Мои сны о тебе далеко остались внизу

Мавуика просыпается. Встает, прочесывает пальцами волосы и, не обуваясь и не переодеваясь в дневное платье, прямо в ночнушке шлепает на улицу, и шаги тихим отрывистым эхом отскакивают от красных стен, и Священное пламя в чаше весело кланяется ей, переливаясь золотом, ягодным соком и морем. Женщина выходит на улицу. Прислоняется спиной к нагретой стене, прикрыв глаза. Июльское рассветное солнце целует лицо, ложится вуалью на грудь, обнимает за плечи и локти; тянет водой, въевшимися в рыночные навесы и камень улиц терпкостью и сладостью фруктов, специй и красок, и в расселине тявкают подрастающие юмказавры, гоняясь друг за дружкой и кидаясь пламегранатами в шуточном бою. Щебечет рассветная птичка. Это ее последнее утро в роли Архонта. Мавуика прислоняет лопатки плотнее к тысячелетней терракоте, вжимает в нее одну ладонь, а другую кладет на живот – и посмеивается себе под нос, чувствуя толчок. И тебя с добрым утром, солнышко мое, шепчет женщина и прикрывает глаза, щурясь улыбчиво на золотую колесницу далеко-далеко на раскрашенной небесно-голубой завесе. Ребенок пинается еще раз, и богиня смеется тихо – что, так не терпится выйти в большой мир, да? Увидеть своими глазами и солнце, и воду, и рощи, равнины, плоскогорья и расселины, услышать, как тявкают юмказавры, курлычут иктомизавры и ворчат тепетлизавры, встретиться с мамой, бабушкой, тетей Шилонен, тетей Люмин и Паймон, со всеми остальными – не терпится начать жить, а, малыш? Ничего, ничего, фырчит Мавуика, лениво вырисовывая ладонью на животе мягкие круги. Совсем скоро. Еще месяц, и встретимся. Сегодня ее последнее утро в роли Архонта. Сегодня Паломничество, и сегодня же его победитель станет новым правителем Натлана, когда его коронуют на торжественном пиру; и больше не будет встреч с советниками и вождями племен, больше не будет никаких обсуждений планов поставок, разрешения межплеменных споров, устроения Паломничеств и других государственных праздников, встреч с послами, дипломатических поездок в другие нации, хоть такая в ее жизни была всего одна, когда она ездила в Ли Юэ на Праздник Морских Фонарей – все это ляжет на плечи ее преемника, и Мавуика не станет врать – от этой мысли что-то тянущее сворачивается под ребрами и тонко-тонко щиплет в носу: архонтство составляло всю ее жизнь, и прощаться с ним немного тоскливо – но это не конец. Будет новая жизнь. Будут пеленки, температура под сорок из-за режущихся зубов и бессонные ночи, сотня «почему» в минуту и постоянно зудящая на краю сознания боязнь сделать что-то не так, а еще – будет первый шаг, первое слово, первые объятия, первое «люблю» и бесконечное множество всего, чему она ребенка научит и что они переделают вместе; Мавуика научит его кататься на пламецикле и есть за троих, Шилонен – спать на дереве и прятаться от матери, Ситлали – ткать свитки и ругаться на шебуршащихся по углам духов, и малой вырастет самым счастливым на свете. И никогда ни за что не увидит войны. И все будет хорошо. И все – будет. --- Утро проходит, как по маслу: сначала она, как два дня назад и договаривались, забирает проспавших Люмин с Паймон на пламецикле – и беззлобно посмеивается только, когда Путешественница, краснющая, как помидор, кается, что это не феечка проспала, а она, простите дурилку картонную, – и влетает на Стадион под рев мотора и ликующей толпы; потом она произносит вступительную речь, представляет Тумайни как официального наблюдателя Паломничества и отпускает всех готовиться к командному забегу – его составляла Иансан, а Мавуика на пару с ней проверяла, так что женщина предвкушающе улыбается сама себе, представляя, какие у участников будут лица, когда они увидят вертикальный отрезок пути – пройти там можно всем, не только Потомкам Крон, главное проявить смекалку и разглядеть дорогу, так что все честно, но богиню все равно распирает озорное ехидство, – после чего скрывается во внутренних коридорах Стадиона. Все идет, как по маслу: часть команд проходит этап, часть отсеивается и возвращается на места болельщиков к друзьям и соплеменникам, обниматься, грызть утешительную вареную кукурузу, принесенную товарищами, бурчать на победивших соперников и болеть за кого угодно, кроме тех, кто тебя обогнал, надеясь на отмщение. Все идет, как по маслу, пока в один прекрасный момент в перерыве между командным этапом и дуэльным к Мавуике не влетает Ситлали с совершенно дикими глазами, хватает свою парящую подушку, усаживает слегка ошалевшую от чужого напора подругу на нее и, сцапав женщину за плечи, наклоняется к ней вплотную и выпаливает: – Здесь владыка Шбаланке! ...посадить Мавуику было определенно хорошей идеей. – Вайоб мне не сказали! – не дав ошарашенно вытаращившейся на нее женщине ни слова вставить, шаманка отстраняется, всплескивает руками и рассерженно-испуганно хлопает ими по бедрам, – Вайоб мне ни словечка не сказали, молчуньи эдакие! Ни Вайоб, ни духи, ни даже Владычица – твой-то ладно, он всегда сидит как в рот воды набрал, но Владычица!!! Хоть бы кратенькую весточку послала, что владыка Шбаланке возвращается! Вот как я должна была догадаться?! Сама его почуять?! Ну вот, почуяла я его, я молодец! А что с ним делать?! Мы ж даже не подготовились к его возвращению! Если б знали, я б, не знаю, свиток сплела праздничный! Пир бы устроили еще роскошнее! Процессию торжественную! Встретили подобающе, а не... Ситлали срывается на обреченное высокочастотное «ы-ы-ы», запускает руки в волосы и сжимает их у корней что есть сил, оттягивая. Мавуика в глубокой озадаченности – и это еще мягко сказано, – прочищает горло. Моргает раз. Два. – Возможно, он попросил их молчать, – предполагает она, вспомнив, как думать, и шаманка на эту ее мысль уставляется на подругу, как будто у той вторая голова отросла, – как раз-таки потому, что иначе мы бы все сосредоточились на нем, а не на Паломничестве. Он был великим лидером, но ни в одном свитке не сказано, что он был зазнайкой или требовал к себе особенного отношения за то, что он Архонт. Будь я древним героем, возвращающимся домой ровно в день Паломничества, я бы тоже никому не сказала о своем возвращении и вообще бы не показывала, кто я, чтобы никого не смущать и не перетягивать на себя внимание – в конце концов, натланские герои ничего не любят так, как хороший честный бой, а знай мы все заранее, что Шбаланке возвращается, смогли бы мы сражаться в полную силу, полностью отдаться боям, не думая ни о чем другом? У нас бы все мысли были заняты только тем, что первый Пиро Архонт ожил, а когда в голове бардак, биться с полной отдачей тоже не выйдет. Ситлали смотрит на нее, уперев руки в бока. Потом задумчиво мычит. Скрещивает руки на груди. Перебирает пальцами по локтю. – Сныкался от нас, чтобы поучаствовать в Паломничестве наравне со всеми, да, – хмыкает шаманка, мусоля мысль в голове, и цокает языком, – я такое новеллах эдак в дюжине читала, а то и того больше. Великий герой притворяется слабаком, а в нужный момент раскрывает себя, и все ахают в восхищении. Или не раскрывает и дальше притворяется. А уж сколько таких персонажей-наставников в других книжках да свитках – пруд пруди, у меня волос не хватит, чтобы пересчитать. Вот те на те. Я что, в ранобэ каком-то, чтоб со мной такое происходило? – Может, ты в комиксе, – фырчит богиня, – я пару штук с твоим участием видела. – Ерунды там, поди, про меня нагородили, – девушку аж передергивает, отчего ее подруга, не сдержавшись, хихикает, – найду авторов и порчу нашлю, будут год кисточки свои в горячий шоколад вместо воды макать и воду с краской вместо чая пить! – А если не нагородили? – Все равно прокляну. За несоблюдение авторских прав на мое лицо. Так, нет, отбой! Отвлеклись! Шбаланке! – Ситлали яростно растирает щеки и шею и встряхивает головой, – что будем делать с владыкой Шбаланке? Девушки переглядываются. Повисшую озадаченную тишину можно резать ножом, да и тот застрянет. Сначала хмыкает Ситлали. Потом Мавуика. Потом они обе снова молчат. Итак, вопрос: что делать с вернувшимся первым Пиро Архонтом, он же легендарный герой Натлана, он же победитель драконов, он же Первое Солнце, он же тот, кто создал правила Натлана, благодаря которым существовала Ода Воскресения и передача титула Архонта от одного победителя Паломничества к другому, он же человек, истории про которого все местные дети выучивают из сказок сразу после собственного имени и слова «мама», он же – в общем и целом: Шбаланке. Его можно попытаться вызвать на разговор напрямую, собрать всех участников в одну кучу и сказать, мол, Шбаланке, выходи, подлый трус – так, нет, это из другой сказки – но что-то в таком духе, только без оскорблений; плюсы – будь Мавуика на его месте, она бы на такую прямую провокацию поддалась, потому что раз ее обнаружили, то пытаться скрываться дальше смысла нет, только всех нервничать заставит; минусы – гвалт от такого поднимется страшнейший, и Натлан еще неделю не угомонится, и если дерзнуть, как богиня уже сделала, и предположить, что они с Шбаланке немного похожи характерами, то он явно не такого исхода бы хотел. Еще Шбаланке можно попытаться выследить втихую: Ситлали – одна из участников, и никто ничего не заподозрит, если она будет шататься по Стадиону туда-сюда; да даже не будь она участницей, никто бы не рискнул подходить и спрашивать, что происходит – мало ли, может, великая шаманка какого-то духа или недобитую бездновую тварь почуяла и сейчас за ней гоняется. Бабушка Ицтли явно знает, что делает, и лучше убраться с дороги подобру-поздорову, а то ведь с легкой руки вместе с пресловутым духом пришибет. Можно еще к делу привлечь Люмин и Паймон: им сегодня сами боги велели везде шнырять и обо всем расспрашивать на правах официальных наблюдателей игр. Если таким образом найти Шбаланке и вызвать его на приватный разговор, то удастся сохранить его анонимность, что будет очень хорошо. Вопрос следующий: как выследить Шбаланке? Скорее всего, по ауре в духовном зрении, потому что именно так Ситлали его и учуяла, а значит, надо просто идти по следу и искать легендарного силача: Первое Солнце, согласно легендам, в один прыжок перескакивал скалы и поднимал взрослого татанказавра одной левой, и значит, им нужен кто-то... ну, чуть послабее – кто знает, сколько силы осталось у первого Пиро Архонта после тысячелетий в Царстве Ночи, – но близко к этому. Нужен воин на уровне Мавуики годичной давности в степени Варесы. Уже прогресс. Правда, когда женщина уже открывает было рот, чтобы рассказать наметившийся план действий, в голове вспыхивает еще одна мысль: Шбаланке же можно не искать вообще. Не трогать его. Вести себя естественно и посмотреть, что он будет делать. У Мавуики уже появилось идей так десять, зачем Первое Солнце столь внезапно вернулся из мертвых, начиная от «благословить свой народ за победу над Бездной» до «захватить власть, потому что он на самом деле злодей, а свитки все исказили», но последнюю мысль богиня тут же отметает: ей явно надо меньше читать инадзумские новеллы. Возможно, это ни что иное, как божественная инспекция и он пришел оценить, как его потомки справляются и справляются ли вообще. Что тогда зачтется как прохождение проверки? Если они его обнаружат и окажут достойный прием? Или наоборот, если продолжат вести себя, как обычно, чтобы он увидел действительное положение вещей, а не приукрашенное к приезду высшего начальства? Будь Мавуика на его месте, она предпочла бы второе. – Надумала чего? – окликает ее Ситлали, возвращая с небес на землю. – Я считаю, не нужно искать владыку Шбаланке намеренно, – на такое заявление шаманка непонимающе хмыкает, щурясь, – если он не сообщил о себе заранее, значит, он хочет остаться анонимным, и какова бы ни была финальная цель его визита, мы должны уважать его желание. Поэтому я предлагаю не искать его – но держать ухо востро: если мы выясним, кто он – хорошо. Если же нет... я не думаю, что владыка Шбаланке замыслил что-то недоброе против Натлана. Даже если мы его не найдем, никакая катастрофа нам на головы не свалится. Ситлали, поджав губы, задумчиво хмыкает и легонько постукивает ногой по полу. Потом хмыкает-угукает снова – на этот раз с большей уверенностью. – Будь по-твоему, – кивает она отрывисто, – я за всеми буду – глаз да глаз, и Люмин сказать все-таки надобно, чай, наблюдательница официальная, должна знать, какие личности у нее под носом шандарахаются; Паймон болтушка страшная, конечно, но авось не растрезвонит, если ее напрямую попросить, не дурочка же... ай, ладно, расскажу. – Ведем Паломничество как обычно, – подытоживает Мавуика, – а там – кто знает? Может статься, владыка Шбаланке сам к нам выйдет. Ситлали коротко нервно хохочет от такой вероятности. – За всю жизнь столько легендарных героев не видела, как за эти полгода, – цокает она весело языком, и ее подруга посмеивается согласно, – то богиня мудрости ко мне в берлогу стучится и просит свитки показать, то Царица втихаря к тебе приходит, то вот, владыка Шбаланке как лепешка татанказаврья на голову, прости Владычица. Ой, что деется-то... Мавуика в шутливой беспомощности жмет плечами. Самой бы знать. На том и расходятся. Через короткое время в Мавуику, вышедшую пообщаться с участниками и спросить их мнение о полосе препятствий – прокатившийся по группе стон боли и мазохистского восторга заставляет злорадное довольство свернуться в груди: Иансан молодчина, не зря она ей доверила составление программы соревнований, – едва не врезаются Люмин с Паймон, и женщина, уведя их в тихое место подальше от чужих глаз, подтверждает слова нашедшей их первой Ситлали, что да, Шбаланке вернулся, пожалуйста, никому не говорите и не ищите его намеренно, но если что-то увидите – передайте сразу; девчонки синхронно кивают с таким видом, будто им доверили миссию по спасению мира, и Паймон с детской самоотверженностью клянется найти владыку Шбаланке, ни в коем случае его не ища, потому что Паймон самый лучший на свете не только проводник, но и детектив! Люмин фырчит и поддакивает поспокойнее: чуть что, так сразу, Мавуика. Зная нашу удачу и способность влипать в приключения, мы его точно не пропустим. Вскоре объявляют начало дуэльного раунда, и Мавуика возвращается на трон, а девчонки – в амфитеатр. Ну давайте, владыка Шбаланке, думает женщина, вцепляясь глазами в выходящую на арену первую пару бойцов, задайте нам всем жару, явите, как сказала бы Ситлали, силушку свою богатырскую; и пока ведущий произносит краткое вступительное слово и представляет противников друг другу и зрителям, богиня озадаченно вспоминает – судя по сообщениям Люмин, на эстафетном этапе никаких пресловутых черных лошадок или нечеловечески сильных участников она не заприметила: да, Кинич преодолел вертикальный этап в три прыжка, но он один из Шести Героев и родом из Потомков Крон, это само собой разумеющееся – да, Муалани промчалась по речному отрезку как по прямому духовному пути, но это Муалани, как иначе все могло произойти – да, Качина и еще несколько Детей Эха проскакали горную полосу препятствий быстрее и ловчее иного тепетлизавра, но это было ожидаемо. Ни Люмин, ни Паймон не заметили никого поистине выдающегося. Кого-то, кто прошел бы весь этап с легкостью, не испытав сложности ни на одном отрезке пути. Кинич и Оророн затормозили на воде, Муалани потеряла драгоценные секунды, выискивая обходной путь на вертикальном участке, остальные участники тоже ступорились то тут, то там... Да где же вы, владыка Шбаланке?.. Пары сменяют друг друга одна за другой. Качина легко расправляется с молодой летучей наездницей из Клана Цветочного Пера, и девушка, которой на вид едва ли больше, чем ее противнице, смеется и протягивает подростку руку, заметно хромая – рука у Утхабити после войны стала совсем крепкая, и копьем она бьется будь здоров, не страшась ранить вчерашних друзей и даже соплеменников, раз уж тем не повезло выйти против нее на арену – выросла девчушка, с теплой гордостью улыбается Мавуика. Против Часки выходит смуглая воительница из Детей Эха, и богиня с удивлением признает в ней ту девушку-скульптора с гео Глазом Бога – и с еще большим удивлением видит, как она едва ли минуту боя спустя сбивает Вуку прямо в воздухе двумя точными ударами, одним в ружье, а вторым – в плечо, не давая Часке сгруппироваться и правильно приземлиться; от глухого удара тела об землю женщина рефлекторно морщится и встревоженно подается вперед, вглядываясь в поднявшееся облако пыли, и хмурится, когда видит, что Часка не встает – по Стадиону прокатываются испуганные шепотки: Часка упала очень нехорошо, не насмерть, но заживать даже с магией будет долго. Когда Вука, пусть с помощью метнувшейся к ней резчицы и заметно пошатываясь, но все же поднимается на ноги и хрипит «сдаюсь», Мавуика с облегченным выдохом садится обратно, откидываясь на спинку трона. Кинич побеждает шамана из Повелителей Ночного Ветра, хвалит того за ловкость и соглашается скрестить клинки в будущем еще раз. Муалани едва не вылетает прямо в главные ворота от водного заряда из пушки в живот – женщина морщится с нервным сочувствующим смешком: удар мерзкий, ее так однажды пнули, она знает, – но успевает затормозить прямо у края арены, разбежаться и швырнуть надувного иглобрюха, как бумеранг, ровнехонько противнице в затылок и выходит победительницей. Качину одолевает шкафообразного вида рестлер из Удела Благодатных Земель, потом хлопает девчушку по плечу так, что чуть не вбивает по колено в землю, и зовет в гости – чтобы мясо на кости наела, а то заморили голодом маленькую, вот силенок и не хватило под конец, и Утхабити мямлит, стушевавшись, что-то согласное в ответ, прерывается на середине, вдыхает глубоко и отвечает четко и громко: хорошо! Приду! И в соревнованиях по поеданию на скорость поучаствую! Я еще третье место займу, вот увидите! Силач гогочет басом и снова хлопает ее довольно по плечу. Такими темпами бедняжку действительно вобьют в землю, как колышек, и придется идти доставать. Мавуика тепло фырчит. Пара за