[Не]идеальные

Судили их быстро. Совет Старейшин давно не собирался в полном составе, но ради такого случая в зал заседаний явились даже те, кто уже лет десять не покидал своих поместий. Хомура и Кохару сидели по обе стороны от Цунаде; их морщинистые лица напоминали древний пергамент, на котором записаны только обвинения. Загодя проветрили зал и зажгли все светильники, и теперь в их неверном свете лица собравшихся казались еще более суровыми. Зал был полон. Джонины в парадных жилетах занимали первые ряды, за ними — старейшины кланов, представители администрации, командиры подразделений. Даже те, кто обычно пропускал заседания, ссылаясь на занятость, сегодня пришли. Слишком громким было дело и редким. Все хотели увидеть это своими глазами. Сакуру ввели первой. Конвоиры — двое Анбу в безликих масках — держали ее за локти, хотя она не сопротивлялась. Ее запястья сковывали блокаторы чакры; за три дня в камере она осунулась, под глазами залегли тени, а волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, теперь рассыпались по плечам спутанными прядями. Но шла она с высоко поднятой головой, и в ее глазах не было страха, только спокойствие, граничащее с безразличием. Анбу поставили ее перед возвышением, где восседала Цунаде. Сакура обвела зал взглядом — и не нашла ни одного лица, на котором читалось бы сочувствие. Только холод и осуждение. Кто-то из молодых джонинов, сидевших в задних рядах, отвел глаза, но большинство смотрели с любопытством, как на диковинного зверя. Ее привлекло движение в дальнем углу. Наруто стоял, стиснув кулаки. А рядом Шикамару. Какаши привели следом. Его левый глаз открыт, но уже не светился красным, печати работали исправно. Руки скованы наручниками, одежда та же, что была при аресте, измятая, с бурыми пятнами крови, запекшейся после стычки в песчаной буре. Он тоже осунулся, побледнел, но даже в таком виде сохранял ленивую, кошачью грацию. Он вошел в зал так, будто его пригласили на чай, а не на оглашение приговора. Конвоиры поставили его рядом с Сакурой. Между ними было расстояние в пару шагов, вроде бы не дотянуться друг до друга, но все же близко, чтобы слышать дыхание. Сакура бросила на него взгляд и он едва заметно кивнул в ответ. Цунаде поднялась и в зале мгновенно наступила тишина, что было слышно, как шипит масло в светильниках. — Харуно Сакура, Хатаке Какаши, — ее голос звучал сухо, официально, без единой лишней интонации, — вы обвиняетесь в государственной измене, сговоре с целью подрыва безопасности Деревни Скрытого Листа, а также в планировании совместного побега. Признаете ли вы свою вину? — Нет, — ответили они одновременно, голос Сакуры звучал твердо, звонко и с вызовом, а голос Какаши как всегда лениво, словно вопрос был настолько глупым, что не заслуживал серьезного ответа. Цунаде опустилась в кресло, чуть сжала губы. — Есть ли у обвинения свидетели? — спросил Кохару, прищурившись так, что глаза превратились в узкие щелочки. — Свидетель — Яманака Ино, — объявил секретарь. Дверь в дальнем конце зала отворилась, впуская Ино. Она шла медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Ее лицо было белым как мел, губы дрожали, а походка выдавала ее скованность. Она остановилась перед возвышением и, казалось, несколько секунд не могла заставить себя заговорить. Но когда она наконец открыла рот, голос ее звучал на удивление ровно. — Я подтверждаю, что Харуно Сакура сообщила мне о встрече с Хатаке Какаши и о возможном намерении встретиться с ним снова. Но... Каждое слово эхом разносилось по залу. Ино ни разу не взглянула на Сакуру, смотрела только вперед, куда-то в стену над головами старейшин. Сакура видела, как дрожат ее плечи, как часто она сглатывает слюну. — Этого достаточно, — перебил Хомура, не дав ей договорить. — Факт измены установлен. Свидетель свободен. Ино развернулась, чтобы