[Не]идеальные

План был прост, как все гениальное — и как все смертельно опасное. Сакура вернется в Коноху, закончит текущие дела, заберет свои записи, самые важные инструменты и через неделю «исчезнет» во время очередной миссии, чтобы не вызвать подозрений. Какаши будет ждать ее у восточной границы Страны Огня, в заброшенном храме Дзесин-дзи — древнем святилище, о котором не вспоминал никто, кроме него, стаи псов и его воронов. Место было идеальным: старые печати, оставленные еще во времена Войн Кланов, глушили сенсорные техники, а густые кроны криптомерий скрывали от глаз. Никто не найдет их там. Но все рухнуло раньше, чем солнце успело дважды подняться над Конохой. Когда Сакура переступила порог своей квартиры, скинула пыльный плащ и, не зажигая света, устало опустилась на футон, в дверь постучали — торопливо, нервно. На пороге стояла Ино. Бледная, с искусанными в кровь губами и мечущимся взглядом. В руках — бутылка сливового вина, но пальцы дрожали так, что бутылка готова вот-вот выскользнуть. — Ты где пропадала? — выпалила она, шагая внутрь и тут же прикрывая за собой дверь, словно боялась, что их подслушают. — Я тебя обыскалась. Четыре месяца, Сакура! Четыре месяца ты мотаешься по границам, как будто тебя подменили! Ты не заходишь, не пишешь! Сакура устало потерла переносицу. В голове еще шумел ветер долгой дороги, а мысли были далеко — в заброшенном храме, рядом с мужчиной, чей голос до сих пор отдавался теплом где-то под сердцем. — Выполняла задания, Ино. Лечила больных в приграничных деревнях. Цунаде-сама отправила. Ты же знаешь, как сейчас не хватает медиков. — Знаю, — Ино отвела взгляд, прошла к столу, поставила бутылку с глухим стуком. Она помолчала и добавила, не глядя на подругу: — Ты ведь нашла его?! Не то вопрос, не то утверждение. Но Сакура поняла, что врать дальше бесполезно. — Да, — сказала она коротко. — Тот самый отступник, — пробормотала Ино под нос. — Какаши Хатаке. Ты же говорила, что подумаешь, прежде чем что-то делать. Но ты перестала с нами всеми общаться, стала пропадать на миссиях. И я... — ее голос дрогнул. — Я испугалась, Сакура. Испугалась, что ты натворишь глупостей. Он же — преступник, убийца, отступник — уверена, он затуманил тебе разум. Я хотела спасти тебя. Сакура медленно обернулась. В груди разрастался холод. — Что ты сделала, Ино? Вместо ответа Ино заплакала. Скупо, зло, размазывая тушь по щекам. И сквозь всхлипы, обрывками, выложила правду: вчера вечером она пошла к Цунаде. Рассказала об их разговоре, когда они напились. — Ино, твою мать! — Сакура впервые в жизни сорвалась на крик, обращенный к подруге. — Ты и половины не знаешь, и даже не догадываешься! Цунаде уже четыре месяца использует меня как живца! Она охотится за чертовым шаринганом, а не за справедливостью! Ино, теперь нас обоих убьют! Его — потому что он носитель додзюцу. Меня же — потому что я встала на его сторону! Договорить она не успела. Дверь распахнулась без стука — ее выбили ударом ноги. На пороге стояли четверо Анбу в белых масках. Капитан шагнул вперед и произнес ледяным тоном, не терпящим возражений: — Харуно Сакура. Приказ Хокаге: вы арестованы по подозрению в государственной измене и содействии нукенину Хатаке Какаши. Следуйте за нами без сопротивления. При попытке к бегству — ликвидация на месте. Сакура посмотрела на Ино. Подруга стояла, прижав ладонь ко рту, и в ее глазах плескался такой ужас, какого Сакура никогда раньше не видела. Казалось, только сейчас, в это самое мгновение, до нее в полной мере дошло, что именно она натворила. — Прости, — одними губами прошептала Ино и осела на колени. Сакура ничего не ответила. Ей нечего было сказать. Она отвернулась, позволила надеть на запястья блокирующие чакру браслеты, ощутив опустошение мгновенно, и вышла