парой, бой за боем претендентов остается все меньше и меньше, и женщина все внимательнее вглядывается в каждого. Кто-то из них станет ее преемником. Кто-то из них сегодня вечером придет на праздничный пир в свою честь обычным человеком, а уйдет новым Пиро Архонтом с полыхающим Сердцем Бога в груди – к кому-то из них однажды прибежит стражник, точно так же, как к ней почти год назад, и скажет: Архонт, там Фатуи! – но вместо Предвестника в сопровождении двух солдат сквозь главные врата Стадиона пройдет одна-единственная женщина с алебардой наперевес. Кто-то из них станет первым в истории Натлана Архонтом, при правлении которого не было войны. Оророн тараторит что-то на миктланском, делает пасс руками, и арену целиком заволакивает сиренево-серый дым, вынуждая бьющегося с ним ветеринара из Цветочного Пера – Ифа, вспоминает женщина, он оставался в тылу во время октябрьского штурма и зашивал раненых, а после эвакуации на Стадион командовал лазаретом, – взлететь, уцепившись за Какуку, своего друга-кукузавренка, но Оророну только того и надо было: мужчина отвлекается на мельтешащие в тумане искры, прицеливаясь из пистолета, и пропускает выстрел из чистого электро – точное попадание в позвоночник сбивает Ифу в полете и отправляет прямиком к лекарям. Мавуика переглядывается с Ситлали на зрительских местах, и шаманка, поймав взгляд, гордо скалится подруге, тыча пальцем в рассеивающийся дым: мой шкет! Красавец! В следующем раунде он почти побеждает Кинича, швырнув тому блестящую пыль в лицо, но Кинич слепоту выдерживает, а Оророн зеленое пламя вызванного в тот же миг Ахава – нет. Поглумиться над поверженным противником и припомнить ему то, как он стоял и полдня наблюдал за перепалкой Ахава и Какуку, не удосужившись предупредить первого, что кукузавренок не умеет говорить, а только заучил фраз где-то десять и повторяет их в разной последовательности, дракону не дают, бесцеремонно утягивая его обратно за хвост, на что великий драконий повелитель в праведном возмущении крайне пронзительно – но хотя бы цензурно – вопит. Бедные советники и вожди, если победит Кинич. Впрочем, Мавуике что-то подсказывает, что свободолюбивый и несговорчивый охотник в таком случае сразу же спросит, можно ли отказаться от титула и передать его второму месту. Женщина не может сходу вспомнить, были ли подобные прецеденты отказа от власти раньше, но даже если и не было – она более чем уверена, что никто, хотя бы секунду знакомый с Ахавом, не станет возражать. Когда объявляется перерыв перед полуфиналом и народ стремительно стекает со Стадиона во внутренние коридоры, Мавуика окончательно укрепляется в мысли, что что-то явно не так. До финишной прямой дожили Кинич, Муалани, тот рестлер из Удела и певица-стрелок из Повелителей Ночного Ветра, и никто из них четверых совершенно точно не является Шбаланке: женщина специально то и дело поглядывала на бои стихийным зрением, выцепляя вспышки пиро, но ни один из редких пиро-воинов – почему в Натлане вообще так мало обладателей огненного Глаза Бога?.. – не дошел даже до четвертьфинала. То есть Шбаланке возродился обладателем другой стихии? В целом, почему бы и нет, стихия от души... не то, чтобы не зависит – зависит, но косвенно, факторов, влияющих на то, какой Глаз Бога кто получит, достаточно много, – но все же. Шбаланке, вернувшийся без пиро, звучит как-то неправильно. И еще не отпускает вопрос, как он вообще после стольких лет смог вернуться? Никакая другая душа не перерождалась через несколько тысячелетий после кончины – переродиться можно через сто лет, двести, в крайнем случае пятьсот, но несколько тысяч? Да и перерождение ли это? Если бы он именно что переродился, то шаманы бы его сто раз уже обнаружили – душу такой силы не заметить без намеренного сокрытия невозможно, а раз Ситлали ей ни разу до сегодняшнего дня не сказала про Шбаланке, значит, его до сегодняшнего дня тут и не было. То есть он не переродился. Он именно что вернулся. Тысячелетия со своей смерти спустя. И Мавуика не увидела на дуэлях никого подходящего под описания. ...да ну не может же быть, чтобы он эстафетный этап не прошел. Да ну бред какой-то. Шбаланке – и выбыл на первом же этапе соревнований? Их легендарное Первое Возлюбленное Солнце? Их первый Пиро Архонт? Тот самый, который перепрыгивал горы одним махом и поднимал взрослого татанказавра одной левой? Да ну нет. Не может такого быть. Физически. Или может. Или он вообще не участвовал, а Ситлали учуяла его среди зрителей? Мавуика в глубокой задумчивости и искреннем непонимании, что происходит, зажевывает нижнюю губу. Сбоку доносится тихое шуршание. – Не спрашивай, я тоже сто раз голову сломала и все одно ничего не надумала, – недовольно цокает подплывшая на подушке Ситлали, – все время во все глаза смотрела, да ничего так и не высмотрела. Как сквозь землю провалился. – Я тоже никого подозрительного не заметила, – поддакивает богиня. Шаманка упирает руки в бока и причмокивает губами, хмурясь. Мавуика обнимает себя за локти и перебирает пальцами по выпирающей косточке, таращась на опустевшую арену. Солнце припекает. – Ситли, а ты не могла его учуять не среди бойцов, а среди зрителей? – Так я ж его во время забега учуяла, – мотает головой девушка, – бежала, бежала, и тут меня как шибанет жаром в лицо, будто я в печку сунулась, причем каким-то очень странным, знакомым, и под дых как даст тем вот чувством, как когда очень сильная душа рядом – я смотрю, пытаюсь понять, что за чертовщина и кто это такое было, а народу вокруг меня – тьма тьмущая, это ж еще в самом начале случилось, никто выбыть не успел. Побежала дальше, и это ощущение меня все никак не отпускало. И вот – ты, поди, не знаешь, но рядом с тобой такой характерный жар чувствуется, если прислушаться; так вот я когда поняла, почему этот жар такой знакомый показался, когда вспомнила, что это твой жар, тут-то я два и два сложила и чуть на месте не брякнулась. Ежели б мне не надо было бежать дальше, я бы хоть попыталась запомнить, кто рядом со мной был, поймать момент, когда жар исчезнет, тогда бы точно вычленила, кто был владыкой Шбаланке, а так... Она виновато разводит руками. – Только то запомнила, что никаких рыжих богатырей там не было. Такой бы сразу в глаза бросился. – То есть владыка Шбаланке еще и не в своем теле?.. – хмурится Мавуика, и когда Ситлали неуверенно угукает, она принимается неторопливо пощипывать плечо, размышляя, – значит, он и вправду прячется. Что и требовалось доказать... – А от своего народа только ревизоры всяческие ныкаются, – мрачно завершает ее мысль шаманка. Подруги синхронно многозначительно молчат. М-да. – Значит, действуем по старому плану: продолжаем вести себя естественно и надеемся, что этого для прохождения инспекции хватит, – заключает Мавуика, на что Ситлали беспомощно вздыхает и кивает – а что еще им делать остается, – на Стадионе сейчас тысячи людей. Даже пойди ты его искать, за время перерыва ты точно его не отыщешь. Если владыка Шбаланке пожелает, он сам покажется, а до этого – продолжаем ждать. – Продолжаем, – тоскливым эхом соглашается шаманка. Оставшееся время до полуфинала они сидят вдвоем, обсуждая соревнования. Ситлали хвастается внуком – нет, ну ты видела? Ты видела, как он их сделал? Моя школа! Я его этому заклинанию научила! – и пытается подбить Мавуику делать ставки, кто выиграет – Мав, ну давай, я уже в одном тотализаторе тысячу поставила на Муалани, и нет, я честно-честно не гадала, нам же на Архонтов, даже будущих, гадать табу, ты же знаешь, так что я в искреннем неведении, как и все, ну давай, Мав, ну сотку хотя бы, на кого ставишь? – но богиня героически держит оборону: Ситли, пощади, я судья; бу-бу-бу на тебя, фырчит Ицтли, в притворном расстройстве скрещивая руки на груди. Я дочь твою тогда, как только грудь сосать перестанет, к себе заберу, а то с такими родителями она тоже букой-заучкой вырастет, и поминай, как звали. Погоди, тут же цапает подругу за руку богиня, – дочь? Ситлали пару секунд таращится на нее в непонимании, а потом до девушки наконец-то доходят ею же сказанные слова – и шаманка, с теплым удивлением ухмыльнувшись, жмет плечами и кивает: ну, раз так сказала, то видать, дочь. Она приподнимает руку и взглядом показывает на живот – мол, можно? – и, получив разрешающий кивок, осторожно кладет ладонь, чуть ли не задерживая дыхание, а потом фырчит и посмеивается коротко, когда ребенок – дочка! – пинается: боевая будет, скалится лихо Ситлали, в тебя пошла. А по-моему, как раз-таки в отца, возражает Мавуика и глядит с выжидающей улыбкой на подругу. Ситлали, хрюкнув, легонько пинает ее в щиколотку. Вскоре над Стадионом гудит рог, возвещая скорое начало полуфинала, и амфитеатр стремительно заполняется народом: кто-то торопливо на ходу догрызает печенье и попкорн, кто-то перебирается с ряда на ряд в попытке вспомнить, где именно он полчаса назад стоял, Люмин с Паймон кучкуются с Шилонен, Качиной и Оророном; Ситлали прощально хлопает Мавуику по плечу, призывает летающую подушку и уплывает на ней к остальным – богиня только и успевает заметить, как у подруги вспыхивают ледяной голубизной глаза, когда она в полете окидывает Стадион взглядом, а потом побежденно опускает плечи. Видимо, не нашла. Стоит шаманке приземлиться, как ее тут же обнимают Путешественница с феечкой, и богиня почти вживую слышит, как Ситлали преувеличенно мученически хрипит, что ей сейчас ребра переломают, силачки вы эдакие, Варесы на вас нет – и девчонки действительно отпускают ее, давая выдохнуть, а потом Паймон, обернувшаяся зачем-то на другую сторону Стадиона, вдруг ахает, дергает Люмин за шарф и взбудораженно тычет на кого-то пальцем, и Путешественница, явно этого кого-то узнав, вскидывается, расплываясь в улыбке во все тридцать два, и машет обеими руками, чуть не подпрыгивая на месте; Мавуика, заинтересовавшись, смотрит туда же, куда и девчонки, и видит: ровно на противоположной от них стороне амфитеатра двое – невысокая розоволосая девушка в красном берете и рыжий парень в белой с пестро-голубой волной на подоле рубашке (такие Народ Родников продает, моментально вспоминает женщина, только они их расстегнутыми носят, а не застегнутыми на все пуговицы, как он) – возятся, настраивая мудреного вида камеры на штативах – она их видела еще в начале соревнований, но не обратила внимания: решила, что просто иностранная пресса, несколько газет подавали запрос на съемки Паломничества, и она все одобрила – а оказывается, друзья Путешественницы. Еще одна девушка, шатенка в салатовом сарафане выше колена, соломенной шляпе и смешных темных очках-звездочках, замечает агрессивно машущий им народ, аж подскакивает, торопливо похлопывает по плечу подругу, статную блондинку в куда более закрытом голубом платье, тянется к фотографам, тычет их, а потом, завладев всеобщим вниманием, показывает рукой на Люмин с Паймон и принимается махать им в ответ с энтузиазмом сигналящего флажками дозорного. Розоволосая, разглядев подруг, присоединяется к маханию, а вот ее напарник тушуется и только смущенно покачивает поднятой ладонью, спрятавшись за массивную конструкцию перед собой. Остальная компания – мощный, грузный мужчина средних лет, еще один рыжий, как две капли воды похожий на первого, только в куда более аляпистой рубашке, двое высоких крепких молодых людей, нечитаемого возраста женщина с тугой черно-болотной косой и парочка в лице светловолосого обгорелого парня (тоже, как и зачинательница безобразия, в смешных очках, только теперь в форме иглобрюхов) и выгоревшей до пепельной, лишь с наметками желтого белизны девушки (не в смешных очках) – тоже не разделяет чужого рвения, но все-таки машет приветственно народу на другой стороне Стадиона, а потом шатенка отвлекается от Путешественницы и оборачивается на Мавуику, будто почувствовав на себе взгляд – ...вот же. Без формы она их даже не узнала. Женщина кладет ладонь на сердце и склоняет приветственно голову, улыбаясь им сдержанно и немного виновато. Гости по цепочке оборачиваются на нее, и тоже кладут ладони на грудь, и тоже – кто от уха до уха, кто неярко, лишь наметив приподнятыми уголками губ, – улыбаются в ответ. Потом отворачиваются и принимаются шушукаться друг с дружкой, а к розоволосой и вовсе успевает подлететь, пролетев Стадион насквозь, Паймон и сгребает девушку в объятия, радостно пища. Вновь гудит рог, и разговоры стремительно стихают. На арену выходит ведущий, приветствует возвратившихся зрителей и вызывает первую пару участников, и под тихие-тихие взволнованные перешептывания народа на свет выходят Кинич и Рилай, певица Повелителей Ночного Ветра. Взмах руки и еще один краткий гулкий сигнал рога – и оба моментально срываются с места. Кинич цепляется за девушку крюком, а Рилай палит в него из пушки и отскакивает на другой край арены, и Мавуика наклоняется вперед, уперев локти в колени, и жадно ловит взглядом каждый выпад и рывок; бойцы мечутся по полю, взлетают, перепрыгивают одним махом с одного края на другой, бочки с ледяными зарядами взрываются клубами бело-голубого дыма, сосульки с грохотом рушатся на землю и разлетаются острыми осколками под ноги, а в ответ из браслета вырывается, расправляя крылья, гигантский Ахав и принимается поливать все вокруг зеленым пламенем и ядовитыми оскорблениями, и Кинич вновь цепляется крюком за противницу и нарезает вокруг нее круги по большому радиусу, ритмично – прыжок, прыжок, прыжок, выстрел – паля зелеными пиксельными зарядами. В конце концов, Кинич попадает последним выстрелом по Рилай, а последняя бочка Рилай промахивается на жалкие миллиметры, и охотник успевает отскочить в воздух от разлетевшейся во все стороны ледяной пыли и приземляется на ноги, а певица остается лежать на земле, тяжело дыша, и победителем объявляют Малипо. Второй раунд полуфинала проходит и того быстрее. Будь противником рестлера кто угодно другой, он бы расправился с ним – ухватил бы Кинича за его же крюк и швырнул бы в стену, победил бы Шилонен в рукопашную, может быть, даже пересилил бы Иансан, если бы та участвовала, но ему не повезло наткнуться именно на Муалани; серфингистка с первой же секунды вскакивает на доску и принимается носиться по полю, прямо как ее друг, и забрасывать бедолагу иглобрюхами издалека, не давая к себе приблизиться. Впрочем, когда его неизбежно побеждают, мужчина ничуть не обижается. Наоборот даже – он со все той же лихой зубастой улыбкой хлопает Умоджу по плечу (однажды он все-таки вобьет кого-то в землю, и Мавуике с Иансан придется несчастную жертву неуемного дружелюбия вызволять из беды) и обещает прийти учиться кататься на доске, и Муалани от такого вспыхивает и кивает с энтузиазмом, ловя на слове: попробуй теперь не приди, товарищ, я тебя запомнила! Если не придешь сам, я тебе скидку не сделаю! Страшная предпринимательская жилка. Снова объявляется краткая передышка, во время которой выступает танцевальная группа из Детей Эха, затем – бой за третье место, который выигрывает за счет пресловутой подвижности Рилай, расстреляв соперника из пушки издалека – но не всухую: несколько раз рестлер успевает подойти к ней вплотную и нанести довольно серьезные удары, прежде чем девушка умудряется вновь разорвать дистанцию – а еще Мавуика обязана попросить Шилонен сделать ей такую же ракетницу, чтобы, как певица, катапультироваться в воздух выстрелом себе под ноги. Она уже представляет лицо кузнеца, правда... Справедливости ради, Шилонен знает, с кем дружит. И Мавуика честно-пречестно не будет пытаться повторять ракетный прыжок, пока полностью не восстановится после родов, а еще лучше – пока дочери не стукнет лет пять, чтобы ей можно было внятно объяснить, почему мама творит дурость и повторять за ней нельзя. На арену выходят Муалани и Кинич. И Муалани смеется, горделиво уперев руки в бока, что давно мечтала сойтись с другом в финальном бою, но что как бы она им ни восхищалась, победа будет за ней, и Кинич только усмехается, улыбнувшись самым-самым краешком губ, и перехватывает меч удобнее, и Мавуика смотрит на них, и в груди растекается патокой спокойствие: Натлан останется в надежных руках. Все будет хорошо. Их бой – одно сплошное мельтешение всех оттенков аквамаринового, черного и зеленого: Умоджа носится туда-сюда, выписывая круги, восьмерки и волны на арене, Малипо взмывает в небо в один момент и пикирует ястребом в следующий, занося над головой клинок, вспышки ядрено-травяных пиксельных зарядов чередуются брызгами разорвавшихся надувных иглобрюхов; ведущий едва успевает тараторить комментарии, то и дело ахая-охая и восторженно восклицая – выстрел разлетается изумрудным облаком прямо у Муалани под ногами, сбивая ее с доски и отшвыривая назад, но девушка группируется, кувыркается и вскакивает обратно на «Акулку», в ту же секунду срываясь с места и мчась к летающему вокруг нее, уцепившись крюком ей за ногу, противнику, проносится мимо раз – на парне вспыхивает голубая печать-рыбка, – два, три – и на четвертый раз, швырнув иглобрюха Киничу в голову для отвлечения внимания, подлетает на доске и, выписав сальто, врезается растерявшемуся на долю секунды охотнику в спину, тут же уносясь на другой край арены, пока юношу по макушке бьет небесной карой заряд гидро. Ей вдогонку мчатся клубы зеленого пламени и вырвавшийся из них Кинич; клинок отбивает и разрубает летящих в него иглобрюхов, «Акулка» уносит хозяйку из-под прицельного огня, Ахав хохочет и ревет в небе, плюясь грохочущими залпами, и июльское солнце нещадно палит и слепит, задорно и заразительно радостно искрясь на брызгах и пикселях – губы так и растягиваются в предвкушающий оскал, и женщина щурится, жадно ловя каждый взмах клеймора и каждый рывок на доске. Противники мечутся как маятники в противофазе – друг к другу и друг от друга, снова друг к другу и снова прочь, сойтись-разойтись, сойтись-разойтись, не давая попасть по себе из драконьей пушки-браслета и не подставляясь под чужую руку и доску, чтобы не заклеймили – и в один момент выстрел вплотную все-таки попадает Муалани по ногам, и она слетает с «Акулки» и не грохается прямо на спину только благодаря тому, что вцепляется локоть и плечо по инерции влетевшего в нее Кинича – охотник оступается, рефлекторно хватает противницу под лопатки и заваливается вперед, но удерживается и не падает – и оглушающе долгую секунду они стоят вот так, словно пара танцоров, и Мавуика бы душу продала за то, чтобы увидеть лицо Малипо в этот момент – но Кинич отмирает и тянется перехватить Умоджу, занося ногу, чтобы подбить ее под щиколотку и уронить – «Акулка» влетает ему ровно в спину и взрывается всеми цветами радуги на весь Стадион. Мавуика вскидывается, подавшись вперед. ...