God bless me

      Это началось с того момента, когда они увидели друг друга в Неане. Залитый лучами утреннего солнца преподобный встречал рассвет перед воротами церкви, глубоко задумавшись о чём-то своём и грея замёрзшие ладони дыханием. А потом, как по сигналу, не спрашивая и не предупреждая — повернул голову к нему. Сукехиро не помнит ни куда шёл в тот день, ни что вообще забыл в этом городе, давно дело было. Запомнил лишь стройную фигуру человека, который не был удивлён внезапным появлением капитана худшего ордена у святой обители верующих.       И то, как зачем-то после нескольких секунд переглядываний приветственно махнул ему рукой. В тот же момент священник улыбнулся и обратил всё внимание на Ями, который, признаться, и правда был очарован: не каждый день столь необычное лицо греется в теплоте встающего солнца.       И чёрт его дёрнул подойти ближе, чтобы перекинуться парой слов, потому что господин святой открыл рот и в тот же момент Ями пожалел, что вообще обратил на этого человека внимание.       — Неужели капитан столь бесславного ордена решил замолить свои грехи?       — Мечтай. Я ещё в своём уме, а пока я в своём уме, то ноги моей даже за воротами не будет.       — Отчего же тогда Вы пришли ко мне? — преподобный улыбнулся почти весело и… снисходительно? Ями молился, что ему просто показалось.       От елейного сладкого голоса — он уверен, насквозь пропитанного фальшью, — и формального обращения по коже пошли мурашки отвращения. Вряд ли стоило ожидать чего-то другого от человека, положившего жизнь на преклонение перед Богом. Но вместо того, чтобы молча уйти, он остался на месте. Вспоминая их первую встречу сейчас, Ями думает, что в этом виновата смазливая, но поистине привлекательная внешность священника.       — А что, просто поговорить нельзя?       — Разве не странно приветствовать так незнакомого человека?       Вот же докопался. Поприветствовал и поприветствовал, какая разница, как? Или боженька запрещает с уважаемыми святошами фамильярничать? Жуть какая, стоит ждать кару небесную в ближайшее никогда.       — Это тоже нельзя? В Библии, что ли, так написано?       — Библия не свод правил, — кажется, приветливая улыбка стала слегка натянутой. Ями это развеселило. — Это священные тексты, которые мы почитаем и которым следуем. Вам бы тоже не помешало прислушаться к…       — Да-да, прости, но не хочу слушать эту пафосную чушь, — Сукехиро зевнул, хотя не планировал делать это назло в подтверждение своей незаинтересованности. Ну да бог с ним — ха-ха, — может, это убедит святошу в бессмысленности своих смешных надежд на то, что капитан Чёрных Быков прислушается к его мягкому голосу и «исправится». — Если так не терпится видеть меня в этих стенах, то подожди три десятка лет где-то. Станет память подводить, встану перед папочкой на колени и признаюсь, что был плохим мальчиком.       Собственная шутка была для Ями достаточно смешной, чтобы заржать в голос. А вот у преподобного, кажется, дёрнулся глаз. Да нет, точно дёрнулся! От этого стало куда веселее. Интересно, как долго он сможет держать лицо?       — Вам стоило бы следить за словами, находясь у…       — Уильям! — выбежавшая из церкви малявка прервала веселье. И, пока Ями думал о том, что она выглядит как-то очень уж знакомо, ловко проскользнула в едва открытые ворота и прямо-таки прилипла к священнику, цепляясь пальчиками за рясу. Одеться бы ей стоило потеплее, в одном розовом платьице гулять морозным утром чревато осложнениями. — Ты снова ушёл, — пробурчала она, пряча мёрзнущий нос в чёрной ткани.       — Прости, Мари, — Уильям — какое подходящее имя для священника, однако, — положил ладонь ей на голову и слегка наклонился. Ями едва верил и глазам, и ушам: натянутая по отношению к нему улыбка в миг стала искренне заботливой и нежной, а голос — ещё мягче и нежнее, чем был, хотя ещё минуту назад Сукехиро бы не смог такое вообразить. — Сегодня особенно чистое небо, мне хотелось посмотреть на рассвет.       — Хочу с тобой! — девчонка шумно шмыгнула носом и задрала голову. — Можно же?       — Если ты сможешь завтра проснуться, — шутливо ответил преподобный и слегка потрепал её по волосам. — А теперь будь хорошей девочкой, иди домой. Никто не хочет, чтобы ты заболела. Я скоро вернусь.       Малышка пару раз удивлённо похлопала глазами, а потом, кажись, поняла, что правда рискует замёрзнуть, и, кивнув, побежала обратно.       — Дочурка твоя, что ли? — пока Уильям общался с девочкой, Ями успел зажечь сигарету и теперь медленно выдыхал серый дым в сторону поднимающегося солнца. Что не помешало ему увидеть, как преподобный, выпрямившись и прикрыв глаза, сделал глубокий вдох и выдох, то ли собираясь с силами, то ли сдерживаясь от того, чтобы послать Ями куда подальше. По тому, как он снова натянуто добро улыбнулся, выглядя абсолютно спокойным, напрашивался вывод, что всё-таки сдерживался.       — У церкви Неана есть приют.       — А, и правда. Папочка, значит, многодетный? — хмыкнул Ями.       Уильям помедлил с ответом, и в этот момент, кажется, было слышно, как трещит лёд чужого терпения. Знал бы Ями, как весело подкалывать святош, начал бы это делать куда раньше.       — Если Вашей целью разговора было принижение моей веры, то я не вижу смысла его продолжать, — забавно, но после этих слов натянутая улыбка показалась Ями слегка холодной. Неужто обиделся? Серьёзно?       — Да нет, на самом деле хотел пригласить выпить на днях, но ты с порога стал задвигать чушь про искупление, — проворчал капитан Быков, делая долгую затяжку. Улыбка с лица священника пропала, выдавая удивление.       — Зачем?       — Понравился ты мне. Ну, пока рот не открыл.       Уильям поистине по-детски растерялся, и это выглядело так комично, что смех сдержать получилось с трудом. Ями был почти уверен, что он поймёт, что предложение ещё в силе, и согласится или найдёт оправдание отказу в лице очередной богоугодной чуши. Но преподобный не сделал ни того, ни другого — он просто молча развернулся и подошёл к воротам, приоткрывая их с неприятным скрипом.       — Эй, ты чего? — Ями недоумённо нахмурился, и Уильям остановился.       — У меня нет времени на Ваши шутки. Если Вы хотели поддержать разговор, то Вам не стоило делать это так.       — А? Да я ж правду сказал, в чём проблема? — но прежде, чем удалось проигнорировать личное пространство преподобного и попытаться поймать его взгляд, ворота громко закрылись прямо перед носом.       — Прошу меня простить. Сейчас время утренней молитвы, а преподобному не пристало опаздывать, — когда Уильям повернул к нему голову, он снова улыбался. Так же холодно, как и несколько минут назад.