из своей квартиры — своей бывшей квартиры, — не оглянувшись. * В ту же ночь, когда луна стояла высоко над крышами Конохи, отряд из восьми Анбу под личным командованием Ямато выдвинулся к восточной границе. Сразу после ареста Сакуру допросили: штатный дознаватель из клана Яманака снял поверхностный слой мыслей, пока она была в блокаторах чакры. Сопротивляться она не могла. Образ заброшенного храма, восточная граница, договоренность о встрече через несколько дней — все, что Цунаде требовалось для засады. Она не стала рисковать. Ямато получил свиток с особыми блокирующими печатями — их разработали специально для подавления чакры шарингана, и они еще ни разу не применялись в полевых условиях. Кроме того, Хокаге отдала устный приказ, от которого у Ямато похолодело внутри: «Глаз должен вернуться в Коноху. Остальное — по обстоятельствам». Восемь против одного. Подготовленная операция против человека, который не ждал нападения. У них было преимущество внезапности, численное превосходство и специальное оружие. И все же Ямато чувствовал, как внутри все сжимается в тугой болезненный узел. Какаши был его семпаем. Его капитаном. Человеком, который когда-то, в самые темные дни после смерти Орочимару, вытащил его из ледяной ямы отчаяния и заставил поверить, что жизнь продолжается. И теперь он должен был вести отряд на его поимку. Хуже задания у него не было за всю службу. Храм Дзесин-дзи встретил их тишиной, туманом и запахом старых кипарисов. В лунном свете его полуразрушенные стены казались призрачными, а каменные фонари вдоль заросшей дорожки — сторожами забытого времени. Какаши уже был здесь, ждал на ступенях. Не прятался, не пытался бежать. Видимо, вороны уже сообщили ему о приближении отряда, и он принял решение — какое именно, Ямато понял не сразу. Когда Ямато вышел из тени деревьев, Какаши поднял голову от книги и улыбнулся — спокойно, почти обреченно. — Ямато-кун. А я-то думал, ты придешь с букетом, а не с печатями. Все-таки столько не виделись. — Какаши-семпай... — Ямато запнулся. Формальное обращение застряло в горле. — Ты знаешь, зачем мы здесь. — Знаю. — Какаши захлопнул книгу, убрал ее в подсумок, и Ямато заметил, что это был томик с кричащей обложкой «Ича-Ича», но довольно в потрепанной обложке. — Сакуру уже взяли. — Да. Она арестована. — Ямато ненавидел себя за то, как сухо это прозвучало. — Кто? Он понял сразу, что имел ввиду его семпай, и у него горло сдавило оттого, что Сакуру предала собственная подруга. Поддавшись чувствам и панике, она, не раздумывая, выложила все Цунаде, не догадываясь о последствиях. Вот, что страх творит с людьми. — Ино Яманака, — хрипло выдавил он. — Ясно. — Какаши встал, отряхнул плащ от пыли, и в этом простом движении было столько спокойного достоинства, что Анбу за его спиной напряглись. — Передай ей, что я не жалею ни о чем. Если будет такая возможность. — Ты не будешь сопротивляться? — А какой смысл? — Какаши пожал плечами с той ленивой грацией, которая когда-то бесила всех его инструкторов. — Я мог бы попытаться. Но если начну бой, пострадают твои люди. — он обвел взглядом отряд Анбу, и его голос стал тише, — А среди них наверняка есть те, у кого семьи, дети, те, кто просто выполняет приказ. Мне это не нужно. Я устал от смертей, Ямато. Ямато смотрел на него и видел не опасного преступника, каким его рисовали в ориентировках, а бесконечно уставшего человека, который когда-то был его другом. Он сделал знак рукой, и Анбу окружили Какаши. Печати активировались с тихим гулом, оплетая все его тело светящимися линиями, словно живые змеи. Какаши поморщился от боли, когда блокиратор коснулся левого глаза — шаринган вспыхнул красным и тут же потух, подавленный печатью, — но не издал ни звука. — Скажи, Ямато, — тихо произнес он, когда ему