мавуика осторожно кивает. Крио Архонт кивает тоже, скорее самой себе, собираясь с мыслями, вздыхает легко-легко, и облачко пара срывается с бесцветных губ, и впервые за весь их разговор женщина не улыбается. – В мраморном царстве, в золоченом государстве, – она чинно складывает руки на коленях и опускает взгляд, принимаясь, сама того, вероятно, не замечая, перебирать пальцами, разминать их, то вдавливая подушечки меж костяшек, то массируя фаланги, то глухо, почти неслышно из-за перчаток пощелкивая ногтями друг об друга, – жил-был старец, хозяин вьюги, отец зимы, и был он владыкой альвов, слуг человеческих, творений ангельских, и был он самый мудрый из них и самый могущественный; и была у старца дочь, и не было на свете девы краше нее – черноокая, как ночь зимняя, коса темная-темная, как смоль, а кожа белее снега. И петь она умела, и оленей северных объезжала лучше самого лихого наездника, и никакой холод ей был нипочем. Не мог старец своей дочери нарадоваться. Прибыл однажды в те края верхом на звездном коне юноша из далекой-далекой земли, так далеко, что ни птица не долетит, ни рыба не доплывет, ни северный олень не добежит. Повстречались чужак и старцева дочь однажды и подружились; и рассказал он ей и о звездах за гранью ночи, и о реках, что текут из ниоткуда в никуда, о зверях диковинных, о чудесах невиданных – и она рассказала ему о том, как по небу тянется, колыхаясь, изумрудная вуаль, как бывает белой ночь и черным день и как был устроен мир давным-давно; так и подружились, так и полюбили друг друга. Но однажды старец задумал недоброе: не для мира создала и его, и его народ прекраснейшая из дочерей небес, а для войны против своего родителя, и потому замыслил старец найти путь к трону вражьему. Знал он, что тому из них, кто на такую дерзость решится, не сносить головы, а потому не пошел он сам; но и дочь свою он отправить на плаху не решился. А потому сказал он чужаку: коли хочешь ты на моей дочери жениться, так пойди к земле северной, земле темной, и отвори мне врата ее – когда воротишься, станет моя дочь твоей женой. Понял юноша тогда, что не вернется он живым, но делать было нечего: коли он не пойдет, так старец свою дочь на смерть пошлет, не пощадит; согласился он, попрощался со старцевой дочерью, оседлал звездного коня своего и отправился далеко-далеко на север, во тьму, на проклятый остров. Царица замолкает, замерев. Сидит – то ли вечность, то ли десять секунд, – медленно, медленно дыша, закрыв глаза, и все мнет отрешенно пальцы по фаланге в минуту. Мавуика молчит. Горькое понимание скручивается тугой горячей спиралью под горлом. – ...не вернулся он, – шепчет женщина тускло наконец, – разорвал его Владыка Семи Бед на семь частей, разложил на семь основ: в крови его заточил он пламя, в слезах – воду, в дыхании – ветер, в костях – землю, в нервах – молнию, в разуме – травы, а в сердце – лед. Свистнул Владыка громко, и слетелись с четырех сторон четыре вороны, взяли каждая в клюв и в когти по куску да полетели по свету, и та, которой только один кусок достался, закаркала за четверых: слушайте, слушайте волю Владыки – разбросаем мы останки по миру, и кто возьмет их себе да в руках удержит, тому сила в них и достанется! Ее плечи мелко дергаются от горького смешка, и снежнянка поворачивает голову на собеседницу – и улыбается опять, призрачно, нежно и очень, очень далеко, бессловесно кладет ладонь на левую половину груди и легонько постукивает по ней пальцами два раза. Мавуика беспомощно поджимает губы и хмурится сочувствующе и болезненно, ничего не говоря. Под ребрами тянет неуютная странная пустота – может быть, от того, что она, как и Траина, как и себя, не знает, как правильно утешить женщину перед собой, может быть, от того, каким неправильным, кощунственным чувствуется желание Царицу – Царицу из всех на свете – утешить, а может быть, от того, что на неуловимую долю мгновения богиня зимы, безжалостная властительница далекого северного царства, словно сбрасывает невидимую вуаль и вновь видится той, кем когда-то была – мудрой, влюбчивой, хитрой и вместе с тем доверчивой