***

      Такая реакция Ями не понравилась. Возможно — только возможно, — он правда немного переборщил, но к чему так себя вести на абсолютно честные слова? Не любит, что ли, когда ему комплименты делают? Или настолько стесняется своего шрама? Что вообще за тараканы у него в голове?       — Капита-ан? — на него кто-то опирается, приобнимая за руку, и сразу же начинает тянуть перегаром. — Мыж хршо поработали? — Ванесса старается смотреть ему в лицо, но получается явно куда-то сквозь.       — Ага. Продолжайте в том же духе, — капитан похлопывает её по плечу и в ответ слышит смешанное с иканием «ей!». — Эй, придурки! — в холле резко становится мертвенно тихо, стоило только Ями развернуться к не умеющим сидеть на месте идиотам. — Рано расслабляться, у нас ещё дело есть. Надо накостылять бандюганам, которые досаждают гражданским. От этой, — Ями дёрнул рукой, на которой внаглую повисла Ванесса и по которой сейчас слегка сползла вниз, — сейчас толку никакого, хотя её магия была бы очень кстати. Так что, Ноэль и Аста, пойдёте со мной.       — Есть!       На самом деле, он вполне мог позволить им самим решить, кто отправится давать плохим дядям под зад, но в узких кругах Чёрных Быков общеизвестно, что подобные решения принять достаточно быстро просто-напросто невозможно. А лишнее ожидание раздражает тем больше, чем дальше откладывается это чёртово задание в чёртовом Неане.       — Ями, — Гош, как-то быстро вернувшийся со своего «пойду проветрюсь», встал у выхода перед капитаном, — разрешите мне уделить этот день Мари.       — Чудесно. Идёшь с нами.       — А?