уйти. На мгновение ее взгляд все же упал на Сакуру — всего на долю секунды, но та успела заметить в нем что-то, похожее на мольбу. Потом Ино опустила голову и вышла из зала больше не оборачиваясь. Сакура смотрела ей вслед, и в груди что-то сжалось. Она не злилась на подругу, потому что сил на это черное чувство не осталось. Наруто дернулся вперед и выкрикнул на весь зал: — Какого черта вы делаете?! Сакура-чан ни в чем не виновата! Вы вообще ее знаете?! Она же лечила вас всех! Она спасла многим жизнь! Она... — Узумаки! — голос Цунаде перекрыл его крик. — Еще одно слово, и ты будешь удален из зала. — Да плевать! — Наруто шагнул вперед, но двое Анбу уже преградили ему путь. Шикамару схватил его за плечо — крепко, жестко. — Ты делаешь только хуже, — прошипел он другу на ухо. — Если хочешь помочь, заткнись и думай. Наруто вырывался из захвата, но Шикамару держал мертвой хваткой. В конце концов он затих, но взгляда от Сакуры не отвел. Его дыхание было тяжелым, а в глазах стояли слезы бессильной ярости. Сакура видела его состояние и где-то глубоко внутри, под слоем безразличия и гордости, ей стало теплее. Ее не предали. Ее друзья все еще с ней, даже если ничего не могут сделать. — Подсудимым предоставляется слово, — объявил секретарь. Сакура повернулась к Совету, обвела взглядом всех и заговорила. Голос ее звучал негромко, но в нем звенела сталь: — Надоело повторять одно и тоже, — усмехнулась Сакура и покачала головой, заговорила снова: — О какой измене вообще речь? Это Коноха изменила мне. Вы скрыли правду о гибели моих родителях. Дали ложную наводку и отправили мстить. Вы использовали мои чувства в своих целях! Вы морально убивали людей и ни разу не предложили им помощь. — Она перевела дыхание. — Вы называете это правосудием? Вы называете это защитой деревни? Нет. Это не правосудие, а охота. И я отказываюсь быть дичью в вашей охоте. Если это преступление — что ж, тогда я преступница. Но я не предательница. Это вы, вы предатели, все! В зале пронесся шепот, кто-то отвел глаза, кто-то неодобрительно покачал головой. Цунаде побледнела, но не произнесла ни слова. Какаши, когда ему предоставили слово, обвел зал медленным взглядом, от которого когда-то цепенели враги и остановился на лице Хокаге. — Я ушел из деревни не для того, чтобы мстить. Хотелось сохранить те крупицы себя, что еще оставались после всех пережитых потерь. Устал быть оружием в чужих руках. Видимо это вы называете изменой, пусть будет по вашему. Но я хочу, чтобы вы знали: за все годы моих скитаний я ни разу не причинил вреда ни одному шиноби Листа. Проверьте отчеты. — Он усмехнулся краем губ. — Хотя вы, конечно, не станете проверять, вам ведь не это нужно. Он замолчал, в зале на мгновение повисла напряженная тишина. А потом добавил тихо, но каждое слово прозвучало отчетливо, как удар колокола: — Впрочем, я, кажется, знаю истинную причину, почему вы так настойчиво хотите видеть меня на эшафоте, а не просто изъять глаз. Это ведь не только политика, верно, Цунаде-сама? Я помню нашу с вами последнюю встречу вне этих стен. И мой отказ, кажется, вы не забыли до сих пор. В помещении стало так тихо, что слышно было, как скрипнуло кресло под Хомурой. Цунаде побелела как полотно, а на ее скулах заиграли желваки — единственное, что выдавало ее ярость. Но она не произнесла ни слова в ответ. А Какаши лишь пожал плечами и отвернулся, давая понять, что продолжения не будет. Сакура приподняла брови в недоумении, а когда до нее дошло, хохотнула на весь зал. Какаши посмотрел на нее и широко улыбнулся, а затем подмигнул. Она в неверии качала головой и закусывала губы, чтобы не рассмеяться снова. — Достаточно, — резко сказала Цунаде, и в ее голосе лязгнул металл. — Совет удаляется для вынесения приговора. Они отсутствовали недолго, минут пятнадцать, не больше. Но Сакуре эти минуты показались