связывали руки за спиной, — Цунаде действительно верит, что делает это ради деревни? Или ей просто нужен я? Ямато не ответил. Ему было нечего сказать. Потому что он и сам не знал ответа. * Сакуру бросили в одиночную камеру в подземельях под Башней Хокаге. Сырые каменные стены, покрытые пятнами плесени, дверь, покрытая старыми, обновленными и снова обновленными печатями, которые блокировали выход. Холод пробирал до костей, заставляя сворачиваться в клубок на жестком топчане, но хуже холода была неизвестность. О Какаши ей не говорили ничего. Нашли? Поймали? Жив ли он вообще? На второй день тяжелая дверь камеры отворилась, и в проеме показалась Цунаде. Она прошлась по камере — два шага туда, два обратно, — брезгливо оглядела обстановку и остановилась напротив Сакуры, скрестив руки на груди. Даже в этом мрачном месте она выглядела величественно, и от этого было еще горше. — Ты разочаровала меня, Сакура, — сказала она без предисловий, и в ее голосе слышалась не только сталь, но и что-то похожее на обиду. — Сильнее, чем кто-либо за всю мою жизнь. Сакура сидела, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела на бывшую наставницу без страха. Только пустота в глазах и странное, незнакомое ей прежде спокойствие. — Нет, Цунаде-сама. Это вы разочаровали меня. — Что ты сказала? — В голосе Хокаге зазвенел металл. — Я сказала, что это вы меня разочаровали. — Сакура говорила тихо, но каждое слово падало в тишину камеры, как булыжник в воду. — Вы хоть раз задумались о моей безопасности, когда отправляли прямо в руки к отступнику? Нет. А вы когда-нибудь собирались рассказать мне правду про родителей? Очень сомневаюсь. Для чего вы мне сказали, что Сасори их убил? Мы же и так искали Акацуки! А я, глупая, поверила и пошла мстить за то, чего не было. Вы отправили меня убивать, зная правду. Если бы не бабка Чие, не сидела бы я тут! Но вам ведь и на это плевать! — Она перевела дыхание и продолжила, глядя прямо в глаза Цунаде: — Вы затравили человека, который потерял всех, кого любил, и ни разу не предложили ему помощь. Какаши Хатаке прошел через ад, и вместо того, чтобы попытаться его спасти, вы объявили на него охоту. Вы охотитесь за ним не ради справедливости — ради шарингана, который подарит Листу еще больше преимущества перед другими деревнями, не заботясь о чувствах других. Вы и есть настоящая предательница, Цунаде-сама! Вы предали все, чему сами же меня учили. Лицо Цунаде исказилось гневом, но она сдержалась — лишь побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в собственные плечи, выдавали ее ярость. — Твои чувства к этому преступнику затуманили твой разум, — произнесла она ледяным тоном. — Совет Старейшин уже назначил дату. Суд состоится через три дня. Я советую тебе использовать это время, чтобы раскаяться. Чистосердечное признание и отказ от связи с Хатаке могут смягчить приговор. — Мне не в чем раскаиваться. Цунаде развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав последние крохи света. Сакура осталась одна в темноте. Где-то в углу мерно капала вода — кап, кап, кап, — и этот звук теперь будет ее единственным спутником до самого суда. Цунаде ушла, но слова еще звенели в воздухе: «Суд состоится через три дня... советую раскаяться...» Сакура прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Раскаяться? В чем? В том, что поверила деревне, которая лгала ей о смерти самых близких людей? В том, что полюбила человека, которого эта же деревня сломала и бросила? В том, что не захотела быть пешкой в чужой игре? Она усмехнулась в темноту. Ее сердце наполнилось сожалением, ведь она не успела попрощаться с друзьями. С Наруто, который верил в нее, даже когда она сама в себя не верила. С Ино, которая, несмотря ни на что, оставалась ее подругой. Сакура все еще