***

      — Я тут подумал… Почему вы решили пойти с нами? — спрашивает Аста, пока его меч медленно исчезает в гримуаре. Ноэль возится с тем, чтобы заплести растрепавшиеся во время битвы волосы, а Гош увлечённо пинает связанную кучку бандитов. — Вы же ничего не сделали…       — Тебя что-то не устраивает, пацан? — угрожающе косится на него Ями, и Аста мгновенно вытягивается по струнке, сразу извиняясь и причитая, что никаких проблем с этим нет.       — Теперь я могу увидеть Мари? — ворчливо спрашивает в сотый раз за эти несчастные полчаса чёртов сестролюб. Впрочем, не взял бы его Ями с собой, если бы планировал отказать, а потому подходит и от души хлопает по спине, чтобы перестал стоять на месте.       — Вперёд и с песней, а я тебя провожу. Эти двое дальше разберутся сами.       — Но… Но капитан Ями! — орёт во весь голос Аста, когда они с Гошем отходят на несколько метров, и от этого крика вянут уши. — А что нам делать с пленниками?!       — Не маленькие, разберётесь! — рявкает Сукехиро ещё громче. — Транспорт свой я вам на что оставляю?!       После этого на крики Асты он не обращал внимание, потому как мысли очень быстро занялись кое-чем другим. Кое-кем? А, к чёрту. Надо ж было увидеть этого святошу один раз и следующие две недели удивительным образом встречать его на улицах Клевера. Почти каждый раз, когда хотелось проветрить голову и выкинуть оттуда тот дурацкий разговор, Ями уходил в город и почти каждый раз видел Уильяма. Вероятно, он просто стал замечать то, чего не замечал раньше, и это было самым логичным объяснением всем этим совпадениям. Но всё-таки ощущение от этого объяснения было…       — Мари! — из мыслей его вырывает крик Гоша, сорвавшегося с места, и Ями обращает внимание на играющих под присмотром сестры Терезы детей. А до церкви рукой подать. — Эй…       — …карга, — заканчивает за Гоша Ями, игнорируя её недовольно сморщившееся лицо. — Ваш святоша сегодня на месте или снова разгуливает где попало?       — Не знаю, зачем он тебе нужен, но Уильям недавно ушёл на рынок. Он не скоро вернётся.       Ями недовольно цыкает. Ей-богу, ему что, правда на месте не сидится? Или у священников из занятий в церкви, кроме молитвы боженьке, больше никаких интересных дел не находится? Хотя с интересными он, наверное, погорячился…       Оставаться и наблюдать за тем, как фетиши его подчинённого переходят рамки приличия, удовольствия ещё меньше, чем выслушивать советы помолиться деревянному кресту, потому Ями в буквальном смысле махнул на Гоша рукой, прежде чем принять решение бесцельно послоняться среди лавок.       По правде говоря, он не сразу понял, что Мари, увиденная им в церкви, и сестра Гоша — одна и та же Мари. Два и два сложились, только когда сестролюб в очередной раз ткнул её фоткой в лицо, и Ями бы проигнорировал посмертные крики совести, поддавшись желанию от души его треснуть, если бы осознание не щёлкнуло в его мозгу. Тогда он спросил у Гоша, устраивает ли его то, что его сестрёнка так липнет к священнику, и неожиданно для себя — да и всего остального отряда, впрочем, — услышал: «Мари счастлива. Плевать.»       Ями не любит неопределённость. А попытки понять, что такого его привлекло в Уильяме, целиком и полностью этой неопределённостью пропитаны, и всё ещё навязчивые мысли о том разговоре вызывают и раздражение, и интерес одновременно. Красив чёрт, отрицать глупо, но что ещё? Что такого интересного было за доброй улыбкой и прожигающим насквозь взглядом?       Он резко останавливается. Через три лавки от него — Уильям. О чём-то разговаривает с женщиной, покупая у неё что-то, и… смеётся. Искренне.       Ответ-то на поверхности был, Сукехиро Ями.       У Уильяма правда очаровательная улыбка. Этого более чем достаточно.       — Йо, — Ями приветственно машет ему рукой, когда Уильям прощается с женщиной и идёт к нему навстречу, и на этот раз уважаемый святой точно не сможет уличить его в том, что незнакомцев так не приветствуют.       Преподобный, заметив его, останавливается, удивлённо смеряя взглядом. А потом несколько секунд назад счастливое лицо становится воплощением вселенской усталости.       — Боже…       — Не упоминай имя Господа всуе, — театрально осуждающе отвечает Ями, и, игнорируя скептично поднятую бровь на это, вероятно, недостоверное цитирование, опускает взгляд к пакету в его руках. — Карга сказала, что ты задержишься, и всё из-за одних яблок?       — Не совсем, — Уильям обходит его и, слегка кивая в сторону, где находится церковь, молча приглашает идти за собой. — Сорт этих яблок редко можно найти на рынках вне столицы, но они очень нравятся детям, — уголки губ слегка приподнимаются, когда священник смотрит на фрукты, как на редкое сокровище. Возможно, таковым они и являются. — Немного… дороговато. Но я могу позволить себе их побаловать.       — Ты поэтому последние недели ошивался в каждом уголке страны?       В обращённом на него взгляде фиолетовых глаз очень чётко читается настороженность и осуждение.       — Вы следите за мной?       — Во-первых, давай без формальностей, мурашки от них. Во-вторых, это ты попадался мне на глаза, — фыркает Ями, закуривая сигарету. Уильям морщится, когда дым летит в его сторону, и обходит капитана, теперь шагая справа от него. Видимо, сказать преподобному нечего, потому некоторое время они идут в тишине.       — Не думал, что Вы… ты… знаешь третью заповедь Ветхого Завета, — тихо говорит Уильям, смотря прямо перед собой.       — Да слышал когда-то, и запомнилось, — Ями пожимает плечами. — Понятия не имел, откуда оно.       — А ты не так безнадёжен, как казалось на первый взгляд.       — К чему это ты клонишь? — Сукехиро недовольно косится на Уильяма, но разгорающееся от чужих слов раздражение мгновенно тухнет, как только он видит на лице священника довольную улыбку.       …что ж. Не только Ями умеет действовать другим на нервы. Один-один.       Прежде, чем они заворачивают за угол дома, чтобы выйти к воротам церкви, слышатся весёлые крики детей, перекрываемые руганью Гоша с каргой. Вслушиваться в их ссору не было никакого смысла: ни о чём другом, кроме благополучия бедной Мари, эти двое разговаривать не способны. Ями останавливается.       — Кстати, предложение выпить всё ещё в силе.       Уильям, успевший пройти несколько шагов вперёд, оборачивается, и в глазах читается то же непонимание, что и при первой встрече. С чего бы?       — Почему?       — Что «почему»?       — Вы… Ты заинтересован во мне. Почему?       Несколько секунд Ями просто молча смотрит на преподобного, пытаясь понять, правда ли он забыл их прошлый разговор или просто притворяется дурачком, отчего-то не желая отказывать прямо. Кажется, что ни то, ни другое.       — Я ж ещё в прошлый раз сказал: ты мне понравился. Ну да, раздражаешь немного своими советами покаяться, но, — он пожимает плечами, — кто не без греха?       — Надеюсь, ты понимаешь, как это звучит? — несмотря на то, что преподобный попытался улыбнуться, от него волнами шло… Что-то. Неприятное и колючее, но это не раздражение, Ями уверен.       — Неа. Так что?       Пакет в руках Уильяма тихо хрустит, когда он сжимает плотную бумагу в пальцах до беления костяшек.       — Ты же не отстанешь, если я откажу?       — Вообще-то отстану, я умею уважать чужие решения. В отличие от некоторых, — с насмешливой улыбкой добавляет капитан.       Что-то ощущается слабее, хотя кожей всё ещё чувствуется противное покалывание.       Уильям отводит взгляд, задумавшись над ответом, хотя о чём тут думать, Ями не знает. Если тоже заинтересован — соглашайся, если не хочешь — откажись. Разве могут быть какие-то сложности?       — Через пару дней… В среду. Около полудня, — несмотря на явное замешательство, голос звучит довольно уверенно. Ями это нравится.       — Чудненько. Я как раз знаю отличный бар, где…       — Лучше в таверне. Не люблю подобные места.       — Что, атмосфера слишком противоречит твоей тонкой душевной организации?       — …можно и так сказать, — Уильям наконец-то улыбается более расслабленно, и Ями невольно облегчённо выдыхает, осознавая, как неприятно на него давило это напряжение, непонятно чем и почему вызванное.       Они возвращаются к детям, и те тут же липнут к преподобному, радуясь купленным для них фруктам. Ями не обратил внимание раньше, но яблоки и правда оказались необычными: заметно крупнее обычных, и цвет их довольно… насыщенный и яркий. Будто фрукты из детской сказки. Чарми была бы на седьмом небе от счастья.       — Хочешь тоже? — Ями поднимает взгляд на Уильяма, который протягивает ему яблоко.       — Я? Нет. Но одна моя прожорливая девочка будет очень рада, так что спасибо.       — У тебя есть дети? — преподобный отчего-то выглядит чересчур удивлённым, и только по этой причине очень тяжело сдержаться и не подыграть.       — Ага. Штук двенадцать, — очень хочется держать серьёзное лицо как можно дольше, но шокированный Уильям выглядит слишком комично, и Ями смеётся в голос. — Он один из них, если тебе интересно, — и указывает на Гоша, который пытается убедить Мари отдать ему яблоко, чтобы он его аккуратно порезал, иначе она может подавиться.       До Уильяма доходит почти сразу, и от облегчения он нервно посмеивается. Кажется, Ями его не столько удивил, сколько напугал. Неловко вышло.       Утаскивать сестролюба домой приходится за шкирку, и затыкается тот о своей ненаглядной Мари только после того, как Ями угрожает его прибить. С Уильямом он прощается молча, махнув рукой на прощание, но тот лишь едва заметно кивает в ответ.       И лишь на полпути к дому приходит осознание довольно очевидной вещи.       Это странное что-то, отдающее покалыванием на коже, было ничем иным, как страхом.