через две долгих, долгих немых секунды, на которые Стадион замирает, задерживая дыхание, брызги и разноцветные вспышки Ночного Духа растворяются в воздухе. Оседает облако пыли. Кинич и Муалани лежат неподвижно на земле. Тут же сориентировавшийся ведущий выбегает на арену, подняв руку, и объявляет, что как только он досчитает до пяти, бой будет признан закончившимся в ничью, и Мавуика, прижав к груди полурасслабленный кулак, принимается загибать пальцы под громогласный счет, одними губами повторяя за ним: раз – если они оба не встанут, то завтра будет устроен еще один бой, – два – если и тот бой закончится ничьей, нужно будет организовывать голосование (собрать всех на Стадионе и раздать голубые и зеленые флажки? Нет, бред какой-то; выделить две или три недели и поручить вождям собрать голоса со своих соплеменников и сообщить результаты ей?) – три – а если и тогда будет ровно половина на половину? Будут вдвоем править? Пару раз такое было, если Мавуика не запамятовала, и Муалани с Киничем не разлей вода и оба хорошие люди, бойня за власть не начнется, – четыре – а скорее всего, ничего после второго боя не произойдет, потому что Кинич просто откажется от трона, даже если победит, не в его характере править целой страной – человеческий бутерброд вдруг шевелится, и Муалани с громким – охрипший голос разносится в звенящей тишине – натужным кряхтением спихивает с себя бессознательное тело охотника и, измученно жмурясь на слепящее солнце и дыша через рот, приподнимает руку с оттопыренным большим пальцем. Тут же, впрочем, роняет ее на живот, но это уже не играет никакой роли. Амфитеатр взрывается ликующим ревом, свистом, выкриками – вождь Амина, забыв про подобающее статусу поведение, подпрыгивает на месте и налетает с объятиями на стоящего подле старейшину, и тот с хохотом подхватывает ее, и Паймон стискивает Люмин, вереща на ультразвуковой частоте, и родители чемпионки кричат ей с трибун что-то на мецтли, сложив ладони рупором, – и Мавуика с облегченным выдохом откидывается обратно на спинку трона, с гордостью и одобрением улыбаясь сощурившейся на нее Умодже; ведущий подскакивает к девушке и помогает ей подняться, поддерживая ее под руки, пока она пытается собрать ноги и мысли в кучку, Кинич шевелится, приходя в сознание, и мужчина тут же ныряет между финалистами и что-то неслышно спрашивает у охотника, осторожно дотронувшись ладонью до чужих лопаток, потом кивает и помогает опереться на себя – и когда они встают втроем и ведущий с торжествующим возгласом поднимает руку победившей Муалани, Стадион грохочет вторым залпом криков, визга, гомона и хлопков, и нестройное многоголосье стремительно сливается в единогласное скандирование имени победительницы, пока девушка в шоке и нарастающей эйфории скалится от уха до уха, сверкая белоснежными зубами, и машет всем вокруг. Мавуика улыбается ей, щурясь от расплавленного солнца, растекающегося по Стадиону и брызжущего в глаза, поднимается на ноги и спрыгивает с трона прямиком на арену – восторженно клокочущее по венам пиро амортизирует удар и искрит на коже, словно прощально смеясь скоро бывшей хозяйке; женщина встает со свободной стороны Муалани и поднимает ее вторую руку, и Умоджа хохочет беззвучно, дрожа всем телом от наконец нагоняющего ее измождения, и Стадион скандирует ее имя, и сердце колотится ему в ритм – и незаметно от самой богини натянувшаяся внутри струнка расслабляется мягким выдохом, не лопаясь, и небывалое облегчение теплой-теплой водой скатывается по плечам и спине – больше не придется провожать бойцов на Войны Ночных Дозорных и ждать, задержав дыхание, их возвращения, гадая в изводящей беспомощности, вернется ли хоть кто-то на этот раз, больше не придется лезть в разверстую гнилую, заросшую Порчей пасть Царства Ночи за мертвецами, ища путь назад по далекому эху Оды Воскресения, больше не придется видеть, как овдовевшая, осиротевшая родня не возвратившихся дозорных год за годом приходит на Паломничество и смотрит на Священное Пламя – кто жадно, кто с ненавистью, кто с горьким смирением, а кто – самое страшное – с детской торжественностью и предвкушением стать следующим; и Стадион больше не запоет панихиду по погибшим отрядам, и небо больше не затянет масляная фиолетовая чернота, и выжившим больше не придется строить стелы погибшим, усыпая каменные ступени лавовыми бархатцами – больше ничего не будет. Какое счастье. Когда Стадион чуть-чуть успокаивается и замолкает выжидательно, Мавуика берет слово. Говорит она недолго – сначала она официально поздравляет Муалани с победой, благодарит всех участников и просит оставшихся трех призеров выйти на арену; пока те пробираются по зрительским рядам вниз, она сообщает, что торжественная передача Пиро Гнозиса назначена на девять часов вечера и пройдет у башни-мемориала к югу от Стадиона, а сразу после будет торжественный пир, быть всем, она по головам пересчитает – Муалани под боком хихикает, а Кинич кивает с полнейшей серьезностью, будто вправду готовый помогать бывшему и будущему Архонтам проверять посещаемость мероприятия; и когда пятерка победителей выстраивается за ней в шеренгу, она раскрывает руки – чествуйте новых героев! Чествуйте их, сильнейших детей Натлана! Чествуйте их, первых из нас, кому больше никогда не придется выходить в Дозор! Чествуйте наш новый мир! И, глядя на радостно грохочущий в третий раз Стадион, Мавуика чуть кривит уголок губ от того, как под ребром колется тонкой иголочкой сожаление – ах, если бы только она могла передать власть по всем правилам, сразившись с Муалани за гнозис лично, нынешний Архонт против будущего; порой случалось, что претендент на трон не выходил победителем, и тогда Архонт не менялся – но сейчас женщине и без всякого сражения понятно, что Умоджу она не победит. Не в той она форме. А сражаться не в полную силу – все равно что над своим противником насмехаться, и Мавуика слишком свою героиню уважает, чтобы так с ней поступить. Значит, не в этот раз. Затихает ликующий рев Стадиона, и Мавуика объявляет конец соревнований; толпа на амфитеатре приходит в движение, растекается нестройными потоками по выходам, и разговоры журчат неразборчиво со всех сторон. Ведущий, отсалютовав победителям и кратко поклонившись Архонту, уходит восвояси, после чего Муалани, внутренне отсчитав сколько-то секунд ради приличия, снова набрасывается на людей с объятиями, перепрыгивая с одного бойца на другого, крепко жмет руку Рилай, восторженно расхваливает девушку-скульптора, которая сама, кажется, до сих пор не осознала, что впервые в жизни заняла одно из первых пяти мест Паломничества, еще раз берет клятву с рестлера, что тот точно-точно придет на источники так скоро, как сможет, а потом решает не мелочиться и стребывает со всех четверых призеров обещание прийти в гости и отпраздновать первое в истории мирное Паломничество, и вообще, Рилай, ты когда последний раз Сапфо видела, а? Вот и она о том же! Кинич, иди ищи ее, она на ваши плоскогорья усвистала и до сих пор не вернулась, надо устроить воссоединение блудных подруг! И только Малипо успевает односложно согласиться на неоплачиваемую работу по поиску человека, а Мавуика – заработать от Муалани торопливое виноватое объяснение, что госпожа Архонт, я бы вас первым делом на источники купаться позвала, но тут июль на дворе, и у нас духота страшная стоит, вы там просто сваритесь, а вам сейчас перегрев противопоказан, на что женщина успокаивающе похлопывает ее по плечу и кивает: я даже не думала обижаться, Муалани, я все понимаю, – как воздух прорезает звонкий окрик, и богиня оборачивается на звук своего имени. Примчавшаяся к ним шестерым Паймон едва не врезается в Мавуику лицом, тормозя буквально в считанных дециметрах, и тычет пальцем себе за спину, а у самой глаза по пять моры – Мавуика, там! Там тебя надо! Срочно!!! И Муалани тоже!!! Идемте скорее!!! За спиной Паймон у стены Стадиона маячат Люмин, Ситлали и- ...сердце пропускает удар. Мавуика отрывисто кивает, коротко – скомкано, если быть совсем честными, – прощается с остальными и спешит за феечкой, и Муалани бежит за ними, шлепая сандалиями по земле. Когда они добегают до оставшейся троицы, стоящий между Путешественницей и шаманкой мальчишка лет двенадцати-тринадцати – ручки сцеплены за спиной, качается с пятки на носок, прямо образец послушания, – весело улыбается женщине от уха до уха, и золотое солнце переливается лавой в сощуренный алых глазах. – Привет, – без всякого чувства вины жмет плечами Шбаланке, – хорошо я спрятался, скажи? *** – ...потом, после того, как госпожа тренер меня наконец-то отпустила восвояси, я пошел охладиться перед соревнованиями в речке, той, что течет по дну расщелины, но, как назло, едва я разыскал хоть одно место, где мне вода была не по пояс, как мне тут же свело ногу, и я чуть не утопил ребенка! – Шбаланке взволнованно размахивает руками, наматывая круги по Палате Советников вокруг чаши Священного Пламени, пляшущего живее и веселее прежнего, – я спасся только милостью доброй госпожи, промчавшейся мимо на доске и выхватившей меня из воды прежде, чем я захлебнулся и пошел ко дну, за что я ей по гроб жизни благодарен. – Да ладно вам, – смущенно дергает плечом Муалани, а сама лыбится ярче тысячи звезд, довольная-довольная от похвалы самого Первого Солнца, – нам всем повезло, что я разминалась с доской ровно там, где вы решили тонуть! И я бы любого так спасла! – Верю, – важно кивает мальчишка, – ваша Вайоб не назвала бы тебя героиней от Народа Родников, не будь в тебе доброты спасать каждого встречного-поперечного. Умоджа смеется и растирает загорелую шею. Шбаланке продолжает пересказывать свои злоключения: стоило ему вылезти из воды, как к нему пристали детеныши юмказавров, унюхавшие, должно быть, его необычную ауру, но не понявшие, что именно они почуяли, отчего парнишка чуть было не опоздал к началу соревнований – спас его Кинич, спустившийся тогда в каньон, чтобы позвать заигравшуюся в воде Муалани, и попутно забравший облепленного юмказаврятами Шбаланке – означенные юмказаврята маневра не оценили и с обиженным скулежом попытались догнать прыжками по воздуху наглого охотника, забравшего у них такую диковинку, но отступили, когда раскрывшаяся в опасной близости от людей флогистоновая платформа ударила Ахава по лицу, и дракон разразился визгливой гневной тирадой, обещая проклясть роды несчастных детенышей до седьмого колена – ну и голос у него, смеется Первое Солнце, не держи меня тогда Кинич, я бы и сам с места на сто метров отпрыгнул, лишь бы мне в уши перестали верещать. Все присутствующие на этих словах переглядываются, и если Мавуика и Ситлали еще пытаются держать лицо то ли из вежливости, то ли из остаточного благоговения перед Шбаланке и рожденного этим нежелания кривляться, то Люмин, Паймон и Муалани синхронно поджимают губы в кислой понимающей улыбке и сдавленно посмеиваются, увидев одинаковую реакцию друг дружки. – А где вы были на втором этапе? – наконец задает интересующий всех вопрос феечка, – Паймон во все глаза смотрела, ни одного боя не пропустила, но вас так и не увидела! – Кстати, да! – поддерживает взволнованно Умоджа, – я вас тоже среди участников не помню! Такие глаза, как у вас, я бы точно не пропустила! – О-о! – тянет, расплывшись в заговорщицком оскале, Первое Солнце, и его слушательницы все чуть подаются вперед, навостряя уши, – причина моего отсутствия тривиальна до невозможности и оттого стократ удивительнее! Все дело в том, что... Он неторопливо, смакуя каждую секунду представления, оглядывает свою аудиторию, задерживаясь по полсекунды взглядом на Муалани, потом на Паймон и Люмин, потом на Ситлали и наконец останавливаясь на Мавуике, жадно ловящей каждое его слово, – и затем... – ...я не прошел первый этап. Подъем на скалу меня одолел. И жмет плечами с толикой вины, мол, ну, простите грешного, с кем не бывает. Мавуика моргает. Что?.. – Чего?! – восклик Паймон, аж сжавшей кулачки и вылупившейся на беззаботно улыбающегося бывшего Пиро Архонта как на воскресшего Госойтота, вторит мыслям женщины; Люмин подозрительно-недоверчиво-непонимающе щурится на мальчишку и по-птичьи склоняет голову к плечу, – ты- вы же Шбаланке!!! Что значит «не прошел»?! – Ровно то, что я сказал! – в якобы беспомощности разводит руками парнишка, а у самого солнце искрит лукавым весельем в глазах, – я не смог залезть на скалу. – Там же три обходных пути минимум было! – всплескивает руками вытаращившаяся в шоке Муалани и принимается загибать пальцы, – справа по духовным путям можно было пролететь, как я сделала, еще правее – вот эти... штуки, которые как призрачные образы, их иктомизавры и Повелители Ночного Ветра воплощать умеют – вот там можно было прицепиться к Повелителям, когда они батут сделают, и подняться, а слева был достаточно широкий серпантин, по которому можно было добежать! А еще у подножья был гейзер для кукузавров, так что вообще четыре пути! Как?! Шбаланке вновь жмет плечами, крякнув. – Я пошел как раз по самому левому пути, – принимается объяснять он, – и я даже добрался до вершины! Но только я остановился, чтобы продышаться, прежде чем бежать дальше, как мое тело предало меня, и у меня настолько сильно закружилась голова, что мне пришлось лечь прямо там и полежать несколько минут, пока меня не отпустило. Ясное дело, все участники уже сто раз успели умчаться дальше по полосе препятствий, прежде чем я пришел в себя. Я дошел до финиша, конечно же! Я не сдался! Но это не отменяет того факта, что я безнадежно продул. – Сосуды у мальчонки, видать, никакущие, – цокает языком Ситлали и сердито упирает руки в бока – все, внутренне посмеивается Мавуика, в подруге проснулась великая шаманка, а великой шаманке, вспомнившей, что по долгу службы она еще и врачевательница, даже первый Пиро Архонт ни по чем, – и кости, поди, тоже, а вы с Иансан загоняли бедолагу, когда Паломничество еще даже не началось – чудо, что его никакой удар не хватил! Не велите казнить, владыка Шбаланке, но вы зачем в дитенка-то воплотились? Ладно, вы не рассчитали, что он вас всяко слабее будет – но если бы его от вашего духа и души просто разорвало? Такую силу не каждый воин выдержит, а тут дитя малое! Шбаланке аж выпрямляется по струнке от такого напора, как дозорный-новобранец перед командиром. – Мне аж на секунду Оч-Кан привиделся, – нервно посмеивается Первое Солнце, – он мне тоже весь вечер вчера талдычил – одумайся, Шбаланке, возьми кого-нибудь посильнее, летучего наездника хотя бы, или кого-нибудь из Удела Благодатных Земель. Прям вашими словами, госпожа великая шаманка. Я уж было грешным делом решил, что он за мной увязался. – Чур меня! – крупно вздрагивает, резко сдувшись, Ситлали и осеняет себя защитным знаменем, –только сосудом для полудраконьей души мне сделаться не хватало! Не надо мне такого добра, я свой век до конца дожить хочу. Парнишка тепло фырчит. – Владыка Шбаланке, – наконец берет слово, дождавшись небольшой паузы в разговоре, Мавуика, и первый Кионгози тут же переводит на нее взгляд, заинтересованно вскинув брови, – так все же – для чего вы пришли? Она задала ему этот вопрос сразу же, как их дружная компания скрылась от внешнего мира за дверьми Палаты Советников. Шбаланке тогда промолчал, лукаво сощурившись, и отвернулся на Священное Пламя, и то, будто почувствовав – а может, и не будто – Первое Возлюбленное Солнце рядом с собой, взметнулось столпом, брызнуло снопами золотых искр во все стороны, заплясало, разноцветное, радостно красуясь перед возвратившимся владыкой, как ребенок перед родителем, и первый Кионгози улыбнулся ему широко-широко в ответ, но в его прищуре Мавуика прочитала невесомую светлую тоску – так выросшие дети смотрят на родительский дом, приезжая в гости: как бы здесь их ни ждали и ни любили, здесь нельзя остаться. Но тогда Шбаланке ничего не сказал; беззвучно выдохнув, он развернулся к девчонкам, просияв – ни следа тоски не отразилось на лице, – и принялся заливаться соловьем о своем тяжелом пути до Стадиона, начавшемся на рассвете с того, что Шбаланке споткнулся об воздух, не пройдя от постели и пяти шагов: ножки маленькие, а у меня шаг широкий, рассмеялся сам над собой первый Пиро Архонт, вот и чуть было не растянулся в продольный шпагат с непривычки. ...