девчонкой с длинной смоляной косой, усыпанной ледяным хрусталем, бегавшей по расцветшей тундре со стадами северных оленей и не спавшей ночами, когда в иссиня-черных небесах колыхалась прозрачная разноцветная река. А может быть, от того, как Мавуика словно вживую видит, как эта девчонка на берегу холодного темного моря стискивает звездного странника в объятьях, вжавшись лицом в чужое плечо, и молча отсчитывает вдохи и выдохи, пока сердце не пробьет сто пятьдесят шесть. – Я, как только гнозис свой треклятый у батюшки из груди его, Порчею загнившей, выдрала, – с тоскливой нежностью, на самом дне горчащей застарелой, так и не растворившейся злостью, шепчет Царица, – так сразу всю свою любовь в него и отдала. Ничего хорошего во мне, окромя нее, не оставалось, да и она вот-вот сгнила бы в Катаклизме, а так – а так хоть делу послужит. Мы, альвы, как наша фея-мать – слишком сильно людей любим. До одури. Останься моя любовь со мной, я бы в Катаклизм все человечество защитить бы попыталась, да никого бы так и не спасла, а без нее – без нее хоть Снежную уберегла. Решила тогда, что раз сердце мое никому добра не сделает, пусть с моим суженым и остается, пусть греет его, где бы он душой ни был... да только мы, альвы, народ такой живучий, что нам сердце вырви – новое отрастет. Сто лет ли пройдет, тысяча ли, а все одно – отрастет. И знаешь... Она склоняет голову к плечу. – Болит оно, когда отрастает – смерть. Лучше бы не росло. Отворачивается. Мавуика опускает глаза. Прикладывает руку к груди, к сердцу, и слушает, как глухой мерный стук чуть меньше, чем раз в секунду пульсирует, легонько толкаясь в ладонь; и – может быть, ей только чудится, но – чувствует, как мягкое огненное тепло льнет к коже изнутри, тянется наружу, рвется выплеснуться, собраться в лавовый комок и уплыть к женщине напротив. К настоящей хозяйке. – Значит, – тихо, аккуратно произносит Пиро Архонт, медленно втянув колючий воздух носом, – рано или поздно, но ты все равно придешь за пиро-гнозисом. – Приду, – просто соглашается Царица. – Тогда... Облизать губы, вдох, выдох – – ...у меня есть предложение. Снежнянка моментально поворачивает на нее голову – все остальное тело не двигается, как обледеневшее. Мавуика бы сказала, что однажды она привыкнет к чужим нечеловеческим движениям, но какая-то ее часть малодушно надеется, что ей не придется. – Не присылай никаких Предвестников. Приходи сама. Царица... ...моргает один раз, все так же немо таращась на богиню – то ли не веря своим ушам, то ли ожидая продолжения. Ни единый мускул не дергается на нечитаемом лице. – Кто бы ни стал новым Пиро Архонтом, – поясняет Мавуика, – он вряд ли будет слабее меня на пике моей силы. Победитель Паломничества обязательно силен, ловок и опытен сам по себе, а пиро-гнозис вкупе с памятью Священного Пламени усилят его в разы; я победила Капитано на дуэли, Дотторе, если твои планы исполнятся, скоро умрет, Коломбина от тебя сбежала, и твоя сильнейшая Предвестница сейчас – это Арлекино. Я не сомневаюсь в ее силе, но я так же не сомневаюсь в силе своего преемника, и я уверена, что в открытом бою один на один Пиро Архонт, задействовав все свои резервы, ее пересилит. Соответственно, тебе невыгодно посылать только одного Предвестника – но если ты пошлешь двух и больше, то мы расценим это не как приглашение на честный бой, а как покушение, а при переходе с дуэли на защиту от покушения правила боя кардинально меняются, и ты сама их расписывала – Пиро Архонт призовет оставшихся Героев, примчится Путешественница, придут воплощения Вайоб, при необходимости подключатся остальные воины Натлана, и то, что предполагалось как битва между Предвестником и Архонтом за гнозис, превратится в кровавую бойню, в которой обе стороны понесут значительные и, что самое важное, бессмысленные потери. Я предлагаю тебе возможность избежать этого. Приходи сама. Царица глядит на нее немигаючи долгую, долгую секунду. Две секунды. Три. Мавуика выдерживает взгляд. – А ежели я Архонта нового приду и во сне отравлю? – вкрадчиво спрашивает у нее Крио Архонт, – мне ведь не честный