***

      Через два дня. В среду. Около полудня. Чёрт знает в какой таверне, потому что в тот момент даже мысли не пришло, что в целом городе она точно не одна.       Ями раздражённо хрустит сигаретой в зубах, быстрым шагом идя по улице Неана и своим видом заставляя прохожих шарахаться в сторону, но, если честно, плевать на них. Он понятия не имеет, куда именно стоит идти, поэтому было принято решение подождать у ворот церкви в надежде, что Уильям не настолько пунктуален, чтобы слишком рано оказаться на неизвестно-каком-месте.       Чёртов Финрал ещё и не был никогда около неё, и переться пришлось с того места, где они недавно побили бандитов. Ями его прибьёт.       У ворот никого не оказалось. Даже детей. Наверняка заняты чем-то важным и неинтересным. Молитвами там. Или уборкой. Хотя даже это будет поинтереснее ожидания.       Но вот дверь церкви открывается и, хвала богам, оттуда выходит Уильям, приветственно улыбаясь, когда замечает капитана. Ями таил слабую надежду на то, что хотя бы для их прогулки уважаемый преподобный вырядится в простую одежду, но то ли правила запрещают, то ли у него её просто нет. И в то, и в другое охотно, на самом деле, верится.       — Здоров. В этом и пойдёшь? — Ями обводит свободной рукой, которой не держит сигарету, однотонный наряд преподобного, как только тот выходит за ворота.       — Мы носим рясу вне храма в знак своего служения. Формальная обстановка не освобождает нас от связи с Богом.       Зачем он вообще это спросил?.. Будто мог услышать какой-то другой ответ.       — Ладно, проехали, — и прежде, чем Уильям успел что-то ответить на эти слова, продолжает. — К какой таверне-то идти?       Преподобный почему-то смотрит на него удивлённо.       — Неан — довольно маленький город. Здесь только одна таверна.       Вот чёрт.       — Ты разве не знал? — сдержать улыбку Уильяму трудно.       И почему это его так веселит? Откуда Ями вообще было знать об этом, скажите на милость? Ну да, он тут нередко бывает по работе со своими засранцами, но посещает в основном бары, а их обычно довольно много даже в малонаселённых городах.       Ями фыркает и просто начинает идти вперёд. Уильям, немного помедлив, равняется с ним, и после этого капитану начинает казаться, что он как-то странно напряжён. Волнуется, что ли? Ни с кем не проводил раньше время, кроме детей и бабки? Хотя местные нередко посещают церковь для молитв и прочей чуши, по идее Уильям тут со всем городом давно перезнакомился.       — В чём проблема?       — Прости?       — Ты напряжён. В чём проблема? — Ями смотрит на Уильяма, но взгляд удаётся поймать лишь на долю секунды: тот мнётся и отворачивается, делая вид, что грязные обшарпанные стены домов очень интересно разглядывать.       — Это… — он слишком долго подбирает подходящее слово. — Свидание?       Во те на. А Ями казалось, что господин святой даже не рассматривал такой вариант развития отношений. Или их церковь позволяет не соблюдать целибат?       — А ты хочешь, чтобы это было свиданием?       — Нет, — спустя несколько секунд молчания.       — Значит, это не свидание. Пошатаемся туда-сюда, выпьем хорошего вина и никаких поцелуев в подворотне.       Уильям ощутимо расслабляется. И смеётся. Ну вот, другое дело.

***

      Когда Ями говорил про «пошататься туда-сюда», он и не подозревал, что им правда придётся это делать, потому что таверна оказалась закрыта. И они вдвоём, как два идиота, просто стояли и смотрели несколько минут на вывеску на двери.       — Вот же…       — Не выражайся.       Ями недовольно хмурится, но пожимает плечами. Делать и правда нечего, остаётся просто болтаться по городу.       — И часто у вас такое случается? — спрашивает капитан, как только они отходят от закрытой таверны. Уильям отчего-то кажется слишком задумчивым и не сразу отвечает на вопрос.       — Нет… Я впервые вижу её закрытой, если честно. В последнее время там не доставало сотрудников, а Ребекка, которая работала там почти в одиночку, слегла с простудой. Видимо, не смогла найти себе замену.       — Вот оно как. Тогда стоит выпнуть моих оболтусов туда на подработку, — особенно любящего поотлынивать Финрала. Да и Грей будет полезно общение с новыми людьми.       — А ты их очень любишь, — то ли искренне, то ли с иронией говорит Уильям, улыбнувшись.       — Всей своей необъятной душой, — и Сукехиро прикладывает ладонь к груди, будто подтверждая искренность своих чувств.       Они проходят мимо лавок с сувенирами, и Уильям приветливо здоровается с продавцами. Как Ями и думал: преподобный перезнакомился со всеми. Даже с теми, кто, судя по виду, прибыл сюда совсем недавно из других мест. С ним очень хотят завести разговор, но приходится вежливо отказываться, и от в очередной раз повторённого «простите, в другой раз» начинает дёргаться глаз. Однако перед одной девушкой, продающей зёрна, Уильям останавливается.       — Как она? — спрашивает он после обмена приветствиями.       — Идёт на поправку. Спасибо за беспокойство, преподобный, — она склоняет голову, и прядь чёрных волос падает на её лицо.       — Не стоит. Пожелай ей от меня скорейшего выздоровления, — Уильям улыбается, слегка кланяясь в ответ.       — Обязательно.       — Пусть Бог оберегает вас, — говорит преподобный на прощание.       Жуть какая.       — Ты о той женщине спрашивал? — капитан пробегается взглядом по вывескам заведений, выстроенных в короткий ряд вдоль улицы.       — Ты про Ребекку? — Ями кивает. — Да. Та девушка — Эрика, её близкая подруга.       — Вот оно что. Дай угадаю: рвёшься ей помочь?       Уильям смотрит несколько удивлённо, и Ями чувствует, что вопрос показался преподобному очень неожиданным. Но смятение не длится долго, и Уильям задумчиво поджимает губы.       — Она осталась без родителей, с тремя братьями и двумя сёстрами, — ого. Её предки явно не думали о последствиях. — И отказывается принимать благотворительность от церкви. Поэтому хотелось помочь ей деньгами хотя бы так.       — Что ж. Тогда зайдём туда в следующий раз.       Уильям улыбается.