злилась на нее, но злость эта уже уступала место усталости. Подруга не желала ей зла. Она просто испугалась. И теперь, наверное, жалеет о том, что сделала. Сакура надеялась, что когда-нибудь, каким-то образом, Ино простит себя. Она думала о Какаши. Где он сейчас? В груди разрасталась тупая, ноющая боль. Она вспомнила его лицо там, в расщелине: усталое, осунувшееся, но с легкой улыбкой. Вспомнила тепло его ладони на своей щеке. Вспомнила, как его руки сомкнулись на ее спине, и то чувство безопасности рядом с ним. Если им суждено умереть, думала она, то пусть хотя бы он знает: она не жалеет ни о чем. Она прижала колени к груди и стала ждать. Три дня в камере тянулись бесконечно. Сакура потеряла счет времени — здесь, под землей, день не отличался от ночи. Еду приносили дважды в сутки — пресную кашу и воду, — и только по этому скудному расписанию она могла примерно определить, сколько прошло часов. Она перебирала в памяти все, что привело ее сюда. Миссия за травами. Та поляна. Гроза. Пещера. Его голос, его руки, его шрамы. Архив. Правда об отце. Четыре месяца поисков. Песчаная буря. «Я хочу уйти с тобой». Это было самое честное, что она когда-либо говорила. И она готова была повторить это перед Советом. Даже если это будет последним, что она скажет в жизни. Она думала о родителях. О матери, чье лицо уже начинало стираться из памяти — остались только размытые черты, запах трав, тихая колыбельная. Об отце, который не выдержал горя и ушел сам. Сакура не винила его. Теперь, когда она сама стояла на пороге смерти, она понимала: иногда боль становится невыносимой. И все же она не хотела повторить его путь. Она хотела умереть, глядя в лицо своим врагам, а не прячась от них в петле. Она думала о Какаши — и это были самые горькие мысли. Встретиться с ним снова, чтобы потерять через несколько часов. Узнать, что такое тепло, чтобы его отняли навсегда. Если бы у нее была возможность сказать ему что-то еще, она бы сказала: «Ты был прав, что ушел. Ты был прав во всем. Жаль, что я поняла это слишком поздно». Какаши сидел в своей камере — такой же темной, такой же сырой, — привалившись спиной к стене и глядя в потолок. Печати давили на левый глаз тупой, пульсирующей болью. Он почти привык к ней. Руки были скованы, ноги затекли от неподвижности, но мысли текли спокойно, размеренно, как вода в старом канале. Он думал о Сакуре. Он не боялся смерти. После всего, что он пережил, смерть казалась почти избавлением. Он боялся за нее. За эту безрассудную, отчаянную девушку, которая бросила все и пошла искать человека, которого видела всего пару раз. Которая не побоялась правды, какой бы горькой она ни была. Которая сказала, что хочет уйти с ним так, будто это было самым простым решением в ее жизни. А ведь она понимала, на что идет. Понимала, что станет нукенином, что ее будут искать, что ее имя смешают с грязью. И все равно пошла. Он вспомнил, как она прижималась к нему в пещере, дрожащая и решительная одновременно. Как смотрела на него и в глазах ее стояли слезы — не от страха, а от сочувствия. От понимания. «Я лечу не только тела», — сказала она. И он поверил. Впервые за долгие годы кто-то увидел в нем не оружие, не предателя, не носителя ценного шарингана, а человека. Сломанного, уставшего, но все еще живого. Он закрыл глаза. Если у него и было желание перед концом — так это увидеть ее еще раз. Всего на мгновение. Чтобы сказать то, что не успел. Хотя, наверное, она и так знала. Он вспомнил всех, кого потерял. Их лица мелькали перед внутренним взором. Все они ушли, и каждый раз он оставался один. Теперь, похоже, настала его очередь. В этом была даже какая-то горькая справедливость. Он только надеялся, что там, куда он попадет после смерти, они простят его. За то, что не спас. За то, что не смог.