вечностью. Она считала удары сердца, и каждое отдавалось в висках. Какаши стоял рядом, хотелось сказать ему столько всего, но им не разрешили говорить друг с другом. Он лишь успел незаметно для стражи коснуться ее руки скованными пальцами — одно короткое прикосновение, сухое и теплое, но этого было достаточно, чтобы согреть ее. Совет вернулся и Старейшины расселись по местам. Хомура откашлялся, разворачивая свиток. — Именем Совета Старейшин Деревни Скрытого Листа, — начал он сухим, скрипучим голосом, — на основании статьи семнадцатой — самовольное оставление деревни и вступление в преступный сговор с нукенином, статьи двадцать третьей — пособничество в подготовке побега и сокрытие государственного преступника и статьи тридцать первой — государственная измена, Кодекса шиноби, Харуно Сакура приговаривается к смертной казни через обезглавливание. Хатаке Какаши приговаривается к смертной казни через обезглавливание. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение завтра на рассвете, на центральной площади. Сакура закрыла глаза. Она ожидала этого. Она готовилась к этому все три дня в камере. Но услышать — все равно как получить удар под дых. На мгновение ей показалось, что пол уходит из-под ног, но она заставила себя выпрямиться. Какаши даже не вздрогнул, только чуть повернул голову в ее сторону и одними губами произнес: «Безрассудная». И…улыбнулся. Их развели: Сакуру вернули в подземелье, Какаши — в специальный блок. Ночь перед казнью стала самой длинной в жизни Сакуры — длиннее трех дней в камере, четырех месяцев поисков, и всей ее прежней жизни. Она лежала на жестком топчане, прижавшись щекой к холодному камню, и смотрела в темноту. Сна не было. Мысли текли медленно, тягуче, как смола. Она не боялась боли, но страшилась того, что Какаши сейчас так же лежит в своей камере и думает о ней. А еще страшнее думать о том, что он жалеет о их встрече. Сакура думала лишь о том, что не успела сказать Какаши, что... Она зажмурилась. Нет, он знает, должен знать! Кап. Кап. Кап. Вода падала с потолка, отсчитывая последние часы. Рассвет наступил быстро — быстрее, чем кто-либо ожидал. Серый свет просочился сквозь оконце под потолком, и почти сразу же лязгнул замок. Конвоиры вывели ее из камеры — грубее, чем в прошлый раз. На этот раз они не церемонились. Смертники не заслуживают уважения. Центральная площадь Конохи была заполнена народом. Казалось, вся деревня пришла посмотреть на казнь — от мала до велика. Казни в мирное время были редкостью, а казнь бывшего капитана Анбу и лучшего ирьенина — событием из ряда вон. Толпа гудела, как потревоженный улей. В воздухе пахло утренней свежестью, пылью, разогретой первыми лучами солнца, и едва уловимым запахом крови — то ли с мясных рядов, что располагались за площадью, то ли от предчувствия. Люди толпились, напирали друг на друга. Были слышны выкри проклятий в адрес предателей. Кто-то молча плакал, утирая слезы краем платка или просто глазел. — А ведь она лечила моего сына... такая милая девочка была. Как же она могла? — Говорят, спуталась с этим нукенином. Он ее и погубил. — Туда ей и дорога. Предателей надо наказывать. Женщина с младенцем на руках смотрела во все глаза, но не отворачивалась. Старый шиноби без правой руки, опиравшийся на костыль, мрачно смотрел исподлобья, и желваки ходили на его скулах. Дети постарше забирались на плечи отцов, чтобы лучше видеть, и родители не прогоняли их — пусть знают, что бывает с теми, кто предает деревню. Торговцы, забыв о своих лотках, вытягивали шеи. Даже старуха, обычно продававшая рисовые лепешки у фонтана, пришла, встав в сторонке, прижимая к груди пустую корзину, и беззвучно шевелила губами. На возвышении, наспех сколоченном из свежих досок, еще пахнущих сосновой смолой, стояли на коленях двое приговоренных. Какаши стоял с прямой спиной, застыл