***

      Как-то так получается, что сначала впереди идёт Ями, а спустя некоторое время — уже Уильям, который довольно уверенно начинает вести к какому-то конкретному месту. Почему-то и не интересует, куда именно они идут, и никаких вопросов не возникает даже тогда, когда они выходят за пределы города и направляются в лес. В другой ситуации было бы стрёмно идти с едва знакомым человеком в непролазную чащу, даже если он всеми уважаемый священник, но Ями — это Ями, а в своих силах в случае непредвиденной ситуации он более чем уверен.       Даже когда «непредвиденной ситуацией» оказывается плотная линия высоких кустов, перед которыми они остановились.       — И что? Мы будет стоять здесь и слушать птичек?       — Да, — отвечает Уильям, и Ями скептично смеряет его взглядом. — Но не совсем здесь.       Прежде, чем Ями успевает уточнить, преподобный элегантно взмахивает рукой, и от едва заметного зелёного свечения кусты послушно расступаются, открывая взору узкую тропинку, ведущую ещё дальше в лес.       — Мне уже стоит напрячься? — капитан идёт следом за Уильямом через открывшийся проход, чувствуя, как он закрывается за ними.       — Вовсе нет. Я просто хочу кое-что тебе показать.       — Всего лишь на третью встречу да капитану «столь бесславного» ордена? Как благородно с твоей стороны, — посмеивается Ями.       — Не то чтобы я держал это место в секрете. Иногда я вожу сюда детей. Мари любит проводить здесь время, — преподобный своей чудной магией заставляет склонившиеся над землёй и перекрывающие вход ветви подняться, и взору открывается поистине интересное место.       Маленькая поляна, вокруг которой плотно растут деревья и прячут её от лишних глаз, а на ней самой — пара высоких и толстых деревьев с пышной листвой, склонивших извилистые ветви к траве. Ями присвистывает.       — Дай угадаю: твоя работа? Поработал своей огородной магией?       — Магией мирового древа, — поправляет Уильям, жестом предлагая пройти за ним, а потом садится на качнувшуюся толстую ветку. Ями следует его примеру и пристраивается рядом. — Да. Как только я достаточно хорошо развил свою магию, мне захотелось иметь место, где меня… — и он запинается, замолкает. Сукехиро думает, что Уильям найдёт подходящие слова и продолжит, но он этого не делает. — Я создал его в шестнадцать лет.       Ого, да он был талантливым малым. Не завербуй его церковь, может, нашёл бы своё место и в отряде Быков. Либо его сцапали бы другие капитаны, такие таланты у них с руками отрывают.       Они сидят в тишине, и в шуме листвы и лёгкого ветра слышится чириканье птиц. А когда Уильям протягивает вперёд руку, маленькая синяя пташка слетает с верхней ветки, садясь на неё. Ями бы и рад осматривать это место дальше, оно и правда красивое, но конкуренцию с тем, что сейчас находится перед его глазами, с треском проигрывает.       Такое выражение лица у Уильяма Ями видел лишь тогда, когда тот общался с детьми из приюта. И эту кроткую, едва заметную улыбку, и полный нежности взгляд. Если бы его попросили как-то описать ощущения, которые он сейчас испытывает, Ями бы сравнил их с хорошей погодой на берегу моря, когда бриз приятно освежает, а волны прозрачны и спокойны. Ями думает, что именно это чувство больше всего его привлекло. А сейчас — и то, насколько хорошо ощущается тишина рядом с преподобным.

***

      Ями хотел тогда спросить, почему Уильям вообще решил показать ему это место, но в итоге не стал. Что-то подсказывало ему, что преподобный не смог бы найтись с ответом и этот вопрос бы вряд ли ему понравился. Ну и ладно, чёрт с ним. Главным было не это — с того дня они виделись чаще. На этот раз — целенаправленно, и господин святой больше не показывал всем своим видом, как ему тяжело даже находиться рядом с капитаном. Ну, почти не показывал. Иногда.       Ладно, хорошо, он делал это довольно часто, но кто виноват, что у святош нет чувства юмора? Ями пытался разрядить обстановку, а в ответ — молчание и крайне многозначительный взгляд. Поэтому, поняв, что с шутками о церкви Уильям даже не на «вы», постарался больше об этом не шутить. Получалось не всегда, но молчание в ответ было хорошим напоминанием, что на этой теме они друг с другом не сойдутся. Ещё яснее это стало после того, как иногда Уильям рисковал предпринять попытки позвать Ями в церковь и каждый раз Ями отказывался, вызывая неподдельное недоумение.       Но это всё — мелочи. Сущие мелочи, ставшими таковыми после их недавней встречи. Ями, как обычно, подошёл к воротам церкви, и Уильям, как обычно, сразу обратил на него внимание. А потом — улыбнулся той-самой-улыбкой, и Ями Сукехиро на несколько мгновений выпал из этой реальности. Да и вообще из любой реальности.       Не то чтобы они особо много разговаривали, хотя поговорить было о чём, — обычно просто молчали рядом друг с другом. Ями не нужно, чтобы собеседник постоянно открывал рот, «ки» помогает ощущать достаточно. Но то, что это более чем устроит и Уильяма, оказалось неожиданностью. Очень приятной неожиданностью. Но на самом деле Ями не расспрашивал Уильяма ещё по одной причине: ему не ответят. Уильям не говорит о своём прошлом и не говорит о том, почему вера так много для него значит, и дело было не в том, что капитану Быков он не доверял.       Уильям боялся.       А Ями решил, что прошлое было совсем уж жутким, поэтому после того, как на его вопрос не ответили, больше никогда о нём не спрашивал.       Но это не значит, что ему не было интересно. Наоборот — любопытство прямо-таки снедало тем усерднее, чем больше времени они проводили вместе. И Ями от всего сердца убеждал Уильяма, что его ноги не будет даже за воротами церкви, но в итоге как-то оказался по ту сторону вполне по своей воле.       Спихнул он это на обстоятельства: кто-то из детей заболел и заразил других, и Уильям просто не мог их оставить даже на несколько минут, хотя в церкви из священнослужителей была ещё и карга, которая делала не меньше. Просто взять и уйти Ями не мог, поэтому пришлось не только зайти за ворота, но и пройти внутрь здания, где Уильям хлопотал над лежащим в горячке ребёнком. И почему-то был куда обеспокоеннее, чем сестра Тереза — это очень хорошо ощущалось. И это Ями не очень понравилось.       Он правда хотел помочь, но его попросили просто побыть рядом, раз уж он всё равно пришёл, и спорить Сукехиро не стал. А когда было решено, что детям лучше отдохнуть, сестра Тереза встала рядом с ним, а Уильям — остался сидеть у кровати тяжело дышащего мальчика, что-то тихо ему нашёптывая.       — Эй, сестра, — тихо зовёт её Ями и оставляет без внимание её удивлённый таким обращением взгляд, — что с ним в прошлом приключилось? Слишком уж сильно он переживает за состояние детей. Они же сильные, поправятся.       — Прости уж, не знаю, — её скрипучий голос звучит так же тихо и с ноткой грусти, хоть она и упускает возможность поворчать. — Я пришла в церковь через несколько лет после того, как его нашли. Он умирал в лихорадке от заражения крови и сжимал в руках деревянный крест. Его едва удалось спасти, но мне не посчитали нужным рассказать, как и почему он оказался в таком состоянии.       — А что было потом?       Бабка недовольно хмурится и будто бы специально молчит, чтобы вывести Ями из себя. Но она неожиданно продолжает прежде, чем он успевает возмутиться.       — Когда я покинула отряд Багровых Львов, он был совсем тихим и необщительным. Много времени проводил с прошлым преподобным. Тот заменил ему отца и постоянно хвалил за то, что Уильям до последнего не терял веру в Господа. Как можешь догадаться, из-за него Уильям и решил остаться в церкви.       И продолжить его дело? Да, Ями догадался. Тяжело ему пришлось. Только вряд ли это все беды, которым посчастливилось свалиться на эту хорошенькую головушку.       — Было ж что-то ещё?       — Какой же ты упрямый, — ворчит старуха.       — Я любознательный. Это другое, — Ями понятия не имеет, получилось ли у него поворчать в той же манере, потому что взгляд был прикован к Уильяму, который очень устало, но искренне улыбался тому же мальчику, что наконец-то смог заснуть.       — Не помню, чтобы Ями Сукехиро славился любовью к новым познаниям.       — Потому что я ей не славлюсь. Так ты мне скажешь или нет?       Сестра тяжело вздыхает.       — Ему было… сложно ужиться среди сверстников. И ещё сложнее — выходить в город, поэтому он почти не покидал стен церкви. Люди не любят, когда кто-то отличается от них, а его отличие уж слишком заметно.       Что правда, то правда. Ями даже может представить, каково пришлось в те годы Уильяму: сам через подобное прошёл. Только если Ями мог нагнать страху и постоять за себя, пока его не нашёл Юлиус, то Уильям…       — Сейчас он в прекрасных отношениях с прихожанами и городскими. Его, кажись, искренне любят.       — Так и есть, — о, неужели Ями слышит в её голосе гордость? — Уильям очень много трудился, чтобы завоевать доверие и любовь людей. Большинство из них давно привыкли к его шраму, а детям всё равно, как он выглядит; некоторые даже просят его позволить потрогать лицо.       — Ого. И он позволяет?       — Конечно. Думаю, ему легче, когда он знает, что хоть кто-то видит в его шраме особенность, а не уродство.       — Ага.       Это объясняло многое, если не всё. И нежелание Уильяма говорить о своём прошлом, и его страх в тот момент, когда Ями впервые — во второй раз, на самом деле, но кому какое дело? — позвал его встретиться. И главное — недоверие.       Уильям добрый. Слишком добрый для того, кто пережил подобное, и невооружённым глазом видно, что ему хочется довериться тем, кто ведёт себя с ним хорошо. Но хочется — одно дело. Другое — когда не можешь, и причины этого более чем понятны. Когда Ями говорил Уильяму, что тот ему нравится, он не верил. Не верил никаким хорошим словам, но всеми силами старался этого не показывать, пряча всё плохое глубоко в себя.       Однако Ями кажется, что в последнее время Уильям старается куда меньше. Потому что начинает верить.

