Вспышки света

Натаниэлю шесть, и он чертовски напуган. Мальчик сидит на подоконнике в своей комнате и смотрит, как мать с отцом садятся в блестящую черную машину. Солнце сильно отсвечивает в его лицо, но он видит, как мама кидает на него тревожный взгляд, и от этого Натаниэлю становится ещё хуже. Они уезжают на какой-то банкет, на который Натан бы поехал один, если бы не правила светских мероприятий. У Мэри не было выбора, поэтому ей пришлось оставить сына в поместье без присмотра, и это страшно. Теперь в доме только он, Ромеро и Лола. Есть еще прислуга, но Натаниэль достаточно взрослый, чтобы понимать, что никто - абсолютно никто - не сможет ему помочь. Сегодняшний день начался достаточно хорошо, и Нат позволяет себе утонуть в мыслях об экси и книгах, которые он читал с Кевином после тренировки, пока Лола не врывается в его комнату. - Вставай, сладкий, мы с Ромеро хотим играть. Натаниэль знает, что нет абсолютно никакого смысла сопротивляться, но не может подавить порыв вырваться, когда Малкольм хватает его своими ужасными ярко-розовыми ногтями за плечо и тащит вниз. Веснински жадными глазами поглощает частички дома, гадая, как скоро он увидит их, а не серые стены подвала; до возвращения родителей четыре дня, и Нат знает, что он будет жив, но насколько плох будет к их приезду? Насколько плох будет после, когда на тренировке в подвале с Натаном, он не сможет нормально стоять или держать нож? Дверь захлопывается, как крышка гроба. Натаниэль думает, насколько нормально в его возрасте проводить такие сравнения: Кевин и Рико всегда говорят, что он слишком взрослый, серьезный и пугающий. Веснински не отвечает на их вопросы, но считает, что просто не мог быть ребенком, не после того, как впервые берёт ножи, как на его глазах убивают человека, как Лола заставляет его разделывать свинью или как при нем Ромеро насиловал какую-то девушку, смотря при этом Нату в глаза, а Лола не давала отвернуться, царапая щеку ногтями, и спрашивая, не хочет ли он тоже поиграть. "Это было бы так славно, да, Младший?" и "Ты так похож на отца, нам нравится, сладенький." Поэтому, когда Лола толкает его к Ромеро на холодный, мокрый и знакомый до единой черточки пол, Натаниэль не удивлен, чертовски напуган и, кажется, плачет, но он не удивлён. Он слышит звук расстёгивающейся ширинки и падающей на пол кофты Лолы. - Пожалуйста, не надо...

***

Нил просыпается, медленно отходя ото сна, но всё ещё не осознавая, кто он теперь и где находится. Рукирукирукируки, на его теле слишком много чертовых чужих фантомных конечностей. Он чувствует прикосновения грубых пальцев Ромеро и острых ногтей Лолы. Нил задыхается. Он снова там, снова в подвале, снова с ними: ему снова шесть, снова семь, снова восемь, снова девять и десять. Его снова трогаюттрогаюттрогаюттрогают. Нил ненавидит, когда его трогают. В руках оказывается небольшой нож, такой, что поместится в кармане и не будет привлекать внимание - ему это не нужно, - но достаточно острый, чтобы помочь сейчас. Он поднимает край шорт и режет внутреннюю сторону бедра. Хаотичные порезы опускаются на старые, где-то давно зажившие, сделанные более девяти лет назад, где-то свежие шрамы, им, наверное, два-три месяца. Джостен останавливается, когда понимает, что всё, что сейчас к нему прикасается это одежда и нож в собственных руках. Это успокаивает. Это доказывает, что он влияет на свое тело больше, чем призраки из прошлого. Это показывает, что это его тело. Это даёт контроль. Паника отступает медленно, не давая вырваться из липких воспоминаний окончательно. Окровавленный нож летит в сумку, а руки алые и безумно чешутся от желания курить, но он бежит к унитазу, вскакивая со скамейки в раздевалке. Кажется, он толкает кого-то, но его это почти не волнует: лишь бы не заметили кровь, не хочется потом отвечать на вопросы. Джостен влетает в кабинку, и его тошнит. Он не ел больше двенадцати часов, поэтому кроме желчи из него ничего не выходит. Нил облокачивается на стенку, вытирая со лба пот, и лениво думает о том, тошнит ли его от ломки, от потери крови или от кошмарных воспоминаний. Он смотрит на старые часы на руке и понимает, что всё-таки первое: с последнего приема таблеток прошло достаточное количество времени, и ему нужна еще доза. Белый бутылек привычно оказывается в руке, Нил глотает две таблетки на сухую, и мир снова становится нездоро́во ярким. Он медленно встает и смывает кровь с рук, вытирает бумагой бедра; шорты чёрные, и алую жидкость на них не видно. - Джостен, порядок? Ты сможешь играть? Губы медленно растягиваются в ненавистной наркотической ухмылке, которая, тем не менее, лучше, чем улыбка его отца. Он, не моргая, пялится в отражение в зеркале, не обращая внимание на Эрнандеса, но силясь найти крупицы эмоций в глазах. Не находит. От страха и паники после кошмара нет и следа, если они вообще там были. Нил сдерживает свои эмоции, которыми так наслаждались его мучители, с шести лет, и, судя по назначенным таблеткам, у него получается. Сначала отец хотел увидеть что-то большее, чем пустоту в его глазах, наверное, страх или наслаждение пытками, как у него, а потом мать решила, что равнодушный десятилетний ребенок привлекает много внимания. На самом деле, сука его боялась, боялась того, как он резал людей со спокойствием в глазах, боялась, когда он стрелял в преследователей без толики вины и сочувствия, свойственных детям, она боялась этого больше, чем фальшивую и, к ее счастью, не похожую на Натана ухмылку. Да и, в конце концов, спасать улыбающегося ребенка было легче, бить его, "раздражающего улыбкой", было легче, выдергивать ему, улыбающемуся, волосы было легче. Легче, чем смотреть в мертвые глаза. - О, нет, тренер, я, кажется, умираю, - Нил, вынырнувший из воспоминаний, театрально вскидывает руку ко лбу и заваливается в сторону, скользя рукой по раковине. - Этот матч вам придётся потерпеть без прекрасного меня. - Марш на поле, раз есть силы ёрничать, значит и играть сможешь. Джостен подскакивает с пола и, хихикая, толкает Эрнандеса в плечо. Он слышит тяжелый вздох, доносящийся из-за спины, и топает к раздевалке, игнорируя жжение свежих порезов и ничуть не радуясь перспективе игры. Нил даже не помнит, с кем они играют, но это и не важно, в отличие от знания того, в каком бешенстве была бы его мать, зная, что он не залег на дно, а играет в экси в Милпортской команде. Джостен фальшиво хихикает, выходит на поле и ощущает, как кровь из порезов, которые сделал он сам, стекает в наколенники. - Что ж, сыграем. Сокомандники вздрагивают от его ухмылки.