Шбаланке улыбается ей мягко. – Не бойся, Мавуика. Я не пришел никого судить, – фырчит он, качая головой, и женщина беззвучно выдыхает в облегчении, – я всего лишь выиграл пари. – Пари? – удивленно переспрашивает Паймон. Муалани и Люмин осторожно, как кошки к чему-то незнакомому, подходят на пару шагов ближе. – Пари, – повторяет Первое Солнце, – когда я сторговался с Роновой на правила Натлана – Оду Воскресения, Паломничество Возвращения Священного Пламени, всю нашу систему становления Пиро Архонтом – я еще заключил с ней пари: если Натлан победит Бездну, то мне будет разрешено вернуться в мир живых ровно на один день, от рассвета до заката, чтобы посмотреть, как живут мои соотечественники из будущего. Так что не беспокойтесь за Маусау, чье тело я занял! Я верну его в целости и сохранности, как только сядет солнце. А все события сегодняшнего дня он запомнит, как очень-очень хороший сон, где он был сильным и ловким и на своих двоих прошел всю полосу препятствий Паломничества и встретил множество замечательных людей. Последнее очень радует, отмечает про себя Мавуика – не хватало еще, чтобы ребенок пострадал только потому, что его втянули в божественные обещания против воли, – но... – Только до заката?.. – расстроенно хмурится, приложив ладонь к сердцу, Муалани, – это же всего ничего! За день нельзя посмотреть весь Натлан, я это как опытный экскурсовод говорю! За день даже одно племя полностью посмотреть нельзя! А сейчас уже за полдень! Что же вы молчали, владыка Шбаланке?! Так, так, сейчас придумаем, куда можно за оставшиеся часы сходить – у нас есть пламецикл и моя доска, так что мы не пешком, это уже хорошо, радиус больше – до стелы доехать успеем, да, еще можно к Повелителям Ночного Ветра смотаться и на граффити посмотреть, там таки-ие граффити есть, владыка Шбаланке, там – там граффити ворона моргающее на скале! Хотите, покажу? Если выдвинемся сейчас, то успеем достопримечательности одного племени хотя бы объехать! Можем до Храма Предков добраться, можем до Летающих Островов, Ханан Пача – как раз будете моей первой в жизни экскурсией туда, я еще никого на Острова не водила, туда только-только дорога появилась – по легенде, именно там Мудрец Украденного Пламени научил людей пользоваться флогистоном! И там растут деревья, которые нигде больше в Натлане не встречаются! – а еще можем граффити съездить посмотреть, нам бабушк- Ситлали столько всего про них рассказать сможет, а еще можем- – Муалани, Муалани, не суетись ты так ради меня! – смеется, качая головой, Шбаланке и берет Муалани за руку для пущего эффекта – девушка, успевшая уйти в свои мысли, словно каноэ в водоворот, дергается, как ошпаренная, смотрит оторопело на Шбаланке, на руку, снова на Шбаланке и с виновато сведенными бровями опускает напряженные плечи, – я ведь уже посмотрел весь Натлан. – Вы что, телепортироваться, как Люми, умеете? – непонимающе моргает Паймон. Первое Солнце только смеется глухо – и поднимает глаза на Мавуику, будто чего-то от нее ожидая. В первую секунду богиня теряется, хоть и старается держать лицо – что от нее хотят? Она должна знать, как именно Шбаланке мог осмотреть весь Натлан за одно утро, до того, как пришел на Паломничество? Если верить свиткам, первый Кионгози отличался нечеловеческой силой, ловкостью и выносливостью, это да, он мог перемахивать одним прыжком через горы, переплывать бурные реки и биться дни и ночи напролет без устали, но то было его собственное тело, а сейчас-то от Шбаланке здесь только душа! Тело принадлежит Маусау! К тому же, первый Пиро Архонт сам буквально только что рассказывал, как детское тело не выдержало подъема на гору во время первого этапа Паломничества, так что оббежать всю их нацию за жалкие часы между рассветом и началом соревнований он совершенно никак не мог, но как тогда- ...ну конечно. Мавуике хочется рассмеяться от собственной недогадливости, но она только вздыхает, улыбаясь просиявшему – сообразила, молодец! – Первому Солнцу. – Мы на Стадионе Священного Пламени во время Паломничества, – раскрывает ответ на загадку богиня, и ее подруги тянут вразнобой «а-а» с разными интонациями осознания, – здесь собрались все натланцы, какие только бывают – все шесть племен и их заврианы, дети, взрослые и старики, стража и торговцы, шаманы, охотники, путешественники, вожди и советники. – И даже фатуйцы, – поддакивает с усмешкой Люмин, – самая репрезентативная выборка населения Натлана, которая только может быть, помимо разве что Натлана целиком. Шбаланке с самым довольным видом отшагивает чуть назад, отпустив Муалани, раскидывает руки, словно стремясь показать на все вокруг себя разом, и кивает. – Сегодня здесь весь Натлан, – подтверждает он, – мне не нужно было оббегать всю нашу землю, чтобы посмотреть, как вы живете – хватило обойти весь Стадион. – И... как вам наш Натлан? – спрашивает Мавуика, и тревога снова стягивает нутро и скручивает в жгут вверху живота. А если ему не понравилось? А если Шбаланке скажет, что они размякли, ослабли, растеряли боевой дух и заветы предков? Или что застряли в прошлом? Или что недостаточно чтят героев старины? Умом женщина понимает, что нет, Шбаланке такого не скажет – Шбаланке, как она разглядела за недолгое время их общения, совершенно не такой серьезный и важный, каким его рисуют свитки, он забавный, обожает внимание, отличный рассказчик и, как бы святотатственно это ни звучало, немного похож на нее, а похожий на нее человек ни за что не скажет, что Натлан размяк, зная, через что они все прошли, – умом она все понимает, но волнение все равно сжимает затупившиеся зубы на ребрах и тянет-тянет со злым упорством: что если, что если – но Шбаланке только улыбается от уха до уха, и в его взгляде нет ни капли осуждения. – Я о такой жизни смел лишь мечтать, – неожиданно мягко признается он, и натянувшийся внутри болезненный клубок расплетается от тепла в чужом голосе, – никаких междоусобиц, никакой межплеменной неприязни, никаких жертвоприношений – я не увидел ни единого окровавленного алтаря на всем Стадионе! От этих стен не несет кровью. Ни человеческой, ни заврианьей. В мое время нам такой мир едва ли снился. Парнишка отходит к чаше с пламенем, замолкая. Никто не решается прервать повисшую тишину, и Мавуика подсознательно даже дышать старается так тихо, как только может, глядя неотрывно на то, как Первое Солнце с возвратившейся светлой скорбью глядит на пламя, а затем – на отражения бликов на лицах его собеседниц. – Я, признаться, по-белому завидую вам, – посмеивается Шбаланке глухо и опускает взгляд в пол, – ваше поколение выложило последние камни замка, который мы все строили две тысячи лет, и вам, в отличие от нас, доведется в нем жить. – Нам еще предстоит достроить откидной мост и разбить сады, – отвечает ему богиня, – и не дать никому разрушить наш достроенный дом – но мы справимся с этим, владыка Шбаланке. Жертвы и труды всех натланцев до нас не пойдут прахом. Я обещаю. Ситлали и Муалани, не сговариваясь, прикладывают ладони к сердцу и коротко кивают, бессловесно клянясь в том же самом. Люмин с нечитаемым лицом медленно кивает следом. Им еще столько предстоит сделать, и Мавуике ужасно совестно взваливать на плечи Муалани столько бед – совсем недавно Орден Бездны наконец-то (как же сюрреалистично и жестоко звучит это «наконец-то») напал на Натлан, и пусть в тот раз это оказался всего лишь отвлекающий маневр и никто не погиб, никто не может сказать, не пойдет ли он в следующий раз на них с настоящей войной, и Ситлали встревоженно шептала ей о том, что по ветру вот-вот полетит пепел, и рано или поздно Царица придет за Пиро Гнозисом, и загремят канонады последней схватки человечества и небес – Семеро, если бы только Мавуика могла забрать эти беды на себя, сама с ними разобраться, у нее-то есть опыт руководства целой нацией во время войны, она знает, что делать и как – но – выдох. Есть долг правителя, и есть долг родителя, и оба их в руках одной не унести. Натлан ей есть, кому доверить. Дочь – нет. Муалани умелая, деятельная и активная, и Натлан ее обожает. У нее есть верные друзья, а ее физическая сила сравнима только с ее силой духа, и год назад эта девчушка первая вызвалась рвануть в зараженное насмерть Царство Ночи за потерянной в нем Качиной. И к тому же, Мавуика сама сказала, что она не оставит Натлан – она все еще его дитя, его воин и защитница, просто теперь не правительница. Муалани есть, на кого опереться. Она справится. – Да что ж вы все заладили – владыка да владыка, – в притворном недовольстве бурчит на них, уперев руки в бока, мальчишка, и торжественность ситуации тут же развеивается, как дымок на ветру, – я, конечно, Натлан объединил, Шиукоатля победил и вообще красавец-богатырь, тут спору нет, но не я ж один такой молодец! Вон, Мавуика и Люмин Госойтота убили! Чего ж вы их владычицами не зовете тогда? Или вон, Муалани! Архонт? Почти. Выдающаяся героиня? Несомненно! Вот ее тоже владычицей зовите, а то что за вселенская несправедливость. Ситлали порывается что-то сказать, но Мавуику от попытки представить, как ее бы звали «владычицей», крупно передергивает, и заметившая это шаманка прерывается на полуслове и хрюкает в кулак, а Люмин понимающе-согласно кивает с шутливым отвращением на лице, показательно кривясь; Муалани с выражением священного ужаса втягивает голову в плечи и отчаянно ею мотает, бубня что-то под нос про то, что если кто-то назовет ее «владычицей», она сиганет в ближайшую реку и усвистит прочь на доске. – Ничего вы не понимаете в титулах! – скрещивает ручки на груди Паймон, важно задрав нос, – вот если бы Паймон кто-то назвал владычицей, она бы приняла это с подобающей честью! Вас сам владыка Шбаланке называет равными себе! Гордились бы! – Паймон, владычица медового мяса с морковкой, вседержительница таверн Тейвата, – фырчит на нее Путешественница. Феечка было задирает нос еще выше, едва не светясь от гордости, но секунду спустя до нее доходит, что коварные личности звездной наружности над ней нещадно издеваются, и, позабыв и про правила приличия, и про Шбаланке в нескольких метрах от себя, девочка с боевым визгом топочет по воздуху и кидается заливисто хихикающей Люмин на голову с намерением самым кровожадным образом распотрошить ее волосы. Шбаланке, впрочем, на происходящее смертоубийство только развеселенно щурится. Потом он приоткрывает рот, собираясь что-то сказать, задерживается глазами на Мавуике, и женщина, поймав чужой взгляд, вопросительно мычит, внутренне подбираясь – он хотел что-то сказать именно ей? Что именно? За победу он их всех уже поблагодарил, и больше ничего богине в голову в качестве тем для разговора не прихо- подождите, неужели он хотел ей передать, что- взгляд Шбаланке соскальзывает на девчонок – на Муалани, сквозь смех пытающуюся снять разъяренную Паймон с Люмин, на саму Тумайни, ляпнувшую что-то полушепотом, отчего феечка взъедается на нее с новой силой, на Ситлали, поглядывающую то на троицу, то на Архонтов контроля ситуации ради, – и парнишка закрывает рот, сам себе легонько покачав головой. Мавуика настороженно хмурится. Шбаланке ей, заговорщицки ухмыльнувшись, подмигивает. Нет, он определенно что-то задумал. – Добрые госпожи! – окликает он заигравшихся девчонок прежде, чем женщина успевает придумать хотя бы пять вариантов того, что за идея возникла у древнего героя в голове. Муалани, Паймон и Люмин моментально замирают в немой сцене, после чего шустро расплетаются из образовавшегося клубка и встают в ряд, с самым послушным видом уставляясь на Первое Солнце, – на самом деле, я должен вам признаться: я вернулся в мир живых не только ради того, чтобы повидать родину. У меня имеется корыстный интерес, сиречь просьба. – Слушаем, – тут же навостряет уши Ситлали. Шбаланке молча окидывает собравшихся взглядом, дожидаясь, пока всеобщее внимание не окажется прикованным к нему, после чего выдерживает еще одну короткую драматическую паузу и лишь после этого продолжает: – Хоть мне и довелось поучаствовать в Паломничестве, бой, на который я надеялся, так и не случился. Превеликое упущение, но, к несчастью, неизбежное – человеческое тело неидеально и ограничено и может подвести даже величайшего воина с сильнейшим боевым духом на свете. Но! – и тут он заговорщицки косит глаза на шаманку, вскинув брови, на что девушка озадаченно щурится – а через полсекунды понимающе ахает, бросает взгляд на Мавуику и сама расплывается в предвкушающей улыбке, оставляя женщину судорожно гадать, на какую авантюру ее подруга согласилась в этот раз прямо у нее под носом, – арены существуют не только физические. Есть одно такое место, где сами души могут сразиться друг с другом, не скованные плотью – и я могу вас туда провести. Но мне понадобится помощь госпожи великой шаманки. – Ни слова боле, владыка Шбаланке, – моментально соглашается Ситлали и тут же чертыхается себе под нос на миктланском, когда парнишка шутливо куксится на соскользнувший с языка титул, – Шбаланке. Шбаланке. Не владыка. – Заставлю вас всех, как Оч-Кана, меня «Ланке» называть, попляшете у меня, – весело бурчит Первое Солнце, – тогда, если ни у кого нет дел более срочных и важных, чем потакать капризам старого героя... Он снова окидывает всех долгим пристальным взором – Мавуика отрицательно качает головой, Ситлали тоже, Люмин с Паймон повторяют за ними и Муалани присоединяется следом, шепча – мы же натланцы, что вообще может быть важнее, чем помочь самому вла- Шбаланке, – мальчишка только фырчит, не обижаясь, – и довольно хлопает в ладоши. – Тогда – вперед! *** Когда их, не считая оставшейся целиком в материальном мире Ситлали, переносит в духовное пространство, лицо обдает до боли знакомый жар. Мавуика открывает глаза. – Что это за место?.. – в благоговении шепчет, озираясь, Паймон; Люмин и Муалани оглядываются сторонам с тем же тихим восторгом на лице, и Умоджа берет Путешественницу за руку и легонько тянет, тыча пальцем в громадную башню впереди, закрывшую собой половину неба. – Храм Духа, – негромко поясняет, уставившись туда же, Мавуика, – место, в котором с души снимаются все ограничения ее тела. Здесь каждый силен настолько, насколько силен его дух. С сумеречного сине-сливового неба на нее смотрит, покачивая раскинутыми во все стороны протуберанцами расплавленного золота, ее родное солнце. Женщина втягивает приоткрытым ртом горячий воздух, кладет ладонь на диафрагму и невольно дергается, когда на месте ставшего уже привычным живота не обнаруживает ничего; испуг ошпаривает спину и сдавливает грудь, но полсекунды спустя разум оттаскивает его обратно вглубь, как кошка уносит котенка за шкирку: Ситлали предупреждала ее, что у духовного тела беременности не будет, и чуть ли не своим именем и душой поклялась, что физическое тело и ребенок от этого никак не пострадают. Все хорошо. Все под контролем. Все одно непривычно. Ни с того ни с сего потерявшее свою ношу тело ощущается на глубинном уровне неправильно. Все хорошо, медленно выдыхает Мавуика, расслабляя руки и нахмурившиеся в волнении брови. Все хорошо. Все под контролем. Если хоть что-то пойдет не так, Ситлали почувствует и выдернет их всех отсюда – Шбаланке разрешил. – Храм Духа, он самый! – с гордостью подтверждает внезапный мужской голос, – ну что, Мавуика, каков вердикт – похож на твой или не очень? Богиня, вынырнув из транса, оборачивается на звук – и с удивлением, точь-в-точь как то, что написано на вытянувшихся лицах ее подруг, уставляется на выходящего из-за их компании молодого мужчину на пол-головы выше нее ростом. Багровые лучи извечно закатного солнца переливаются на алых одеждах и полыхают на золоте бесчисленных украшений, пламенной каймой очерчивают растрепанные огненно-рыжие волосы, и пыльно-красные, как натланская земля, узоры на крепком теле тускло светятся изнутри, будто вот-вот готовые вспыхнуть радугой Благословения Ночного Духа. Первое Солнце выходит под аккомпанемент всеобщего ошарашенного молчания и встает перед ними, театрально раскинув руки с по-детски яркой улыбкой во все тридцать два. – Прошу любить и жаловать: Шбаланке! – снова представляется он им и щурится смешливо, купаясь в их восторженном ошалении, – прошу прощения, что не предупредил заранее, какой я красивый. И Мавуика хрюкает смешливо, не сдержавшись. – Само солнце меркнет по сравнению с вашим великолепием, владыка Шбаланке, – улыбается она ему, и мужчина – то ли от очередного «владыка» (на этот раз, справедливости ради, сказанного совершенно намеренно), то ли от полнейшего неуважения к его бывшеархонтской героической персоне – в нарочитом возмущении упирает руки в бока. Краем глаза женщина различает, как Паймон таращится на Шбаланке, на нее, снова на Шбаланке, снова на нее, а потом Люмин фырчит и сочувственно похлопывает феечку по спине, шепча успокаивающе: нет, не перерождение, не бойся. Одно и то же перерождение в двух местах разом существовать не может. Муалани озадаченно бурчит себе под нос, что она в этом вот-вот разуверится. Шбаланке многозначительно прочищает горло. – Как Мавуика и сказала, это Храм Духа, – он раскидывает руки, показывая на арену из красного камня, зависшую в пурпурно-синей послезакатной пустоте, – он есть у всех, у кого есть душа, потому что является... как бы сказать-то попроще, а то я ж не шаман, пущусь в объяснения, навру с три короба, и потом меня госпожа Ситлали свитком по хребту огреет... Он снова упирает руки в бока и быстро поцокивает языком. – А! Во! – вскидывает руку с важно поднятым пальцем мужчина, – если совсем просто: Храм Духа – это пространство души. Сейчас мы в пространстве моей души, и здесь могут находиться без вреда только Солнце – сиречь я – и те, кого оно благословило: Закатное Солнце, – он показывает пальцем на Мавуику, – Рассветное Солнце, – на Муалани, – и Благословленная-Один с Благословленной-Два! – Мы благословлены самим Солнцем! – восторженно ахает, даже не обратив внимание на свое второе место, Паймон и прижимает к груди кулачки. – Конечно! – тепло скалится им Шбаланке, – вы – надежда Натлана и наши самые дорогие подруги. Поэтому я и пригласил вас сюда – чтобы вы стали свидетельницами поединка и его судьями вместе со мной. -так, секунду – вместе? Погодите, но разве – – Вместе?! – одновременно переспрашивают у него Муалани, Люмин и Мавуика. – Вместе, – кивает, как ни в чем не бывало, Шбаланке, будто его предложение есть что-то само собой разумеющееся, пока девушки таращатся на него в глубочайшем непонимании происходящего, – Мавуика, только не говори мне, что ты забыла, что передача власти от действующего Архонта к претенденту происходит по результатам не Паломничества, а дуэли чемпионов?! Неужели ты хотела отдать гнозис Муалани без боя? Муалани, а ты собиралась ей разрешить подобное святотатство?! Как так! Я старался, с Роновой сторговывался, правила придумывал, а вы! Никакого уважения к предкам и традициям! Ужас! – Но- – Но вы же- Мавуика с Муалани одновременно замолкают, переглядываются растерянно, снова смотрят на Шбаланке – в животе скручивается холодным жгутом тревога, что они его все-таки всерьез обидели тем, что не соблюли традиции – но Мавуика думала, что Первое Солнце привел их сюда, чтобы самому помериться силами с одной из них, и женщина полагала, что этой счастливицей окажется Муалани как новый Пиро Архонт, ведь у них, натланцев, жажда соревнований в крови, и никакой герой не откажется от славного дружеского боя – она бы не отказалась, а раз Храм Духа Шбаланке один в один копия ее собственного, то и души у них похожие, а значит, он бы точно хотел посмотреть, на что способно нынешнее поколение натланцев, разве не так? ...