***

      Ту-самую-улыбку, с которой Уильям теперь смотрит не только на детей и птиц, Ями стал видеть чаще и в какой-то момент поймал себя на очень… интересной мысли.       Такого Уильяма чертовски хотелось поцеловать.       Но даже не будь он преподобным и не служи в церкви, лезть с поцелуями без спроса — чистой воды изнасилование, а такого греха несчастный боженька точно не стерпит. Как он терпит Ями до сих пор — вопрос открытый, но Уильям им задаётся подозрительно часто.       А Ями не то чтобы против. Ему весело об этом думать. И Уильяму — тоже.       Интересно, если Бог и правда всевидящий и всезнающий, как убеждает его господин преподобный, как скоро Ями ждёт кара небесная за более откровенные фантазии в отношении кое-какой непогрешимой души? Спроси Ями это напрямую — и Уильям наверняка облил бы его святой водой на месте за такие слова, хотя нельзя изгнать беса из того, кто сам бесом и является. Эту шутку Уильям, кстати, оценил.       В этот день погода, будучи ясной и тёплой с утра, стала отвратительно пасмурной и немного дождливой к вечеру, но отменять встречу только из-за неё Ями уж очень не хотелось. Посидят уж в церкви, так и быть, с этим можно смириться, если игнорировать иконостасы. И алтарь с кучей свечей. И чёртов огромный крест. И Ями предпочитает сидеть в части приюта среди детей безо всей этой религиозной шелухи.       Однако он не успевает даже близко к церкви подойти, как встречает Уильяма, спешащего к нему навстречу и выглядящего чересчур взволнованно.       — Ты не видел Марка и Бэна? Они помогали брату Ребекки в таверне и пообещали скоро прийти, но их нет слишком долго, и её брат тоже куда-то пропал, и… — Уильям сбивается и делает глубокий вдох, чтобы продолжить, но не находит слов и лишь поджимает губы.       Марк и Бэн?.. А, те тихони из приюта, которые не любят отсвечивать. Они всегда сидят в сторонке, даже когда все остальные кучкуются около преподобного или сестры Терезы.       — К сожалению, не видел. Может, в прятки играют?       — Сейчас не время для шуток, Ями! — восклицает Уильям, и только сейчас до Сукехиро доходит, что тот чертовски напуган.       — Эй, эй, всё будет хорошо, — Ями кладёт руки на чужие плечи, слегка наклоняясь вперёд, чтобы Уильям обратил внимание на него, а не на что-то в пустоте. — Слышишь меня? Мы их найдём.       И Уильям смотрит. Прямо на него. Спустя несколько секунд его тяжёлое дыхание уже не слышно на фоне моросящего дождя, и преподобный медленно кивает.       — Вот и славно. В таверне их, очевидно, нет, и ты совсем не знаешь, куда они могли бы пойти?       Уильям кивает снова. Вот же ж. С тихими детьми всегда тяжело: никогда не знаешь, к чему они привыкли, что любят и куда захотят внезапно отправиться, чтобы себя испытать. Уильям искренне старался уделять внимание всем и каждому, но его одного на весь приют не хватает, как бы он того ни хотел. Что ж, рано или поздно эта проблема дала бы о себе знать.       — Ребекка сейчас опрашивает местных, но она давно не возвращается… Боюсь, никто не знает, где они.       — Подумай лучше. Может, брат той дамы захотел что-то показать твоим детям? Или наоборот? Они же не могли без причины испариться на месте.       На самом деле, более чем могли… Но если начинать сейчас строить шизофренические теории о маньяке, который испаряет детей, то Ями рискует заставить Уильяма действительно в них поверить, и тогда его будет ещё труднее успокоить. А терять время им сейчас нельзя.       — Показать?.. Показать… — бубнит себе под нос Уильям, лихорадочно пытаясь вспомнить хоть что-то яркое и красивое, на что ребёнок точно мог бы обратить внимание, и… — Я… Кажется, знаю, где они могут быть.