бой нужен, а гнозис, а уж как я его заполучу – другой вопрос. Что меня от подлости какой остановит? – Уважение к Капитано, – отвечает быстрее, чем успевает напрячься от чужой угрозы и придумать достойный контраргумент, богиня, и снежнянка в легком удивлении вскидывает брови, – он был твоим сильнейшим воином. Я слышала в твоих словах, как ты им дорожила, и я вижу это в твоих действиях тоже – ты могла бы не приходить к нему, никто тебя сюда не звал, и ты сама сказала, как сложно тебе было выгадать время, чтобы прийти – с какой стороны ни посмотри, никакой выгоды от этого жеста тебе не было, но ты все равно пришла. Ты дорожила им. А он дорожил Натланом. Он был честным. Он был хорошим человеком. Поэтому – ради его памяти, и ради памяти своего любимого, который, я уверена, тоже был благородным и честным, и ради самой себя и твоей возвращающейся любви, ради той, кем ты была и кто прорастает в тебе заново, как новый росток дерева из его гнилого пня – прими последний бой сама. Царица глядит на нее, выпрямившись, приоткрыв в неверии рот, а потом медленно, медленно, по смешку в секунду, расплывается в улыбке и смеется. – Чертовка, – тянет она с искренней, теплой нежностью, и шесть ветвистый росчерков искрят голубой белизной в черных, как зимняя ночь, глазах, – вижу теперь. Вижу теперь, за что он тебя больше меня любил. Будь по-твоему, Мавуика. Приду сама, будет вам, натланцам, дуэль Крио Архонта с Пиро Архонтом, бой, каких эта земля с самого января не видывала, и кто победит, тому гнозис и останется. Мавуика улыбается широко в ответ и кивает, пряча облегченный выдох. Запоздалый испуг мешается с радостным шоком – выгорело! выгорело! одуреть, оно выгорело! – и разливается пламенеющим жаром по спине. – Но тогда и у меня к тебе ответная просьба будет. – Я слушаю. – Дай мне гнозиса в твоей груди коснуться, – просит мягко Царица, и в глазах у нее, пусть все так же искрящихся весельем, тлеет, эхом отдаваясь в сердцебиении, глухая нежная грусть, – клянусь тебе – не украду его, не выдерну из тебя и не сбегу. Мы с тобой уже уговорились, как он ко мне перейдет, а я контракты чту – Моракс не придерется; раз сказала, что в честном бою с Пиро Архонтом биться за него буду, значит, так тому и быть. Я лишь коснуться его прошу. Сжалься над грешницей, родимая. И, наверно, Мавуика все-таки дура, потому что будь она умнее, она бы не согласилась – они уже заключили контракт, и она Царице больше помогать не обязана, а если та обидится, что Пиро Архонт отказала ей в просьбе, то богиня живо припомнит и Центр исследования завриан, и нелегально расквартированный у подножий вулкана Второй Отряд, на который она закрыла глаза по доброте душевной и потому, что в том полку оказались только мирные ученые и их охранники, и Девятый Отряд, напавший на Ситлали с Люмин и Паймон, – богиня ей много что припомнить может, и она в праве Царице отказать без всякого зазрения совести, но Мавуика, наверно, все-таки сентиментальная дура, потому что – она коротко кивает, выпрямляется и чуть-чуть наклоняется вперед, подставляясь. Почему-то она царицыной мягкости верит. И снежнянка полсекунды не двигается, будто сама удивившись тому, что ее не оттолкнули, но потом подсаживается поближе и аккуратно тянет руки к женщине. Ледяные бархатные перчатки ложатся чуть ниже ключиц, и мороз, этот родной колючий мороз, радостно кусается сквозь пончо и платье, как соскучившийся по человеческим друзьям завренок, и богиня не сдерживает растягивающей губы яркой улыбки, рефлекторно вздрогнув от перемены температур; нет, ощущения не те же, бархат не спутать с кожей – ни плотной кожей перчаток, ни испещренной шрамами и загрубевшими мозолями кожей рук, но холод – холод ровно тот же. Добрый кусачий холод далеких северных краев. Царица замирает на мгновение, положив ладони на чужую грудную клетку, выдыхает медленно, сосредотачиваясь, а потом ее правая рука делается полупрозрачной, как чистейший лед, и скользит внутрь – под кожу, под мышцы, под кости; Мавуика невольно напрягается от странного ощущения чего-то внутри, но не дергается и не пытается отстраниться: ощущение не неприятное и не болезненное, оно просто странное, а странное богиня вполне способна перетерпеть. И в один момент, когда под грудиной вспыхивает легкое жжение, будто кто-то растер там пепельниковым отваром, снежнянка коротко ахает, и на белом лице распускается несмелая хрупкая улыбка, и женщина щурится радостно, втягивает носом воздух, жмурится, и нарочито медленный выдох выходит с мелкой-мелкой дрожью – и Мавуика замирает тоже, с непонятной ей самой тихой-тихой радостью различая, как на фарфоровых щеках и губах расцветает, растекаясь разведенной в воде краской, живая прозрачная краснота. Она чувствует, как чужие пальцы осторожно – с тончайшим фонтейнским хрусталем обращаются грубее – смыкаются вокруг ее гнозиса, и божье сердце отзывается еще одной вспышкой пламени, ласковым жаром расплескивающегося по груди, и неизвестная нежность, не полностью чужая, не до конца своя, обвивается вокруг горла и под ребрами и тянет, тянет, не давая вдохнуть – а потом пальцы так же аккуратно отпускают гнозис, и чужая рука выскальзывает из нее, стремительно обретая телесность. Мавуика тяжело опускает плечи. Прикладывает ладонь к колотящемуся сердцу, прислушиваясь. Под ладонью необыкновенно тепло. – Добрую ты мне службу сослужила, Солнце, – невесомо выдыхает, широко, по-живому радостно улыбаясь, Царица и поднимает глаза на Пиро Архонта, – наклонись ко мне. Я тебя и дитя твое благословлю. – Я думала, что дать потрогать гнозис было платой за согласие на честный бой? – фырчит богиня, сама меж тем послушно склоняясь. Ледяные руки в до боли знакомом жесте ложатся ей на виски. – На бой я безо всяких условий согласилась, – шепчет с мягкой усмешкой снежнянка, – коли условия в договоре ставить хочешь, то их до подписания ставить надобно, а то какая в договоре сила, если его по любому хотению да без обоюдного согласия переписать можно? Дать мне до пиро-гнозиса дотронуться – то твоя доброта была, родимая, только твоя доброта. И за доброту твою я тебе отплачу. Мавуика не знает, обижаться ли ей на то, что ее опять разыграли – читай условия контракта внимательнее, Пиро Архонт, а если тебя в следующий раз не пощадят? – или это она сама на пустом месте споткнулась и никакой уловки здесь отродясь не было, а потому она беззлобно цокает языком, на что Царица лишь посмеивается беззвучно и наклоняется к ней. Губы касаются лба. Ласковый холодок мурашками прокатывается с головы до пят, впитывается в кожу, невесомо-игриво покалывая изнутри, и растворяется; когда архифейри отпускает ее и отстраняется, выпрямившись, от прохлады не остается и следа – только глухое, почти что фоновое ощущение защищенности укрывает, как вуалью, и от него становится легче дышать. – Я, конечно, не наша фея-матушка, не Тень и не Изначальный, – в притворном извинении жмет плечами женщина, сама улыбаясь с веселым лукавством и нескрываемой благодарностью, – но, чай, тоже кой-чего могу. А еще – дай-ка венок свой на секунду. – А про венок-то тебе кто сказал? – фырчит удивленно и вместе с тем побежденно – ну конечно, конечно она знает даже про венок, всевидящая богиня зимы – Мавуика, послушно доставая цветочную корону из карманного измерения и протягивая ее снежнянке. – Что ж я, свои Отряды не знаю? – усмехается Царица, забирая венок и одобрительно кивая после беглого осмотра, – память у меня хорошая, родимая, и глаз у меня тысяча, ничего от меня во Дворе моем не укроется. Знаю я, как Первый Отряд венки перед битвами плетет – выжившим их на головы надевают, мертвым на грудь кладут; и знаю я, как они командира своего обожали; и слыхала я, как они сетовали, что цветы на девятый день принесли, а венок – нет, непорядок. И Коля – болтун он страшный, сама, поди, видела; не сомневалась я, что он тебя подсобить им попросит – и то, что ты согласишься, я тоже знала: чай, не чужие люди друг дружке, почти, считай, семья. Прихожу сегодня – ба, нет венка. А потом, слышу, ты едешь. Вот и сложила два и два. А ну-ка... Она кладет венок себе на колени и неторопливо ведет над ним рукой, то и дело касаясь его кончиками пальцев – и с ее ладони сыпется