но Шбаланке расплывается в улыбке от уха до уха и тепло качает головой. – Но я же что? – щурится он на них по-доброму, – владыка Шбаланке, Первое Солнце, Возлюбленное Солнце? Победитель драконов, великий герой Натлана и первый его Пиро Архонт, создатель его правил, Паломничества, Оды Воскресения и передачи власти Пиро Архонтов от победителя к победителю? Да, я все вышеперечисленное. Спору нет. Но ты, Муалани – ты Муалани Умоджа, героиня Натлана, Народа Родников и Качины лично, лучший экскурсовод Натлана, Рассветное Солнце и первый Пиро Архонт нового мирного времени; а ты, Мавуика – ты Мавуика Кионгози, Пиро Архонт, принесшая нам долгожданную победу над Бездной, убийца Госойтота; а Люмин – это Люмин Тумайни, героиня всего Тейвата, его надежда и свидетельница; чем каждая из вас хуже меня? Муалани, я уверен, что ты это и без моего старческого ворчания знаешь, а если еще не знаешь умом, то уже точно чувствуешь душой, но я все равно это тебе скажу – пусть это подарком от Первого к Будущей: лидер – это совершенно абсурдная должность: одновременно и ты чуть-чуть важнее всех остальных, и все остальные чуть-чуть важнее тебя. Я могу покапризничать, прикрываясь своим именем – попросить пустить меня в архивы секретных свитков или в племенную сокровищницу поглазеть на артефакты и оружие, но когда это важно – я обязан отступить и поставить других выше любых своих желаний. Как сейчас. Он складывает перед собой ладони лодочкой и дует в них, и в его руках тут же вспыхивает и принимается трепетать и извиваться маленький огонек. Под всеобщую тишину мужчина подходит к Люмин и протягивает огонь ей. – Как только начнется бой, он вспыхнет пуще прежнего – не бойся его, он тебя не опалит, – ласковое пламя послушно перескакивает с одних ладоней на другие, и девушка, без слов кивая, прижимает его, покачивающееся под неощутимым ветром, к груди, – и как только он погаснет, бой завершится. Мавуика, Муалани, а теперь – прошу! Мавуика бросает взгляд на Муалани – бедняжка таращится, как увидевший мчащегося на него татанказавра хорек, на Шбаланке; но потом она сжимает кулаки, втягивает ртом воздух и ртом же медленно выдыхает, расслабляя плечи. – Я не забуду ваши слова, Шбаланке, – клянется она с улыбкой и уходит вперед, на другую сторону арены, – спасибо вам. Розово-золотое солнце плавится по контуру небесно-светлых косичек и повязанной на голову косынки. Шбаланке усмехается по-доброму. – Конечно, не забудешь. А если все же запамятуешь, то тебе есть, кому напомнить – есть же? На его многозначительный взгляд, скошенный в ее сторону, Мавуика коротко посмеивается и кивает: есть. Конечно же, обязательно есть. Мавуика не оставит Натлан. Она выходит на несколько шагов вперед и встает перед девчонками и Шбаланке. Три... – Вы наша героиня, так что биться я буду даже больше, чем в полную силу! – кричит ей предупредительно Муалани. ...два... – Я рассчитываю на это! – отзывается ей Мавуика, весело скаля зубы, – сражайся со мной так, чтобы потом было, чем похвастаться перед Киничем! – Как вы- ...один! – Начали! – командует Шбаланке и пронзительно свистит, перекрывая смущенный хрип Умоджи, и Мавуика срывается с места вперед. Муалани, опомнившись, вскакивает на «Акулку», вспыхивая раскаленной добела радугой Благословения Ночного Духа, и уносится прочь за полмига до того, как в нее влетает пламенеющая комета; Мавуика тормозит на месте – пиро лавой скатывается по волосам, поджигая, мчится от сердца по рукам в ладони и брызжет лавовым гейзером, почти опаляя изнутри, – вскидывает руки и разворачивается в противоположную сторону, и громадный солнечный протуберанец несется по кругу прямиком только было ускользнувшей Умодже в лицо – та едва успевает перепрыгнуть его, и в следующий же миг хлыст с грохотом влетает в пол и разбивается на мириады капелек, и те раскручивающейся спиралью разлетаются по всей арене; пиро расплавленным золотом окатывает женщину с головы до ног и жгучей тяжестью скапливается в ступнях, и богиня срывается в погоню за улепетывающей серфингисткой, призывая на ходу «Тысячу ослепительных солнц», и родной меч оттягивает руки весом и весь дрожит от нетерпения, с ревом расплескивая из сердцевины многоцветное пламя, и флогистоновые капли брызжут волнами по кругу от ее шагов, заливая арену хаотичной лавовой сетью, и кровь вскипает в жилах – Семеро, как же Мавуика по таком соскучилась! Муалани нарезает по широкой дуге круг за кругом, круг за кругом от нее по всей арене, швыряется розовыми гидро-иглобрюхами, пригибается и уносится прочь из-под раз за разом просвистывающего то над головой, то по плечу, то по боку и по локтю, полосуя загорелую кожу брызжущими рыже-синей плазмой ранами, клинка, бросает противнице в спину еще один заряд – Мавуика отскакивает, и надувная рыбка с шипением влетает в перекрестье флогистоновых капель и белым паром исчезает без следа; женщина ловит на себе взгляд усвистевшей на другой край Умоджи – читает в нем за мгновение: почему Мавуика не бьет протуберанцем снова? она раньше вообще им сражалась? точно не при Муалани – может ли быть, что это не ее прием, и он слишком энергозатратный? – она скоро выдохнется, и пол станет безопасен, надо только измотать ее – и она права – это не ее прием, это любимая тактика одной из ее предшественниц, которую Мавуика честно подсмотрела в Священном Пламени, и она правда с непривычки тратит слишком много сил – лавовый гейзер вырывается у Муалани из-под ног справа, и серфингистку отшвыривает к центру арены, едва не сбрасывая в плывущую раскаленную сеть – лишь в последний момент девушка успевает пригнуться почти вплотную к доске и удержать равновесие; Мавуика не дает ей и секунды передышки и тут же мчится к ней – лава брызжет из-под подошвы, разлетаясь последними всплесками волн, – и полыхающее алое лезвие свистит над головой, срезая кончик пухленевых лап на косынке и расчерчивая прозрачное искристое солнце в дрожащем маревом и заволоченным белым паром воздухе – Умоджа вновь улетает прочь на доске, но на этот раз принимается не нарезать круги по краю арены, а вилять туда-сюда, раз за разом прошмыгивая мимо, выписывая синусоиды и восьмерки, не давая нанести себе ничего серьезнее неглубоких царапин и между тем – всплеск, всплеск, всплеск – навешивая на Мавуику печать за печатью, готовясь к коронному удару; и когда после третьего смазанного хлопка по плечу девушка уносится прочь и уходит на разворот, женщина сжимает меч крепче, занося, и не спускает с серфингистки глаз, и та пригибается и устремляется прямо на нее, переносит вес назад, готовясь соскользнуть с доски и отправить ее в свободный полет ровно противнице в лицо – и алый меч с буйным радостным визгом закручивается и с замаха улетает в «Акулку», золотым прозрачным колесом распарывая камень и доску – Муалани в последний момент слетает в бок, ныряет в сальто и через прыжок встает на ноги, раскинув руки крыльями. «Тысяча солнц» разрубает доску напополам, прокручивается со страшным скрежетом еще несколько оборотов и застревает в полу. Мавуика не бежит за ним. Вместо этого она бросается в погоню за Муалани – та как раз успевает прийти в себя, развернуться и призвать в руку первую надувную рыбку, после чего в богиню принимается лететь нескончаемая цепь ударов: Умоджа на ходу, не прекращая сама бежать по кругу, швыряет заряд за зарядом, призывая следующий в руку в тот же миг, как предыдущий уносится, трепеща плавниками и хвостом, в отбивающую их один за другим женщину; Мавуика стремительно сокращает расстояние, ловит очередного иглобрюха и бросает его обратно – Муалани ныряет вниз, сбивая себе подачу, и следующая рыба улетает слишком низко и вбок, и Мавуика сокращает расстояние, занося руку для удара – но за миг до того, как кулак врежется в чужое лицо или защитно выставленную ладонь, гидро-заряд со всей силы влетает в живот, вышибая воздух из легких, и Мавуика отшатывается на рефлексах, согнувшись и задохнувшись на мгновение – ровно этого мига Муалани хватает на то, чтобы вскочить на ноги и вернуться к обстрелу женщины иглобрюхами. Один по касательной мажет по плечу, еще через несколько залпов другой проскальзывает по бедру; женщина отскакивает, отшатывается, оступается и пропускает еще один удар – в этот раз заряд разбивается всплеском об колено, – перехватывает и отбивает следующий, и бой возвращается к своему танцующему игривому ритму, но мышцы после этой секундной запинки вспыхивают, как облитые флогистоном, и принимаются требовательно ныть; не обращать внимания, не обращать внимания, битва еще не закончена – а Муалани, открывшая второе дыхание, легко, как солнце по волнам, скачет меж вырывающихся из пола лавовых гейзеров, с каждым прыжком сокращая расстояние, и где-то на предпоследнем всплеске в груди разливается совершенно несвоевременное осознание- Муалани подскакивает вплотную и заносит руку для финального броска – Мавуика бросается вперед и перехватывает ее за кисть, а Умоджа в ответ хватает ее за свободный кулак, и они застывают, упершись друг в друга, две противонаправленные неостановимые силы – и Мавуика, конечно, выше и мощнее физически, но сейчас миллиметр за миллиметром, шажок за шажком Муалани ее передавливает, и – – ...и-и – стоп! -девушки моментально отскакивают друг от друга. Мавуика, тяжело дыша, выпрямляется и перебрасывает спутавшиеся волосы за спину, а Муалани обтирает ладонью лоб, загривок и плечи. Неоново-раскаленное сияние Благословения Ночного Духа вспыхивает на прощание и гаснет, сжимаясь в послушный маленький огонек в груди прямо под безумно колотящимся сердцем, гонящим по телу обжигающую кипучую кровь; щеки горят, шея горит, легкие горят, и каждый вдох и выдох режет бронхи наждаком – но губы сами растягиваются в улыбку от уха до уха, и девушка напротив нее скалится зубасто, счастливая, как дитя, а Мавуике кажется, что она сейчас взлетит – от восторга или на воздух, конечно, вопрос, но какая разница! – Ну что, мои госпожи-судьи? – зовет Шбаланке наблюдательниц; Мавуика с Муалани оборачиваются, все еще не придя в себя до конца, на Люмин с Паймон, – каков ваш вердикт? Кто выиграл? Путешественница с феечкой переглядываются. Люмин, прочистив горло, виновато поджимает губы. Паймон сцепляет ручки за спиной, многозначительно отводя взгляд куда-то вниз. – Да ладно вам! – смеется сипло Умоджа, – я и так знаю, что не я! Говорите, как есть, я честно-пречестно не расстроюсь и звать вас в гости не перестану! Если бы Муалани знала... Но Мавуика, улыбаясь все так же, разве что немножко более заговорщицки теперь, смотрит сначала на свою преемницу, а потом на девчонок, ожидая их уже известный ей вердикт. Она ловит на себе короткий взгляд Шбаланке и усмехается ему самым краешком губ, и мужчина повторяет ее выражение, едва щурясь и чуть склоняя голову к плечу – немое согласие: Муалани просто не хватает опыта увидеть, чем на самом деле закончилась их дуэль. Не потому, что время на дворе особо мирное или девушка бежит от боев – просто от возраста. Ну и, честно говоря, от того, что противников ее уровня днем с огнем не сыщешь: Кинич вечно летает Бездна пойми где, Иансан занята, Шилонен лень, Ситлали тоже, Качине и Варесе друзей бить страшно, а Мавуику тревожить не хочется, потому что Архонт. Вот Муалани и не наловчилась пока различать тонкую грань между ничьей и проигранным боем между равными. Ничего. Какие ее годы. Еще научится – дай Владычица, не от Бездны. – Да в том-то и дело, что ты не проиграла, – в глубокой озадаченности смущенно чешет голову девочка, – вы обе так круто сражались, у Паймон дух захватывало! Паймон за вами едва следить поспевала! И в конце вы обе на равных держались, и – и Паймон не знает, кто выиграл! Никто не упал, не сдался, не передавил другого! Для нее вы обе победили! Ничья! – Я тоже голосую за ничью, – поддерживает подругу Люмин, – в конце вы стояли вровень. Прямо однозначную победительницу я назвать не могу. – Что ж! – весело упирает руки в бока Шбаланке и поворачивается к Мавуике с Муалани, – судьи вынесли свой вердикт: ничья! И ничья это, конечно, хорошо, но у поединка за титул Архонта должен быть победитель. Мавуика! Что скажешь? Кто выиграл? Вот ты жук. Шбаланке на ее обвинительный прищур – где это видано, чтобы судья решение на участников перекладывал, а, владыка? – улыбается невинно-невинно, как самое настоящее дитя: ну, вот тут и видано. Моя душа, мои правила. Мавуика фырчит беззлобно. – Муалани. – А? – тут же, в первые полсекунды рефлекторно вздрогнув, поворачивает голову на нее девушка, вскидывая брови, – Архонт, не перекладывайте судейство на меня, пожалуйста! Не по правилам же! – Я не перекладываю, – посмеивается женщина, и Умоджа хмурится на нее непонимающе, – я говорю, что ты выиграла, Муалани. Девушка аж отшатывается – и тычет себе пальцем в грудь. Мавуика фырчит, кивая. Муалани отчаянно мотает головой. Мавуика снова кивает, подрагивая от смешков. – Архонт, ну не скромничайте! – отчаянно взмаливается ее преемница, а у самой губы растягиваются в упорно задавливаемую улыбку – недоверчивую, ликующую, виноватую почти, – вы величайшая воительница Натлана – нашего времени, как минимум, владыка Шбаланке, я вас не принижаю, честное-пречестное – я, конечно, тоже очень даже не промах, но где вы, а где я! Вы одолели Госойтота! Первого Предвестника! Орды Бездны! – А ты одолела меня, – усмехается ей богиня, а в груди разливается пепельниковым сиропом гордость за героиню перед ней, и если до этого какие-то отголоски уязвленного воинского самолюбия и кололись в груди, то ласковый жар искренней радости за девушку окончательно расплавляет их и поглощает лавовым потоком, не оставляя ни следа, – под конец ты явно начала меня теснить, и когда мы сцепились за секунды до того, как догорело пламя, ты давила сильнее и стояла крепче меня. Люмин и Паймон не заметили этого только из-за угла обзора – а вот Шбаланке, я полагаю, ясно видел исход поединка. Я права? Первое Солнце, вновь оказываясь в центре внимания, с самой лучистой, самой предовольнейшей улыбкой на свете кивает два раза. Муалани, онемев, открывает рот, как выброшенная на берег рыба, моргает быстро, переводит беспомощный взгляд то на Мавуику, то на Шбаланке, то на Люмин с Паймон, безрезультатно ища хоть у кого-то поддержки – ну не могла она победить Пиро Архонта! Не могла же? Путешественница с феечкой синхронно пожимают плечами, бессловесно извиняясь без единой капли сожаления за то, что их полномочия тут все. – Вы шутите надо мной! – всплескивает руками Умоджа, и интонации у нее настолько ахавовские, что богиня невольно прыскает со смеху – вот уж точно, что с кем поведешься, так тебе и надо – но Муалани сводит брови домиком в таком искреннем отчаянии, что вина царапает сердце, будто женщина и вправду издевается над своей преемницей ни за что ни про что, – Архонт, ну пожалуйста, не надо мои чувства жалеть! Я в своей жизни не один бой проиграла, я этот проигрыш переживу, честное слово! – Я не жалею твои чувства, Муалани, – с терпеливой улыбкой качает головой Мавуика, – ты правда победила меня. Чем тебе поклясться в том, что я не вру? – Ничем не надо! – серфингистка тут же взмахивает руками, как кукузавр крыльями, опять вскидывает их в глубоком расстройстве, измученно поджимает губы и невнятно отрывисто пищит, – я не верю! Вы не могли проиграть! Вы же- !.. – Кто? – мягко подначивает запнувшуюся на полуслове героиню женщина. Муалани опять машет руками туда-сюда, изображая какой-то неизвестный науке пасс. – Архонт! – наконец выпаливает она, – в Храме Духа ведь все сильны ровно настолько, насколько сильна их душа и воля, да? В Натлане нет никого с более сильной волей, чем у вас! Вы придумали план, который спас нас всех, вы пожертвовали собой ради нас, вы пять столетий ждали его исполнения, а потом, когда вернулись, ни разу не дали при нас слабину, всегда поддерживали всех нас, даже меня, когда я на вас из-за Качины взъелась, и поэтому Натлан и победил! Если и есть на свете человек, чью волю невозможно сломить, то это вы! Мавуика – вздыхает тихонько, умиленно, посмеивается легко и качает головой. Муалани хмурится на нее непонимающе и как будто обиженно. Вот оно что, понимает женщина. Благодарность прозрачным жаром обволакивает грудную клетку и спину и немного сдавливает, едва-едва придушивая – не со зла, просто от переизбытка, – и от невесомой тоски пощипывает в носу: чужими голубыми, как чистая-чистая морская волна, глазами на нее смотрит ее собственное эхо, донесшееся из безмерно далекого пятьсот лет назад – свято уверенная в собственной силе и архонтской непобедимости девчушка, крепкая, стойкая, уже не наивная, но все еще верящая и надеющаяся всему горю вопреки, потому что натланцы, как снежнянцы, не сдаются – уже не наивная, но пока что не уставшая. Никто больше никогда так, как она – до ноющих фантомной болью сведенных мышц ладоней, привыкших сжимать руль пламецикла до судороги, до запекшейся в костях тяжести, до давящего на грудь и живот могильной плитой, смазывающего день с ночью в единую грязную муть истощения – не устанет. Как же хорошо. – Чтобы выдержать пятьсот лет пути, нужно иметь действительно стальную волю, – не спорит с Муалани женщина и медленно подходит к ней; девушка не спускает с нее глаз и дышит шумно носом, стиснув кулаки, – но воля – это не неизменная характеристика. Это не максимальная мощность, которую может выдать двигатель, не литраж бака и не потолок грузоподъемности. Это топливо. А любое топливо без дозаправки рано или поздно кончается. И даже если на всем пути