***

      И правда. Почему Ями-то это в голову не пришло? Очевидно же, что если дети знают о каком-то секретном месте, то они захотят затащить туда своих друзей. Только в секретное место Уильяма без его магии и не навредив лесу не попасть, и это вполне объясняет, почему они так задержались. Ну, а ещё они просто могли заблудиться, но вслух это предположения Ями не высказывал. Знал, что Уильям сам об этом думал.       Но деревья и кусты оказались в порядке — ещё бы, магия малышни и близко не стоит с магией уважаемого преподобного, — и на поляне, к сожалению, тоже никого не оказалось. И ничьё присутствие поблизости Ями не чувствовал, значит, они всё-таки были далековато от этой части леса. А лес… довольно большой.       Небо вспыхнуло, и следом в который раз за несколько часов прогремел гром. А грома…       — Уильям, — тот оборачивается, не сбавляя ходу, — твои пропавшие боятся грозы?       — Её боятся почти все дети. Смельчаков можно пересчитать по пальцам, — он попытался улыбнуться, но вышло откровенно плохо.       — Здесь есть какое-нибудь место, где можно от неё спрятаться?       Уильям резко останавливается, и Ями едва не налетает на него от неожиданности. Спрашивать, в чём дело, лишнее: очевидно, что преподобного осенило.       — Да… Да. Есть, конечно, совсем близко находятся пещеры. Я запретил им заходить в них, но…       …но во время грозы это отличное укрытие и от ветра, и от дождя. Правда, из-за хорошего эха гроза будет ощущаться ещё громче, чем есть на самом деле, и это могло заставить малышню забиться как можно глубже. А там — а чёрт знает, что там в этих пещерах.       — Тогда вперёд. К пещерам.

***

      Всю дорогу до них Ями морально готовился к тому, что им придётся шариться по пещерным лабиринтам, но, к счастью, присутствие до смерти напуганных мальчуганов ощутилось сразу, как только они подошли близко к пещерам. А вместе с ним перед глазами предстал обвал. План Ями был прост: одним ударом катаны раздробить груду каменюк и открыть детям выход, но Уильям в последний момент отговорил его от этой идеи, убедив, что он может навредить мальчикам. Невозможность использовать быстрый и простой план раздражала, но в чём-то Уильям был прав, поэтому капитан Быков вручную разбирал груду камней, пока магия Уильяма поддерживала свод пещеры, который мог рухнуть от любого неосторожного движения.       И дети оказались в полном порядке, исключая, конечно, то, что не на шутку перепугались. Как они и предполагали: Марк и Бэн хотели показать другу — оказывается, его звали Марко, ну и фантазия у людей на имена, конечно, — секретное место Уильяма, но не смогли туда попасть. А потом началась гроза, и они спрятались в пещере, а когда дружно набрались смелости и решили со всех ног бежать в церковь, случился обвал.       Хорошо, что они додумались остаться на месте, а не гулять по бесконечным коридорам пещеры, иначе бы могли потеряться навсегда. И Сукехиро не мучила совесть, когда он припугнул этим детей. На будущее. Уильям сказал, что не стоило так делать, но чем больше они испугаются сейчас, тем лучше подумают в следующий раз, когда захотят улизнуть без спроса. Ями так и ответил.       Когда они возвращаются к церкви, то мокрые насквозь — исключая детей, которых Уильям оберегал от дождя роскошными ветвями прямиком из гримуара, — и их встречает у порога сестра Тереза и отчитывает мальчиков, как сделал это и преподобный совсем недавно. В тот момент Ями впервые увидел, как Уильям злится, и, если закрыть глаза на весь контекст ситуации… Такой Уильям ему понравился. А весь Уильям — ещё больше.       В комнате преподобного сестра, что удивительно, находит слова благодарности для Ями и оставляет вокруг них огоньки своей магии, чтобы они оба согрелись и обсохли, а потом уходит к детям.       Уильям же до сих пор не сказал ни слова с момента, когда они вернулись, и Ями не стремился его разговорить: кое-кому нужно прийти в себя после пережитого стресса. Они несколько минут стоят в полном молчании, которое, как и всегда, совершенно не кажется неловким, несмотря на ситуацию в целом. Тем более, что это неплохой повод рассмотреть чужую комнату, которая, на самом деле, ничем таким не отличалась от других комнат в этом месте: кровать, стол, стул, шкафчик, зеркало. Иконы, прости господи.       А потом Ями замечает, что Уильям довольно пристально смотрит на него.       — Ты чего?       — А? — он слегка вздрагивает, не сразу понимая, что спалился. И с трудом отводит взгляд в сторону. — Ничего, прости. Просто задумался.       О чём таком, интересно, можно задуматься, пока пялишься на другого человека?..       Хотя, думает Ями, явно не ему стоит этим вопросом задаваться.       — Ну, я пошёл тогда, — оповещает капитан преподобного, пока тот снова не увлёкся смотрением в стену. — Дождь стих, кажись, а до моей базы не так уж далеко, — и Уильям как-то рассеянно кивает.       Однако, как только Ями выходит в коридор и подходит к двери, чтобы выйти на свет божий, его останавливают:       — Ями!       — Чего? — он поворачивается к Уильяму. Преподобный, на контрасте с собой несколько секунд назад, выглядит более уверенно. Таким Ями его и привык видеть. Так держать.       Он подходит близко, слишком близко, и поначалу Ями не совсем понимает, что тот задумал. Но холодные ладони очень правильно ложатся на щёки, заставляя наклониться ниже.       И Уильям его целует.