в какой-то отстраненной медитативной неподвижности. Сакура сидела на пятках, выпрямившись; ее губы потрескались, отчего она постоянно их облизывала. Народ видел не раскаяние, а то, во что им велели верить: двое предателей принимают смерть. Но в их позах и молчании не было мольбы о пощаде. Только молчаливое, непонятное толпе достоинство. Это сбивало с толку, раздражало, заставляло отводить глаза — как и на суде. Цунаде стояла на крыше резиденции, сложив руки на груди. Ее лицо было непроницаемым — маска Хокаге, за которой не видно ни торжества, ни сожаления. Рядом с ней Хомура и Кохару, похожие на древние изваяния. Чуть дальше — советники, командиры, главы кланов. Все пришли и ждали. Ямато стоял у края площади, привалившись спиной к стене старого склада. Отсюда было плохо видно, но он и не хотел видеть. Его лицо было напряженным, а пальцы, сжимавшие предплечья скрещенных рук, побелели от напряжения. Он смотрел не на помост, а куда-то поверх голов, в серое утреннее небо, и взгляд его был пустым — как у человека, который запретил себе чувствовать. Где-то внутри него все кричало, но он молчал. Рядом с ним стоял Гай, всхлипывал и утирал слезы, совершенно не стесняясь. Недалеко от них стоял Ли и его сокомандница. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Не отрывал глаз от помоста, и на его лице застыло выражение, какого Тентен не видела у него никогда: отчаяние пополам с яростью. Будто он готов был броситься на стражу голыми руками, но что-то удерживало его. Чуть поодаль стоял Неджи. Не хотел видеть то, что произойдет, во всех деталях, и все же не отводил взгляда. Его лицо было спокойным, но это спокойствие давалось ему с огромным трудом. Рядом с ним дрожала Хината. Слезы текли по ее щекам непрерывно, и она не вытирала их. — Сакура... — горько всхлипнула она и прикрыла рот дрожащими пальцами. Наруто стоял чуть в стороне и смотрел исподлобья. После суда его предупредили: еще одна выходка, и он отправится в камеру. Поэтому он молчал, но его молчание было страшнее любого крика. В шаге от него стояли Анко и Генма; их озлобленные лица говорили о том, как им ненавистно быть тут и смотреть на казнь друзей. На крыше госпиталя, в нескольких кварталах от площади, сидел Шикамару. Он не пошел на площадь — не мог. Вместо этого он постоянно курил, свесив ноги в пустоту. Ино стояла у самого выхода с площади, зажимая рот ладонью. Ей казалось это все страшным сном, который от любого ее движения рассыпется на осколки. Но увы, сколько бы она не смаргивала влагу с глаз, ничего не менялось. Палач в белой маске вышел в центр площади. Толпа расступилась, образуя широкий проход. Солнце только-только показалось над крышами домов, и первый луч упал на лезвие меча, заставив его вспыхнуть холодным серебром. Палач поднялся на помост, от его тяжелых шагов доски глухо заскрипели. Он встал между приговоренными, расправил плечи, и в наступившей тишине развернул свиток. Голос его звучал монотонно и безэмоционально, как заученный текст. — Именем Совета Старейшин Деревни Скрытого Листа, на основании статей семнадцатой, двадцать третьей, тридцать первой Кодекса шиноби... Харуно Сакура... Хатаке Какаши... приговариваются к смертной казни через обезглавливание... Палач свернул свиток и отступил на шаг. Сакура глубоко, прерывисто вдохнула и больше не издала ни звука. В толпе кто-то шепнул: — Даже не плачет... гордая, — и осекся под чужим осуждающим взглядом. Двое помощников в масках заставили приговоренных наклонить головы. Они подчинились, открывая незащищенные шеи. Солнце поднялось выше, и теперь вся площадь была залита золотым утренним светом — до отвращения мирным, неподходящим для такого зрелища. Палач взял меч обеими руками. Лезвие сверкнуло — холодная вспышка, заставившая ближайших зрителей зажмуриться. Он замахнулся медленно, церемонно, как учили и