стоят пылающие семена и разбросаны флогистоновые капли, чем дольше ты едешь, тем больше изнашивается пламецикл – то забарахлит двигатель, то откажут тормоза, то прохудится бак или об край ямы пробьет колесо; а человек... каждый человек – это уникальный пламецикл, к которому никто не делает деталей на замену. Если что-то сломается, точно такое же новое уже не поставишь. Только чинить на ходу, как выйдет. Муалани, подуспокоившись, в горькой согласной улыбке поджимает губы. – И снаружи, может быть, не видно, но поверь мне, Муалани, – Мавуика останавливается перед ней и с усмешкой легко похлопывает себя ладонью по груди, – внутри я вся чиненая-перечиненная, ни единого живого места. Где-то зашпаклевали так, что от новой не отличишь, а где-то нахлобучили наскоро заплатку и сказали – давай, гони. И – как опытный воин, скажи мне: какое оружие в одних и тех же руках выдержит больше – то, что уже побывало в боях, привыкло к руке хозяина и принесло ему не одну победу, или то, что прошло через лед, флогистон и зубы бездновых завриан и на котором за засечками не видно лезвия? – Первое, – отвечает, осознавая, Умоджа. Мавуика кивает и жмет плечами – вот и вся правда. – Я не возьмусь сказать, что я прожила эти пятьсот лет – существование в Священном Пламени жизнью точно не назовешь, – и перед глазами снова встает бесконечная дорога; Мавуика смаргивает ее, выжженную клеймом в памяти, с первым мягким выдохом, – но я их просуществовала. Хочешь, не хочешь, а годы что жизни, что существования рано или поздно возьмут свое. Я мало кому говорю это, Муалани – но и ты не абы кто, а моя преемница, так что добро пожаловать в общество моих самых доверенных лиц, – Муалани от этого, не сдержавшись, обрадованно хихикает, и женщина фырчит в ответ, щурясь весело, а потом ее взгляд смягчается вновь, – но я устала. Все мы устали после войны, но вы по сравнению со мной – все равно что прямиком из постели после хорошего крепкого сна. Не считай это упреком: я наоборот рада, что никому не придется повторять мой путь. Я не ради этого его прошла. – Я понимаю, – отрывисто кивает ей девушка. Мавуика улыбается ей. Кладет ей руку на плечо, мягко сжав. Муалани едва вздрагивает и не спускает с женщины взгляда. – Однажды устанешь и ты, – без толики грусти или сожаления говорит богиня – это правило жизни, не больше и не меньше, и на лице девушки не проступает ни обиды, ни тревоги – она знает, – и твое солнце зайдет, и после тебя взойдет новое, и новое после него, и еще сотня солнц, и так до самого конца, пока Натлан не исчезнет с лица Тейвата. Каждый новый рассвет должен быть живее и ярче заходящих сумерек. Я отгорела свое. Теперь твоя очередь светить этой земле. Муалани смотрит Архонту прямо в самую душу, вытянувшись по струнке, едва дыша, и дергано втягивает носом воздух на последних словах – но в ее глазах стремительно разгорается пламя; она сжимает-разжимает кулаки, приопускает на мгновение веки, выдыхает медленно и улыбается в ответ торжественно и гордо. – Тогда я обещаю светить так тепло, как только могу, – она кладет ладонь на сердце, сверкнув оскалом, и Мавуика зеркалит ее, убрав руку с плеча себе на грудь, – я обещаю быть апрельским солнцем – светлым и мягким, греющим, но не слепящим, чтобы никто не обжегся об меня. Я буду вам достойной преемницей, Архонт. Я вас не подведу. – Твое обещание принято, – кивает неторопливо женщина. Под грудной клеткой разливается мягкий добрый жар. Она оставляет Натлан в самых надежных руках. С Муалани у руля все точно будет хорошо. Умоджа, улыбаясь от уха до уха, жмурится, отходит на шаг и кланяется, потом выпрямляется, встряхнув головой, и пружинистым шагом спешит к ждущим ее у края арены девчонкам – так и хочет сорваться на бег, фырчит про себя женщина, но гордость и правила приличия не позволяют: не на глазах же у Шбаланке бегать, как дитя малое; а Паймон, которую эти ваши этикеты интересуют только половину времени, мчится подруге навстречу и с визгом влетает в нее, тут же стискивая ее крепче охотничьего капкана. Люмин усмехается, качая головой, и подходит следом, обнимая сцепившихся девчонок, и Муалани смеется, что как только она вернется к остальным, Амина ее задушит, а Вареса в порыве души переломает ребра и позвоночник, и придется Качине тащить ее на своей дрели до целителей – зато какая запоминающаяся коронация выйдет, хмыкает Путешественница. Ей тут же с воскликом совершенно неискреннего ужаса, прерываемого неудержимым хихиканьем, ерошат волосы. Мавуика кладет руки на пояс и фырчит, чуть склонив голову к плечу. Когда она стала Архонтом, Буркина смеялся, что она все-таки смогла взять реванш за то, что он первый получил Древнее Имя, и Мавуика тогда оскалилась настолько ехидно и самодовольно, насколько лицо позволило, а Ванджиру в шутливой скорби все сетовала, что теперь у ее подруги совсем не будет времени на их еженедельные спарринги, а Тупак посадил ее на плечи и пронес по всему Стадиону, пока народ вокруг свистел, звал ее по имени и осыпал цветами, а Менилек тогда на праздновании напился больше всех шестерых и уснул у Сунджатты на плече – бедолага и тогда не знал собственной меры, – а вокруг Санхажа собралась детвора, и он рассказывал им главу какого-то длинного-длинного эпоса – Мавуика уже и не может вспомнить, какого... Колесо дня и ночи совершает новый оборот. На этот раз настала очередь Мавуики смотреть, как нового Архонта пронесут по Стадиону, посадив на плечи, – на этот раз она до этого момента дожила. Как же хорошо. – На самом деле, – прокашливается Шбаланке, и девчонки, все еще сцепленные в крохотную кучу-малу, тут же затихают и поворачиваются к нему, – у меня есть еще кое-что – для Мавуики лично. Маленький дар в знак благодарности за то, что она привела Натлан к окончательной победе над Бездной. Что? – Поняли-приняли-обработали! – не дав никому среагировать, Муалани ловко выплетается из капкана объятий, – подслушивать-подсматривать не будем! Только, Мавуика, пожалуйста, принимайте подарок прям ме-е-едленно-медленно, выиграйте мне минут десять на мой сюрприз, хорошо? Спасибо огромное! – и в миг между тем, как Умоджа захлопывает рот, чтобы взять дыхание, и снова его открывает, на лице у Паймон вспыхивает смесь обиды и расстройства, что ей не дали увидеть, что за подарок принес Шбаланке, а у Люмин легкое ошеломление от чужого напора сменяется крайне подозрительным предвкушением – а потом серфингистка вскидывает голову и кричит в небо, – бабушка Ситлали, вытаскивай нас! – Госпожи, сто- И в тот же миг порыв сиреневого ветра сдувает их, как не бывало. – -йте... – только было потянувшийся к ним Шбаланке осоловело моргает на то место, где мгновение назад стояли девчонки, и роняет руку с тяжелым вздохом, – они у тебя все такие шебутные?.. – Только эти трое, – негромко посмеивается женщина, – и Вареса немного. Первое Солнце с усмешкой упирает кулаки в бока и без всякого осуждения качает головой, мягко улыбаясь пустоте. Потом снова поворачивается к выжидательно сверлящей его затылок взглядом богине. – Как я уже говорил: подарок, – он выдыхает, собираясь с мыслями. Сердце встревоженно бьется в сжатой волнением груди, – мой путь в мире живых окончен. Я сделал все, что хотел: я увидел новый Натлан, я поучаствовал в Паломничестве, я посмотрел на поединок чемпионов – и нет, я не буду биться с тобой или Муалани, хоть и очень хочется! Я знал, что должен сделать, когда шел сюда, и все то, что я сказал Муалани, я назад не возьму. Мой путь окончен – но у меня осталось еще немного отведенного мне времени. Я хочу отдать его тебе. Мавуика коротко вдыхает, не веря собственным ушам. – Не в плане продления твоей жизни за счет моей! – тут же машет руками Шбаланке, и женщина с нескрываемым облегчением выдыхает ртом, приложив ладонь к груди, на что мужчина слегка нервно посмеивается, – мне остались считанные часы, и против отведенного тебе срока это не более, чем капля в океане. У тебя предостаточно своего времени. Я имел в виду – отдать его тебе, чтобы ты смогла поговорить с ушедшими. Сердце пропускает удар. – ...с ушедшими, – тупо повторяет за Шбаланке Мавуика – а у самой все скручивается в пламенную спираль под диафрагмой, сдавливающую нутро в комок и не дающую вдохнуть полной грудью, и мысли шумят в ушах стаей потревоженных птиц. – С ушедшими, – совершенно серьезно кивает Первое Солнце, – жизненной силы у меня осталось не Владычица весть сколько, но человек на... – он хмурится, подносит руки к лицу и быстро загибает пальцы, шевеля губами, – человек на десять должно хватить. Не стесняйся, Мавуика – я свое отжил давным-давно, и никого из моих друзей, кого я хотел бы повидать, в Тейвате уже нет. Мне здесь делать больше нечего. Бери. Он протягивает ей сложенные лодочкой ладони, на которых пляшет маленький бойкий огонек. Мавуика таращится в него, едва дыша. Голова гудит. Внутренний голос нашептывает торопливо – возьми, возьми же, когда еще тебе такой карт-бланш выпадет; только подумай, скольких ты потеряла по пути, со сколькими ты бы хотела увидеться, подумай – ты можешь увидеть маму и папу. Хини. Траина. Мысль бьет под дых. Она может увидеть родителей. Обнять их обоих. Сказать маме, что ей не пришлось жертвовать собой второй раз и что теперь она живет, как хочет – как ты всегда надеялась, что она сможет жить; сказать папе, что она простила его и поняла: видеть живой труп собственной дочери злейшему врагу не пожелаешь – и что она теперь знает, каково это – смотреть в спину уходящим на казнь. Она может увидеть Хини. Снова, как раньше, взять ее на руки под протестующий писк и прижать к себе крепко-крепко или, нагнувшись, поставить подбородок на голову – даже если Хини придет уже взрослой-взрослой женщиной, даже если она придет насквозь седой, Мавуика все равно встанет на носочки, поставит подбородок ей на макушку и фыркнет: будь ты хоть в три раза старше меня, ты все равно младшая, Хини, так что терпи. Хини потерпит, она знает. Потерпит хоть час, хоть два, хоть все время, оставшееся до заката, встанет столбом и не попытается ни разу выползти из-под обнаглевшей Мавуики, пока та будет рассказывать ей о том, как сейчас живут Потомки Крон – что на скале напротив, там, где раньше шуршало листвой их дерево, теперь лежат, врастая в землю, камни, припорошенные мхом, и что спроектированные тобой дома, сестричка, не дожили до наших дней, ни один не дожил: древесина, вот беда, против кирпича так недолговечна – но знаешь, Хини, в этом есть что-то про нас: твои здания до меня не дожили, но зато дожил весь наш дом, и с людьми так же – никто из вас не дождался меня, но благодаря вам меня дождался Натлан. И твоя бумажная лягушка. Она может увидеть своих друзей. Обнять их всех по очереди, дать им растрепать ей волосы, сдавить ее со всех сторон, придушив в порыве чувств, и взять на руки, пока она не успела опомниться; а потом рассказать им, что ваши племена живут сейчас лучше, чем когда-либо, у нас нет ни распрей, ни войн – утопия для всех, за которую мы истекли кровью, не рассыпалась пеплом без нас; а потом заверить их: наследники ваших имен – самые храбрые воины, каких я знаю, самые умелые, умные, верные товарищи, и это огромнейшая честь для меня – звать их своими героями и друзьями. Сказать им – Натлан в достойных руках. Мы справились. Мы победили. Священное Пламя продолжает гореть. Она может увидеть своего командира. Сказать ему – а я и вправду вышла недурственный Архонт, как ты и говорил; сказать ему – я все никак не научусь кататься на кукузаврах, надо бы наконец собраться с мыслями и попросить Часку – это моя подруга-миротворец, вы с ней соплеменники, –научить меня – но зато у меня есть пламецикл, и он тоже умеет летать: с дозаправкой, правда, и недолго, но зато умеет – чудо-машина, согласись; сказать ему – я знаю, что твой напарник нашелся и вернулся домой. Мне передали. Я надеюсь, ты хорошенько ему за все врезал. Я надеюсь, ты его простил. Она может увидеть Траина. Сказать ему.... Нет, ничего не сказать: только подойти и ткнуться лицом в ключицы, сглотнув забившие глотку слова; запустить по привычке руки под шубу, обнимая, и дышать через рот, чуть ежась от металлического холода, легшего на спину и волосы. Потом – все-таки собраться с мыслями и прохрипеть: я скучала. Я скучаю. У нас все хорошо. Я люблю тебя. Ты придумал какое-нибудь имя? У меня ноль идей в голове. Постой. Постой, не уходи. Я не могу тебя отпустить. Я не могу. Не могу. Я знаю, что надо. Я не могу. Она может увидеть... ... ...никого. Мавуика медленно качает головой. Шбаланке, недоуменно хмурясь, убирает руку, не спеша гасить пламя. – Я благодарна за предложение, – мягко улыбается она, проглатывая вставший в горле ком, – но я им не воспользуюсь. Встреча с ушедшими, которым не суждено остаться, принесет только новую тоску и боль. Прошлое – это сокровище, которое не стоит тревожить; пусть оно покоится там, где положено – в моей памяти. Наверно, это не слова богини и военнокомандующей. Наверно, это слова обыкновеннейшей, далеко не самой сильной и храброй женщины. Наверно, так отказываться от последней в жизни встречи с кем-то незаслуженно жестоко по отношению к тем, кто ждет на другом берегу Луны; наверно, стоит взять себя в руки, взять на себя ответственность и выбрать тех, с кем больше всего хочется встретиться – маму, папу, Хини и Траина, ее друзей и первого командира, – и принять, что раз силы Шбаланке не бесконечны, то придется кому-то во встрече отказать, но зато хоть кто-то с ней встретится: выбор меньшего из зол, привычное дело – вариант задачи о рюкзаке, если так рассудить, а задачу о рюкзаке можно решить перебором; и потом будет стыдно перед теми, кого она не позвала, и потом она будет копаться в себе и думать, что же ее выборка говорит о ней, как о человеке, и как ей теперь смотреть на горячие источники, зная, что она не попросила позвать Атею, потому что не хватило места – что это говорит о ней как о человеке, что она вообще смогла расставить своих друзей по приоритету важности – наверно, нужно взять ответственность, чтобы хоть кому-то довелось с ней поговорить в последний раз – наверно, нужно. Но Мавуика выдыхает, разжимая челюсть, и с неподобающим лидеру-богине-Архонту спокойствием разрешает себе не выбирать. Это тоже, в общем-то, выбор. Бездействие – тоже действие. Мавуика разрешает себе струсить. Наверно, это неправильно. Может быть, это безответственно. Скорее всего, это жестоко, и та она, что встретила чужаков на Стадионе прошлым августом, не поняла бы ее нынешнюю, не поверила бы ее поверхностной мудрости и покачала бы головой с кривой неодобрительной ухмылкой – кто тебе разрешил трусить, Мавуика? Кто тебе разрешил слабость? Ты правда откажешь своей родне во встрече с тобой только потому, что боишься снова скорбеть по ним? – и была бы права, но нынешняя Мавуика разжимает стиснутые до белых костяшек кулаки и медленно прикрывает глаза. Я разрешила. Мне можно. Дорога, стрелой прорезая саванну, мчится в горизонт и дальше, дальше, и нежное Солнце катится все выше и выше, сменяя раскаленно-рыжий цвет на ласковый золотисто-белый, и Мавуика, столкнутая с дороги, поднимается с трудом на ноги и плетется до обочины, зажимая содранный в мясо локоть, – а там Люмин и Ситлали подхватывают ее, подтягивая к себе, и Шилонен осторожно подцепляет под плечо прямо над ссадиной, и Иансан шагает рядом, и девчонки, сгрудившись, ковыляют прочь, в рассвет, не оборачиваясь. Когда-нибудь потом, когда Мавуика забинтует раны, когда заживут переломы, она вернется – заберет брошенный в траве пламецикл и оттащит в мастерскую, посидит на пустой заправке, подставив щеку ползущему к полудню светилу, добредет до отправной точки и посмотрит на Натлан, которого нет – и под сердцем заколет, как прежде... И отпустит. Когда-нибудь Мавуика перестанет бояться и обернется за спину, взглянет в глаза тем, кто не смог последовать за ней, пересчитает попутчиков, ставших провожающими, и улыбнется им без боли – просто не сейчас. А сейчас она разрешает себе не выбирать. И Шбаланке смотрит на нее тепло и понимающе-печально, приподняв уголки губ – может быть, соглашаясь со словами, может быть, слыша спрятавшуюся за ними правду, может быть, все сразу, – и хмыкает светло. – Слово в слово, – вздыхает он вдруг. – Слово в слово? – недоуменно переспрашивает женщина, нахмурившись. – Вплоть до буквы, – фыркнув, кивает мужчина, – когда я рассказал Владыке Ночи, что хочу предложить тебе поговорить с почившими, он ответил мне ровно то же, что и ты. Я пошел Хаумие пожаловаться, так она его поддержала! И отец твой тоже! И Хини! Никакой солидарности с моими идеями! Он всплескивает руками, посмеиваясь, а у Мавуики спирает дыхание. – Они тебя знают, – с ласковой усмешкой озвучивает ее мысли Шбаланке, и губы богини сами растягиваются в смущенно-виноватую улыбку в ответ, и тепло растекается жидким флогистоном в груди и по плечам, переплавляя вину во что-то легкое, как июльский вечер, и жгущее грудную клетку, как пепельниковый сироп, – и они тебя любят. Все они – кто шел с тобой, кто остался на обочине, провожая тебя, кто скрещивал с тобой клинки и кто молился, чтобы ты вернулась в целости и сохранности. И раз они не могут рассказать тебе все, что хотят, сами... Первое Солнце делает три шага назад, складывает ладони, закрывая трепещущий в них огонек, и прижимает к груди, возвращая себе отведенные до заката часы – а затем подносит руки к губам и легонько дует. Мириады искр тут же брызжут во все стороны, крохотными светлячками разлетаясь над ареной; Мавуика, невольно ахнув, задирает голову, глядя, как сверкающая взвесь растекается золотым туманом по прозрачно-фиалковому вечернему воздуху Храма Духа, и невесомое тепло ложится объятьями на плечи и спину, прижимается к щеке и вискам, берет за руки, и женщина уставляется во все глаза на Шбаланке – а тот улыбается ей, и солнце в глазах, вторя росписи на теле, переливается радужной каймой. – ...на правах благословленного шансом вернуться, позволь мне передать их слова. Он берет дыхание. Мавуика,