серебристый иней, блестящей крошкой покрывающий цветы и листья, а в местах ее прикосновений распускаются, тонко отрывисто звеня, крохотные полупрозрачно-белые ледяные цветочки с тремя овальными лепестками. – Теперь вовек не завянет, – с той же осторожностью Царица протягивает венок Мавуике, – иди, родимая. Делай, что должно. Богиня принимает цветы из чужих рук, приоткрывает рот и берет дыхание, чтобы поблагодарить, но на полувдохе замирает. – Я ценю твою доброту, – произносит она, слегка смутившись; вычурная конструкция вместо привычного, как дыхание, «спасибо» липнет к языку и выходит неопрятным словесным комком. Крио Архонт кивает с одобрительной улыбкой и качает головой в сторону трона. Мавуика и идет. Шаг, шаг, шаг; выстуженный камень сухо шуршит под подошвой босоножек, пока богиня медленно поднимается по лестнице к спящему королю, стараясь не сжимать венок в руках, чтобы не помять хрупкие лепестки и не растопить облепивший его защитный иней. В голове всплывает – последний раз она поднималась так полгода назад, еще зимой, когда в первый раз приехала навестить Траина. Полгода назад... а кажется, что в прошлой жизни. Как время летит. Женщина останавливается на предпредпоследней ступени и смотрит на Владыку Ночи. А ты все такой же, с легонько горчащей на корне языка нежностью думает Мавуика, улыбаясь потянувшей под сердцем тоске: все те же шрамы и затянувшее все проклятие бессмертия на мирно расслабленном лице, все те же вороные волосы, то тут, то там мерцающие усыпавшим их инеем, все то же черненое серебро украшений на форменном плаще и темное золото застежек на камзоле, и все так же крепко сжимаешь в правой руке меч; она читала когда-то сказки – сейчас уже и не вспомнит, то ли мондштадтские, то ли чьи – и в одной из легенд рассказывалось о древнем горном короле, что ушел на север и уснул там в глубокой пещере крепким-крепким сном, поставив двух воронов охранять его, и вороны эти постоянно облетали Тейват по кругу и рассказывали спящему королю, что видели – и говорилось, что как только придет самая страшная беда, вороны прилетят к королю и разбудят его, и он поможет Тейвату спастись. Мавуика усмехается тепло про себя – может быть, и хорошо тогда, что ты не просыпаешься, родной. Значит, самая страшная беда к нам еще не пришла. Она проходит последние две ступени, смотрит в последний раз на венок в своих руках – и, едва дыша, наклоняется и кладет его мужчине на голову; листья тихонько шуршат, приминаясь. Женщина со всей осторожностью убирает руки – главное не коснуться, главное не дотронуться живым губительным теплом до хранящего все холода – мизинец подушечкой проскальзывает по чужим волосам – Мавуика виновато морщится и отдергивает руку, как ошпарившись – и замирает на полпути, заметив на долю мгновения вспыхнувшую на месте касания голубую искорку. Смотрит на волосы. На нетронутый иней. Подносит руку к лицу. ...если не приглядываться, то в тусклом дневном свете Очканатлана почти не видно – но кожа на ладони едва-едва заметно переливается разноцветным бледным мерцанием, как вечерний снег. Мавуика рывком оборачивается себе за спину, все еще держа руку около лица, чуть пониже губ, и уставляется на сидящую все там же Царицу – и снежнянка, поймав чужой ошарашенный взгляд, только усмехается беззвучно и улыбается тепло-тепло, чуть-чуть склонив голову к плечу с добрым лукавым прищуром, и плавно кивает: можно, родимая. Можно. И Мавуика, расплываясь в по-детски лучистой улыбке, кивает в ответ, отворачивается, шмыгает носом от распирающей изнутри и покалывающей на коже ладоней радости, подходит вплотную, упершись коленом в холодный камень трона, наклоняется аккуратно, не прижимаясь, чтобы не смять цветы, протягивает руки – и пальцы до рефлексов отточенным движением ныряют за уши и вплетаются в волосы, легонько надавливая на кожу головы. И Мавуике, прикрывшей глаза, верно, чудится – ну да и пусть, что только чудится, ну да и пусть – как прохладный серебряный дымок, невесомое дыхание обледенелой горы, ленточкой завивается вокруг ее кистей и ложится на спину и затылок, обнимая в ответ.