на мгновение меч замер в верхней точке. И тогда Какаши сделал то, чего не ожидал никто. Резким, отчаянным движением он выбросил вперед скованные руки, мышцы плохо слушались, но он смог скрюченными, как когти, пальцами вонзиться себе в левый глаз. Кровь хлынула по щеке, заливая маску, плечо и доски помоста. Он вырвал глаз яростным движением, словно делал это не впервые, сжал его в кулаке и раздавил. Кровь и студенистое месиво потекли сквозь пальцы на доски. Он отшвырнул остатки в сторону — жалкий комок, в котором уже ничего нельзя было разобрать. — Хрен тебе, — прохрипел он и мельком взглянул на крышу резиденции. И все поняли, кому конкретно было это послание. Палач, опомнившись от секундного замешательства, опустил меч и лезвие рассекло плоть. Толпа ахнула, а затем послышался детский плач и тонкий женский вскрик. Два тела рухнули на помост почти одновременно. Кровь хлынула на доски, пропитывая дерево, стекая в щели между половицами. Головы, отделенные от тел, лежали тут же. Палач вытер меч белой тканью, протянутой помощником, и отошел в сторону. Церемония завершилась. Лицо Цунаде оставалось каменным. Она обвела взглядом толпу — медленно, словно проверяя, все ли увидели то, что должны были увидеть. Затем кивнула страже и, не сказав ни слова, направилась к лестнице. Все, кто был с ней на крыше, расступались, как вода перед носом корабля. Тела унесли на носилках, прикрыв белой тканью, которой палач вытирал меч, и еще одной, чистой, принесенной санитарами. На досках помоста остались только темные пятна, несколько прилипших соломинок и аромат не сгибаемой воли. Люди начали расходиться, переговариваясь вполголоса, обсуждая увиденное. Кто-то говорил, что все правильно, предателей должно ждать именно такое. Кто-то молчал, потупив глаза. Торговцы возвращались к своим лоткам. Матери уводили детей, все еще прижимая их к себе. Старуха с корзиной еще долго стояла у фонтана, глядя на опустевший помост, и губы ее беззвучно шевелились. И никто не заметил, как бледная девушка с длинными светлыми волосами, стоявшая в задних рядах, пошатнулась и чуть не упала. Мужчина подхватил ее под руку и быстро увел прочь. Никто не обратил внимания. В этот день всем было не до чужих обмороков. Цунаде спускалась по лестнице Башни медленно, тяжело ступая. Каменные ступени, стертые тысячами ног, казались бесконечными. В кабинете было пусто и тихо — только ветер шевелил занавески у распахнутого окна. Она подошла к столу, но не села. Вместо этого достала из ящика бутылку саке и плеснула в чашку. Выпила залпом и налила еще. Справедливость восторжествовала. Так она говорила Совету и себе. Хатаке Какаши мертв. Шаринган Обито, из-за которого она охотилась за ним все эти годы, уничтожен — раздавлен у всех на глазах, невозможно ни изучить, ни использовать. Что она получит: жалкий контейнер с ошметками? Официально — преступник перед казнью нанес себе увечье. Официально — это ничего не меняет: приговор приведен в исполнение, угроза ликвидирована. Никто не посмеет сказать, что Хокаге нужен был только глаз. Никто не посмеет напомнить, что она проиграла. Так почему же внутри так пусто? Она подошла к окну и посмотрела на площадь внизу. Там уже почти никого не осталось — только двое мужчин в серых робах смывали кровь с досок, и розовая вода стекала по канавкам. Мальчишки, несмотря на окрики стражников, подобрались поближе и глазели на работу служителей. Через час о казни будут напоминать только мокрые доски. А к вечеру помост разберут, и не останется вообще ничего. Она вспомнила его лицо на суде. Осунувшееся, усталое, но все с той же раздражающей усмешкой. И слова, которые он бросил ей в лицо при всем честном народе, ранили сильнее, чем она готова была признать. Она не ответила и правильно сделала — любое слово только подтвердило бы его правоту. Но сейчас, стоя у окна с