госпожа Архонт, леди Хаборим, Кионгози,

сестренка,

сердце мое,

как ты там? У тебя все хорошо? Мы так по тебе скучаем. Но ты к нам не спеши! Мы дождемся!

Война закончилась! Мы видели, как вы с Тумайни промчались по Царству Ночи и всех одолели! И как вы Госойтота убили! Жаль, что нам не довелось сражаться с вами плечом к плечу, как в старые времена, но да и ладно. Ваш план исполнился, вот что главное! Мы победили!

Маву, ты хорошо ешь? Ты не голодаешь? Не забываешь про еду, опять заработавшись? Смотри мне! Я, может, и младшая, но я-то, в отличие от тебя, дожила до преклонных лет и теперь имею полное право на тебя по-старчески бухтеть. Будешь забывать правильно питаться, достаточно спать и гулять под солнцем – я приду к Ситлали в сны и попрошу ее тебя потянуть за волосы, чтобы неповадно было! Так и знай!

Столько всего хочется тебе сказать, что, я боюсь, даже в коробку свитков все наши слова не уместятся... мы так гордимся тобой. И я, и твой папа, все-все-все. Ты наша героиня. Ты спасла Натлан. Папа тебе этого вслух никогда не говорил – прости его, солнышко, знаешь же, какой он молчун – но он никогда не сомневался в том, что ты сможешь. Как только ты сказала нам, что станешь Архонтом и положишь конец войне, он тебе поверил – и тебе, и в тебя. И ты смогла. Не будь ты уже Кионгози, я бы предложила Вайоб назвать тебя «Чудотворцем»!

Привет-привет, слеток! Говорю сразу: да, Чиро мне по возвращении врезал в челюсть. Было больно. Но заслуженно. Все, закончим про меня, продолжим про тебя: как ты там? Ты уже нашла, ради чего жить и чем заниматься дальше?

Нашла сто лет назад, поди – ты всегда была птенец деловой, – но не бойся, если еще нет. Глубокие раны не заживают за день, и даже самый ловкий кукузавр моментально в воздухе не развернется. Послушай старого летуна: выдохни, расслабь челюсть, расправь плечи и дыши. Теперь все будет по-другому, но все будет хорошо. Подними голову и шагай. Дорогу осилит идущий. Там, впереди, обязательно что-нибудь для тебя найдется.

Ветра тебе в крылья, птенец. Лети.

Мав, когда лет так через восемьдесят – не раньше! За шкирку выкину обратно, если раньше придешь! – окажешься в Царстве Ночи, я приду тебя встретить, предупреждаю сразу. И не смей потом перерождаться без меня – кто горячие источники успеет подготовить, если ты вперед меня убежишь, а? Вот то-то и оно. А пока меня нет, иди и насладись источниками за нас обеих – нет, даже не за нас обеих, а за всех наших товарищей по источникам, кому не доведется искупаться в них ближайшие лет сто. Давай-давай, иди и не отговаривайся, а то я тебя знаю, опять заработаешься и забудешь искупаться, а потом мышцы дубовые будут. Поручила бы слежку за тобой Муалани, но ведь у нее, поди, как всегда забот полон рот – то экскурсия, то в магазине работа, то еще чего. Семеро, молодежь, никакой на вас управы нет. Давай, Мав, иди отдохни. Ты заслужила.

Навести Конгамато и передай ему от меня привет! И скажи, чтобы не объедался слишком сильно, а то я его знаю, он целый день ест и спит, вот и вымахал с гору размером. Скучаю по толстяку – ужас, но я рад, что он пока не со мной. И по тебе скучаю, и тоже рад, что пока что не можем встретиться. Не спешите сюда, вы оба. Не пущу. Живи на полную катушку, катайся на заврианах, плавай в океане, ешь сладости, побеждай всех в армрестлинге и – и вот, от Менилека еще: навести Холаваку Нгубу – только под клюв не подставляйся, он очень острый, – и перепей того грандмастера второй раз, если он снова придет! А если не придет, то сама к нему приди. Мондштадтцы дружелюбные, он точно возражать не станет.

Будь счастлива. И живи так, чтобы, когда мы встретимся, у тебя для нас было столько историй, чтобы до самого перерождения сидеть слушать.

...если бы я только знал...

Прости меня. Если бы только я мог вернуться к тебе – к вам обоим.

Прости меня за то, что оставил вас – сколь бы ни была благородна цель, сколь бы наилучшим ни получился в итоге исход, я все равно оставил тебя, когда ты больше всего нуждалась во мне. Дай мне мир шанс вернуться в тот момент и поступить иначе, я бы не изменил ни единого шага, ни единого слова – я бы усердствовал в убеждении тебя жить еще сильнее, если бы пришлось, – но я жалею о том, что наша история с самого начала не могла закончиться «долго и счастливо».

Мавуика, я прошу тебя – проживи эту жизнь, как захочется только тебе. Ничего мне не обещай и ни в чем не клянись – клятвы и долг станут лишь лишним весом на твоих плечах; живи по своему разумению. Ты вынесла и отдала миру достаточно. Когда рано или поздно в мир снова придет беда, разреши другим тебя защитить.

Я буду здесь, на другом берегу Луны, охранять ваш покой. Не торопись ко мне.

Я люблю тебя.