чашкой алкоголя в руке, она чувствовала, как внутри закипает злость на себя за то, что позволила себе тогда проявить слабость, что он запомнил и что он посмел напомнить. Это случилось много лет назад. Она тогда только вернулась в деревню — ненадолго, между запоями и карточными долгами. Какаши был молодым капитаном Анбу, холодным, безупречным, смертоносным. И эта его отстраненность и молчаливая сила привлекли ее. Она тогда была не Хокаге, а просто уставшей женщиной, которая слишком много потеряла и много пила. Она предложила ему — прямо, без обиняков, как привыкла, а он отказал. Вежливо, спокойно, но так, что она впервые за долгое время почувствовала себя не легендарной куноичи, а просто дурой. И Сакура, ее ученица, девочка, которую она учила всему, что знала сама. Которая превзошла Шизуне, и могла бы стать величайшим ирьенином своего поколения, которая влюбилась не в того человека. И за это тоже пришлось заплатить. Цунаде не испытывала жалости — это чувство было непозволительной роскошью для Хокаге. Но где-то глубоко, под слоем политической целесообразности и личной обиды, шевелилось что-то похожее на стыд. Она подавила его третьим глотком спиртного. В ее памяти навсегда отпечатались лица тех, кому были дороги эти двое. На них застыло потрясение, опустошенность, горе. Глаза будущего Хокаге когда-то смотрели на нее с уважением и неким благоговением, теперь же в них плескались ненависть и презрение. — Ты сделала то, что должна была, — произнесла она вслух, и голос прозвучал глухо в пустом кабинете. Никто не ответил. Она допила саке, поставила чашку на стол и села за бумаги. Работы было много, как и всегда. Ино сидела на скамейке под старым кленом в небольшом саду за домом, где жила Сакура. Рядом стоял Ямато, руки в карманах, поза напряженная, а лицо не выражало эмоций. Она опустила голову, разглядывая сцепленные на коленях пальцы, и заговорила спокойно, без слез и истерики, как человек, который уже тысячу раз прокручивал это в голове. — Я ведь не докладывать пошла. Я шла как к наставнице — сказать, что Сакура в опасности. Что она встретила Какаши на миссии и, кажется, влюбилась. Я думала, Цунаде-сама поможет. Она же ее учитель. Могла бы отозвать Сакуру с миссий, запереть в госпитале на месяц, приставить наблюдение — сделать хоть что-то. Она горько усмехнулась. — Но в кабинете сидели эти старые пердунки. Они слышали каждое слово. И когда я сказала про Какаши, у Цунаде уже не осталось выбора — свидетели, протокол, формальности. Она не могла замять дело, даже если бы захотела. Мой разговор стал официальным свидетельством. А по кодексу шиноби сам знаешь, что бывает. Смертный приговор. Ямато молчал. — Я не знала про шаринган, — добавила Ино тише. — Не знала, что она сама отправила Сакуру туда как приманку. Я думала, что защищаю подругу. А вместо этого... дала Цунаде именно то, что ей было нужно. Законный повод. Она замолчала, глядя на чашку в своих руках. Чай совсем остыл. — Ты не знала, — тихо сказал Ямато. — Я должна была знать! — Ино вскинула голову, и в ее глазах плескалась такая боль, что Ямато на мгновение отвел взгляд. — Я же Яманака, читаю мысли! Должна была понять, что Цунаде хочет в действительности. Прочитать ее насквозь, как читала всех! Но я ничего не увидела. С силой закусив губу, Ино зажмурилась. Ей было больно от осознания, что жестоко предала подругу, а ведь та доверилась ей. А какой итог? — Она даже не плакала, — прошептала Ино, и голос ее сорвался. — Просто стояла на коленях и ждала. Она всегда была сильнее меня, даже там. Ямато устало опустился рядом с ней на скамейку. — Все, что мы можем сделать — это помнить. Помнить, что у каждого поступка есть последствие. Они остались сидеть вдвоем под старым кленом, глядя на пустырь, заросший травой, и солнце поднималось все выше, заливая Коноху неумолимым, равнодушным светом.