...Шбаланке выдыхает и расслабленно опускает плечи; солнце в глазах и узоры на коже гаснут, и искорки плавно стягиваются в единый огонек перед застывшей камнем Мавуикой, и капелька прозрачного пламени подлетает к ней, прижимается к сердцу, как ластящийся детеныш юмказавра, и впитывается, растекаясь волной невесомого жара по телу. Женщина кое-как выталкивает из легких беззвучный подрагивающий выдох. Втягивает ртом вдох. Прикрывает жгущиеся глаза. Сглатывает. Вдыхает. Выдыхает. С силой сдавленное горло немного разжимается на третьем вдохе, и Мавуика скалится, оголяя зубы, чуть прижимая ими нижнюю губу и тут же отпуская, растягивает губы так, чтобы скулы заныли, и посмеивается отрывисто. Черные очки, верные товарищи, сами ложатся в руку и отточенным движением скользят дужками за уши, закрывая глаза. – Шбаланке, – усмехается преувеличенно бодро женщина, упирая кулаки в бока, и Первое Солнце, улыбнувшись ей в ответ, вскидывает брови, – ты знаешь, что ты такой себе лжец? – Ты меня ранишь! – мужчина драматично хлопает ладонью по груди, нарочито отшатываясь, – когда я тебе наврал?! Когда успел?! – Когда сказал, что тебе в мире живых делать больше нечего и встретить больше некого, – богиня встряхивает волосами и протягивает руку; соленая капелька затекает в уголок губ, но женщина не обращает внимания, – пошли. Сейчас июль, закаты поздние. Время начинать жить на полную катушку! Не ему одному доводить своими сюрпризами честных без пяти минут бывших Архонтов до слез! Шбаланке, вопросительно-предвкушающе хмыкнув, хватается за чужую ладонь, и Мавуика командует – Ситлали, вытаскивай нас! Мир тут же сворачивается радужным водоворотом, но через две секунды раскручивается обратно, и женщина обнаруживает себя вновь в своем теле – привычная тяжесть в животе и фоном ноющая поясница (в жизни бы не подумала, что скажу такое, смеется про себя Архонт) удивительно успокаивают, и все это время натянутая в груди тонкая ниточка ощущения неправильности происходящего наконец-то расслабляется: все на месте, дитя в порядке, ты в порядке, дыши. Мавуика вскакивает на ноги, помогает подняться вновь ставшему мальчишкой Шбаланке – а она только успела привыкнуть к его взрослому виду, – и вынырнувшей из транса Ситлали, и в этот момент их окликают возвратившиеся Муалани, Паймон и Люмин – Умоджа, фонтейнский электровеник, за время разговора успела Путешественницу с феечкой утащить к себе домой (вот они, чудеса умения Люмин телепортироваться), переодеть в купальники и всучить Тумайни белую с золотыми всполохами доску для серфинга. Мавуика спешно подходит к Люмин, наклоняется к самому уху и шепчет – позови- Та быстро-быстро кивает на полуслове, тихо посмеявшись, и таким же шепотом отвечает: уже. Они заговорщицки переглядываются. Тумайни, скалясь от уха до уха, многозначительно поигрывает бровями, а потом смеется снова сама с себя, жмурясь, и убегает, постукивая сланцами по камню, к Муалани, которая уже тараторит Шбаланке и схватившейся за голову Ситлали, что она вспомнила, что в ущелье с восточного края долины Теквемекан около факела телепортации есть вход на очень длинный духовный путь, тянущийся чуть ли не надо всем Натланом, и они совершенно точно должны прокатиться по нему, давайте-давайте, побежали, солнце уже не такое жаркое, как в полдень, но до захода еще далеко, как раз и не обгорим, и накатаемся вдоволь, побежали скорее! Шбаланке таращится на доску Люмин и «Акулку» в руках Муалани как на чудо света. Тумайни командует им всем взяться за руки, после чего переносит на границу Детей Эха и Сумеру – и действительно, вот он, путь: прозрачная лента переливается всеми оттенками пламени и неба, плещет расплавленным золотом; один щелчок пальцами – и из вспышки пиро рядом с Мавуикой материализуется ее пламецикл, и женщина не сдерживает смешок, когда Шбаланке отскакивает от него, как кот от незаметно положенного рядом огурца. Помочь мальчишке надеть второй запасной шлем – дело пяти секунд, дело еще трех – надеть собственный и оседлать пламецикл; парнишка залезает следом, и его руки сперва неуверенно ложатся богине на бока, потом – повыше, на уровень диафрагмы, потом Шбаланке бубнит себе под нос, что нет, опасно, надавит еще слишком сильно и пиши пропало, и опускает руки обратно. Мавуика беззаботно угукает – вот, хорошо, тут и держи, – и Первое Солнце немного расслабляется. Он все еще аж вибрирует от предвкушения, того гляди перевибрирует даже рокочущий заведенный пламецикл, – богине и оборачиваться не надо, чтобы знать, какой зубастый оскал сияет на детском лице. Муалани отходит на несколько шагов от пути, пригибается, а затем срывается с места, с разбегу шлепает доску на флогистоновый поток, обманчиво легко вскакивает на нее и с гиканьем уносится прочь, раскинув руки – только заливистый смех и приказ догонять долетают издалека; Люмин кладет свою доску и крепко держит секунду-другую – флогистон брызжет и расходится волнами, врезаясь в раскрашенное дерево, – а потом отталкивается и вспрыгивает на нее, улетая следом за Умоджей – Паймон едва успевает метнуться следом; Мавуика переглядывается с Ситлали, уже залезшей на подушку, и шаманка кивает ей на путь, мол, давай, я замыкающая полечу, буду я еще с молодежью наперегонки кататься. Будет-будет, Мавуика свою подругу как облупленную знает. А потому бросает последнее предупреждение – прижмись покрепче! – и пригибается сама – и пламецикл с гудящим в ушах ревом под восторженно-испуганный мальчишечий визг врывается на духовный путь и уносится вперед. Обезлюдевшие из-за Паломничества разноцветные улицы Детей Эха, высеченные в скалах по обе стороны каньона, проносятся мимо них, смазываясь в мельтешащий калейдоскоп; Мавуика со Шбаланке в считанные секунды нагоняют Муалани и Люмин, специально притормозивших, чтобы дождаться отстающих, и Ситлали скользит над огненным течением на другой стороне флогистоновой дороги, и Умоджа, перестроившись в соседнюю полосу, моментально вливается в роль экскурсовода – посмотрите направо, мы только что пролетели камень Вайоб! А вон там была сцена, на ней каждый день проводятся танцевальные конкурсы и выступления диджеев, а еще она оборудована для катания на скейтбордах, это как ее доска, но с колесиками, и поменьше! А вон там мастерская Шилонен, это кузнец Древних Имен, и она же сделала пламецикл Мавуики! Всем смотреть вперед и вправо, мы выезжаем из ущелья, сейчас увидим длинношеих носорогов на водопое! Горная глотка выплевывает их в простор над сладко-зелеными плоскогорьями, и жаркий июльский ветер хлещет в лицо, дыша водой и подсушенным на солнечном свету разнотравьем, и Шбаланке громко ахает, вертя головой туда-сюда – Мавуика не видит, но чувствует его движения по ладошкам на ее боках, – и смеется: будь в его время такие развлечения, он бы вовек не сделался Архонтом, только бы катался дни напролет по волнам и небу на доске. Женщина в беззлобном самодовольстве замечает, что, выходит, она лучший Архонт, раз даже с такими соблазнами вокруг стала лидером. Шбаланке не протестует. Он только вздрагивает и восторженно взвизгивает, как дитя малое – смотрите, смотрите!!! – и тычет пальцем куда-то вниз, и за полмгновения до того, как Мавуика успевает отвлечься от дороги (неоспоримое преимущество духовных путей перед обычными – врезаться не в кого, можно и отвернуться) и рассмотреть, что он увидел, Муалани сама вскрикивает обрадованно – длинношеие носороги! Попрошу всех обратить внимание на носорогов на кормежке!!! И правда: далеко внизу громадные сине-оранжевые заврианы неторопливо тянут длинные-длинные шеи к листве деревьев с бутылочными белыми стволами и лениво хрустят сочной зеленью, плавно уплывая вправо, пока высоко-высоко над ними уносятся прочь такие крошечные в сравнении с ними люди; и Мавуика сто раз в обеих жизнях видела носорогов и, было дело, даже залезала на них и каталась, когда ее заносило за каким-то надом к Детям Эха, и Мавуика сто раз видела Натлан с высоты птичьего полета, катаясь по плоскогорьям и перелетая с одной горы на другую, и все эти виды высечены у нее в памяти так, что разбуди ее средь ночи – она вслепую нарисует любую лужицу и любой каньон с какого угодно ракурса, – но дыхание все одно перехватывает как в первый раз – Шбаланке ахает, как всамделишний ребенок, и таращится на не замечающих их завриан, и Паймон пищит что-то неразборчиво-умиленное, и Люмин выдыхает односложное согласие, и Ситлали перестраивается в правую полосу из центральной и подается вперед на подушке, почти свешиваясь в пустоту, чтобы посмотреть на пасущихся носорогов, и Мавуика расплывается в восхищенном оскале, вздыхая, и грудь сдавливает восторг, а горло и под ребрами – сладкое-сладкое предвкушение, как она объездит весь Натлан с дочерью, когда та подрастет. Пара носорогов отрываются от поедания листвы и задирают головы, уставляясь на мчащихся в вышине людей, и Шбаланке машет им одной рукой, благоразумно не рискуя отцепить другую, и в этот момент их процессия ныряет в червоточину. Их выбрасывает на духовный путь к северу от границы Клана Цветочного Пера, и Муалани кричит – по правую руку Очканатлан, всем обернуться! Мавуика и Шбаланке моментально оборачиваются. Рваные ленточки гор тянутся к возвышающемуся на горизонте древнему городу, и подвешенные в воздухе неизвестной силой обломки скал, словно голубой дым из горнов Повелителей Ночного Ветра, взвиваются к спрятанному за облаками Тонатиу, и кукузавры парят красными сполохами на чистом-чистом небе, только начинающем подумывать о том, чтобы порозоветь и потемнеть; солнце сползает ниже и ниже к горизонту, но до воды ему еще далеко. Мавуика краем глаза замечает, как Шбаланке вцепляется взглядом в остов Пепельного Города и едва дышит, приоткрыв рот; Паймон щебечет о том, что на Очканатлан особенно хорошо смотреть издалека или свысока, особенно забравшись на Тонатиу и слетев оттуда на планере – с высоты птичьего полета сизые руины расстилаются под тобой величественным гобеленом и вьются мудреным лабиринтом по горе, – и Муалани поддакивает: очень популярное среди туристов направление, но смотреть можно только издалека, чай, священное место, да и монстрами кишит – мама не горюй, – и девчонки все болтают-болтают, пока Шбаланке все глядит и глядит неотрывно на бывший дом. А потом вздыхает. И улыбается – вот, значит, каким вы теперь его город видите. Мавуика, тоже улыбаясь, согласно угукает и щурится легко – там, на самой вершине, свистит ледяной ветер и качают метелками соцветий серебряно-сиреневые кусты, и под сердцем снова покалывает и ноет, но – но трон, невидимый отсюда, больше не тянет ее с невыносимой силой и не отталкивает, как повернутый той же стороной магнит. Он просто есть. Он никогда не станет для нее вновь обыкновенным местом, как любое другое в Очканатлане или где еще, но его незримый взгляд в спину больше не выдавливает, как гигантский пресс, воздух из груди и не крошит ребра в пыль. Боль прошлого становится памятью настоящего, а его величайшие достижения – ежедневной рутиной, и ровно так все и должно быть. Они ныряют в червоточину вновь, и их выносит в горы где-то у Повелителей Ночного Ветра, и флогистоновое течение вьется меж тонких скал, словно речка по дну проточенного ею каньона; Ситлали принимает эстафету Муалани и принимается показывать на граффити – вот это рисовали два поколения учеников Уитцилин в течение двадцати лет, а вон ту скалу расписали за три года около полувека назад, а вот эта роспись посвящена до недавних пор крупнейшей с Катаклизма победе над Бездной и ее создание Ситлали позвали курировать лично: вон, видите эти блестящие завитки на маленьких волнах внизу? Это она рисовала! Чай, руки ее не только на то, чтобы свитки плести да травы для благовоний в пыль толочь, пригодны! Они мчатся мимо громаднейшего граффити ворона, и птица неторопливо моргает им, следя за людьми разноцветным глазом, и они неглубоко кланяются ей в ответ. Они ныряют в еще одну червоточину и оказываются у Потомков Крон; понемногу клонящееся к закату солнце заливает склоны золотом, бликует на флогистоновых капельках, парящих в воздухе то тут, то там, и Мавуика тычет пальцем на семейство юмказавров, перепрыгивающих по ним широкий разлом меж двух плоскогорий, и рассказывает, как мама учила ее и Буркину на лету отцеплять-прицеплять крюки и как они однажды забрались на один из флагов, подвешенных над племенем, чтобы проверить, выдержит он их или нет. Выдержал. На самом-самом краю скалы напротив поселения меж замшелых камней пробивается тонкий-тонкий, едва начавший наращивать кору росток. Они ныряют в новую червоточину и вылетают недалеко от вулкана, вкруг которого духовный путь завивается широкой спиралью; наша главная после Стадиона достопримечательность, оповещает вновь взявшая слово Муалани, Великий вулкан Толлан! Шбаланке, а там правда внутри драконий город? Да?! О-о-о, все-е, Люмин, тащи ее на разведку! Она должна это увидеть! Туристов туда водить не будет, честное-пречестное, но знать, что там, под горой, все равно надо, а то вот спросят ее, как выглядела Натлантида, а она ни сном ни духом! Так, а теперь смотрите по сторонам и пригибайтесь по команде, потому что, видимо, вулкан начнет вот-вот извергаться! Не переживайте, в спокойные дни он извергается, конечно, раз в час – в неспокойные бывает и по четыре раза за час, но это только во время нападений Бездны было, так что бояться нечего, – но его регулярные извержения не Семеро весть какие: так, поплюется камнями минуту и снова задремлет. Никаких пепельных облаков, никаких пирокластических потоков, никаких флогистоновых рек, слово лучшего экскурсовода Натлана! У воинов Удела Благодатных Земель даже развлечение есть – выходить во время извержений и разбивать на бегу катящиеся на тебя булыжники; Вареса за одно извержение может десятки таких глыб расколоть! Но за головой все равно смотри- ровно в этот момент воздух сотрясается, и вулкан выкашливает радужные искры и капли лавы сноп за снопом; Шбаланке за спиной взвизгивает восторженно и смеется, Паймон пищит и бросается за пригнувшуюся Люмин, Ситлали чертыхается себе под нос и что-то торопливо наколдовывает полушепотом, Мавуика, рефлекторно вздрогнув, щурится на начинающееся извержение, а Муалани тычет пальцем, оскалившись во все тридцать два, на расцвеченное всеми оттенками флогистона дымное облако и кричит – вон, вон, смотрите! Извергается! Гора сотрясается вновь и плюет во все стороны раскаленными красно-коричневыми булыжниками, и прозрачно-белый шар смыкается вокруг их группы за считанные секунды до того, как один из них, выброшенный извержением с особой силой, врежется прямиком в их бравую толпу – но камень даже не долетает – мощный порыв ветра бирюзовой волной подхватывает его и швыряет обратно. Цветочная сладость легонько щекочет язык. Облачные перышки ласково проскальзывают по плечам, голове и треплющимся на ветру волосам. – Мавуика, это-?! – ахает, дернувшись, Шбаланке, – как- откуда- как вы- – Это я позвала! – смеется гордо Люмин и подмигивает, – так, товарищи, я временно от вас отпочкуюсь – это мне сигнал был, что надо забирать всех остальных! Встретимся на земле! Паймон, пошли! – Паймон летит!!! Путешественница, бойко отсалютовав, резко ныряет вбок и сигает с духовного пути, тут же рассыпаясь бело-голубыми искрами, и феечка исчезает следом за ней. Муалани, отвлекшись от извергающегося вулкана, уставляется на подрагивающую от предвкушающе-заговорщицкого хихиканья женщину, Ситлали кричит из-за спины что-то о том, что ее вот-вот удар хватит от такого количества незапланированных божьих приходов в гости, Семеро, не нация, а проходной двор какой-то, а Шбаланке заливается счастливым-счастливым хохотом и поддакивает – госпожа великая шаманка, у него самого чуть сердце не остановилось, верите! – на что Мавуика беззлобно парирует: а нечего врать, что тебе не с кем больше повидаться в мире живых! Все тайное становится явным! Ветер звенит, смеясь. Последняя червоточина поглощает и переносит их на воздушные острова над Народом Родников. Небо понемногу темнеет, все ярче и ярче огненно розовея у горизонта, сине-оранжевые кораллы, морские перья, застывшими выплесками флогистона покачиваются у кромки воды, и чайки перекликиваются друг с дружкой, паря между островами и землей; мой дом, с нескрываемой гордостью сообщает Муалани, Народ Родников, Мецтли! Обычно у нас вечерами напролет играет музыка, но сегодня все ушли на Паломничество, так что сейчас тут тихо, как посреди ночи; всем посмотреть вниз, там кохолозавры играют в мяч! И правда – внизу в океане немного подальше от берега черно-голубые пятнышки завриан толкают друг к дружке разноцветный шарик, оставленный им людьми. – Твое племя все так же наслаждается жизнью, как и две тысячи лет назад, – с нежностью улыбается Умодже Шбаланке, – ничегошеньки не поменялось. Что бы ни произошло за день, как только садится солнце, так вы сразу выходите плескаться в источниках, играть с кохолазаврами, петь и танцевать. – Так и живем! – отзывается девушка, – такой уж мы, мецтли, несерьезный народ. Жизнь слишком коротка, а источники слишком теплые и еда слишком вкусная, чтобы не наслаждаться ими каждый день! – И правильно, – усмехается тепло мальчишка и щурится на клонящуюся к закату золотую колесницу, – все племена так живут – все племена так жили при мне и будут жить после нас. Вот уж что-что, а эта любовь к жизни из натланцев никуда не денется, сколько бы лет ни прошло. Сколько бы лет ни прошло. Мавуика глядит вниз, на поселение под собой, на плещущиеся об берег волны, на играющих в воде кохолазавров, на покачивающиеся морские перья, и на душе становится легко. Что бы ни случилось, Натлан остается Натланом – он был Натланом при Шбаланке, он был Натланом оба раза при ней, он будет Натланом при Муалани и при ее преемниках: огненным, веселым и неостановимо живым; и завриане будут играть со своими людьми, пастись на плоскогорьях и плавать в реках, и дети будут сбегаться гурьбой к племенным рассказчикам, требуя новые истории о героях древности, и люди будут заниматься ремеслом, разбивать сады, участвовать в Паломничестве, торговать, влюбляться, расставаться, рисовать, петь, прыгать с доков в воду «бочкой» и загадывать желания на звезды – жить. Сколько бы лет ни прошло, все будет хорошо. Совсем скоро закатится солнце, и Шбаланке вернется в Царство Ночи, отдав одолженное тело обратно его законному хозяину, и мальчик проснется и расскажет, какой замечательный он видел сон – а потом просияет, едва веря своим ушам и глазам, когда поймет, что все это ему не снилось. Совсем скоро Муалани предстанет перед народом как его новый Пиро Архонт, и Священное Пламя разожжет ее внутренний огонь и расскажет ей обо всем, что происходило на этой земле, и Мавуика окончательно уйдет на свой заслуженный покой. Совсем скоро родится ее дочка, и надо наконец уже придумать имя, и сколько бы Мавуика ни прочитала подаренных ей книг и найденных в библиотеках свитков о том, как растить детей, она точно отобьет все ноги об сотню подводных камней, пока не разберется, что делать и как. Совсем скоро Люмин и Паймон отправятся снова в путь, взяв курс на север, в Нод-Край, и там с ними опять что-то приключится, от чего волосы у их друзей встанут дыбом. Совсем скоро – в масштабах истории, конечно, но все же – Царица начнет свою войну с Селестией, и Тейват погрузится в хаос, какого не знал с самого Катаклизма, а до того она придет в Натлан и потребует задолженную ей дуэль; совсем скоро будет пламя, будет Бездна, будут небесные шипы, вбитые в выстуженную ими намертво землю, совсем скоро снова будет война – но как будет, так и пройдет. Падет Селестия. Отступит Бездна. Тейват прокашляется, отплюется от Порчи, отряхнется и снова встанет на ноги, поднимет лицо к солнцу и улыбнется ему, размазывая кровь по грязному разбитому лицу, умоется в ближайшей луже и пойдет жить дальше. И Натлан тоже пойдет – как всегда. Сколько бы лет ни прошло. И ее дочка пойдет вместе с ним. И все это будет совсем-совсем скоро – но прямо сейчас Мавуика подъезжает к концу духовного пути, и на земле их всех уже ждут знакомые ей лица. Шбаланке едва дожидается, когда женщина съедет с флогистона на траву и затормозит, слетает с пламецикла и несется прямиком в объятья Венти, который подхватывает мальчишку и кружит, заливисто смеясь, пока Первое Солнце не запищит, что Барбатос, пощади, у этого ребенка вестибулярка никакущая, я сейчас обратно помру; когда его отпускают, он раскланивается со всеми Архонтами, и со знакомыми, и с теми, кого впервые видит, подскакивая то к одному, то к другому, как спугнутый кузнечик – Моракс чинно кивает и улыбается своей извечной теплой полуулыбкой, Эи неглубоко кланяется в ответ, Нахида кладет руку на сердце, Фурина делает шутливый книксен, приподняв зажатую в пальцах невидимую юбку, и Шбаланке чуть ли не сияет весь изнутри, как самая настоящая звезда. Он подбегает снова к девушкам, и Мавуика кладет ладонь на спину застывшей в гремучей смеси восторга и испуга Муалани, и Люмин подцепляет Умоджу под локоть, вместе с Паймон зажимая ее со второго бока, и Ситлали спрыгивает с подушки, спешно отзывая ту, и – сама, поди, того не осознавая, – сжимает-разжимает поочередно пальцы, не зная, куда деть руки; и такой дружной гурьбой они неторопливо подводят Муалани к остальным Архонтам. Венти ласково-ласково улыбается, щурясь, и протягивает руку для знакомства: привет, новая подруга, и добро пожаловать. Июльский закат растекается по спине теплом.