***

      «Маленькая благодарность за твою помощь», — сказал тогда он, и в голове у Ями было абсолютно пусто, когда он пытался понять, что именно Уильям сейчас сделал. И эта чертовски очаровательная улыбка, этот чёртов взгляд, в котором было что-то иное, новое, никак в этом не помогали. И преподобный просто махнул рукой ему на прощание, прежде чем скрыться в той же комнате, где была сестра Тереза.       С того момента прошла неделя, и встретиться как-то совсем не получалось. И дело даже, на удивление, не в том, что кто-то из них избегал другого после того случая, боже, они не тупые подростки, чтобы этим заниматься, — нет, просто королю магов, не без помощи короля Клевера, приспичило позагружать его отряд. А заодно и самого Ями, и ему пришлось обойтись для Уильяма небольшим сообщением о том, что некоторое время его будут использовать как козла отпущения.       Случись это раньше, Ями был бы раздражён, но лишние звёзды лишними не будут никогда, и потому бы смирился. Но это случилось как раз тогда, когда было нужно меньше всего и когда в голове выполнение поручений стояло далеко не на первом месте. Поэтому Ями был раздражён каждую секунду каждого дня, и никто из отряда не рисковал спрашивать, в чём дело, боясь нарваться на неприятности.       Увидеть Уильяма хочется чертовски сильно. И не только увидеть, на самом деле… Но ему едва ли оставляют свободное время, а когда оно находится, его оказывается недостаточно, и Ями почти готов прибить чёртового короля, который только отсиживает свою задницу на огромной кровати.       И в следующий раз, когда Маркс с ним связывается, Сукехиро хочет высказать ему всё, что о нём думает, но…       — Сегодня господин Юлиус освободил вас от работы. Цените это, — и отключается до того, как Ями успевает переварить информацию.       Несмотря на то, что Ями не верующий и никогда им не был, в этот конкретный момент он почти готов уверовать. Но почти не считается, и радостная новость разлетается по штабу, сопровождаемая громкими криками и в миг начавшимся празднованием. А сами недавно ныли, что устали и больше не хотят работать. Ишь.       Финрала удаётся схватить как раз вовремя, пока Ванесса не успела в него влить пару литров алкашки, и тот уже без слов понимает, куда именно капитану нужно. И он всё ещё не был у церкви и не может отправить Ями как можно ближе к ней. Придурок. Прибить мало.       Но это последнее, что сейчас вообще может волновать. С Финралом он разберётся позже, а пока… Пока по уже привычной дороге направляется к знакомым воротам церкви, за которыми видит только нескольких играющих детей да каргу. А вот Уильяма нигде нет. Боже, не ушёл же он снова за какими-нибудь редкими фруктами на другой конец страны?..       — Ой, друг Уильяма! — Ями опускает взгляд на подбежавшую к воротам Мари, которая сразу открывает их, с каким-то странным воодушевлением указывая пальцем на вход в церковь. — Он тебя очень ждал! Он в своей комнате! Проходи, проходи!       И чего она такая довольная?.. Словно бы знает что-то, чего знать в таком возрасте не должна. Либо что-то, чего не знает Ями, но первый вариант его устраивает куда больше. И конечно же он проходит, приличия ради приветственно помахав карге и детям. В части приюта оказывается довольно тихо, и комната Уильяма, такая же, как все остальные, находится без труда. А там — и сам Уильям, который явно не ожидал увидеть Ями именно здесь и именно сейчас. Привычной рясы на нём нет — только свободная белая рубашка и штаны, но, если память не подводит, под ней эту одежду как раз и носят.       — Ями?       — Нет, сестра Тереза.       Уильям прыскает от смеха и отходит от зеркала, останавливаясь в паре шагов от капитана.       — Эксплуатация твоего отряда закончилась? — Уильям улыбается так ярко, что Ями почти готов ослепнуть.       — Временно. В рамках сегодняшнего дня, по крайней мере. Мне птичка напела, что ты меня ждал, — он оценивающе осматривает преподобного с ног до головы. — Оказывается, ещё и готовился.       Уильям закатывает глаза, но не перестаёт улыбаться.       — Я просто переодевался. Но да, я тебя ждал, — и несколько неловко мнётся, смотря в сторону. — Я не был уверен, как ты отреагируешь на… Тот поцелуй. Я поддался эмоциям и…       А вот всего этого Ями определённо точно не имеет никакого желания выслушивать. Поэтому он не выслушивает и притягивает Уильяма к себе за ворот рубашки, затыкая чересчур болтливый сейчас рот поцелуем. И мало того, что не встречает никакого сопротивления, — преподобный приоткрывает рот, позволяя поцелуй углубить, и тонкие холодные пальцы вплетаются в чёрную шевелюру, слегка сжимая волосы. От этого конкретно так ведёт.       — Неделя… слишком много? — тяжело дыша, спрашивает Уильям, как только получается оторваться от его губ. Чертовски мягких и очень красивых губ.       — Неделя — слишком много, — соглашается Ями, снова впиваясь в его губы.       И Уильям отвечает охотно. Немного неумело и осторожно, это выдаёт неопытность и очень льстит Ями, но — очень охотно и в каком-то смысле жадно. Сукехиро делает шаг вперёд, не прерывая поцелуй, чтобы развернуться и вжать Уильяма в жалобно скрипнувшую дверь, на ощупь пытаясь найти защёлку под ручкой. Но вместо неё находит только замочную скважину.       — Серьёзно?.. У вас даже изнутри двери закрываются на ключ? — раздражённо шепчет капитан в чужие губы. Хотя хорошо, что они закрываются вообще — именно это и читается в помутневшем взгляде преподобного напротив.       — Он… У меня. Секунду.       Перед тем, как отойти к кровати, Уильям коротко чмокает его в губы и тем самым ходит по очень тонкому льду, потому что в данный момент психика и будущее детей, которые могут их увидеть, волнуют Ями в последнюю очередь. Но он держит себя в руках, пока преподобный достаёт из выдвижного ящика прикроватной тумбы маленький ключ. Один, второй оборот — и Уильям оставляет его в скважине.       — У сестры Терезы есть запасной, — поясняет он на вопросительный взгляд. — Она вряд ли будет вламываться сюда, но лучше подстраховаться.       Сукехиро одобрительно хмыкает и снова притягивает к себе Уильяма. Худые руки обвиваются вокруг его шеи, но перед тем, как поцеловать преподобного снова, Ями кое о чём вспоминает.       — А ты случаем не соблюдаешь целибат? Так, на всякий уточняю, — добавляет капитан, когда Уильям молчит на заданный вопрос. Он отчего-то выглядит слегка растерянным, будто на фоне происходящего успел забыть, что это вообще такое. И отстраняется, оставляя ладони на крепких плечах.       — На самом деле… — и замолкает, почему-то опуская взгляд. Ему что… стыдно? — В шестнадцать лет у меня был очень… неприятный опыт. После этого я поклялся Богу хранить обет безбрачия, потому что не верил, что меня, — он улыбается, и улыбка эта очень, очень грустная, — такого можно полюбить.       Уильям впервые за всё время их знакомства рассказывает что-то о своём прошлом, осознаёт Ями. Впервые признаётся в своих неуверенности и страхе, которые до этого ощущались лёгкими намёками и редкими большими волнами в спокойном море. Как и сейчас. Не хочется делать поспешных выводов, но что-то подсказывает Сукехиро, что доверие тогда сыграло с преподобным очень злую шутку.       То чудесное место в лесу, куда слетаются птицы, он тоже создал в шестнадцать.       «Мне захотелось иметь место, где меня…» — никто не тронет, да? И всё равно так сильно хотелось довериться, что ты рискнул и показал больше, чем стоило? Совсем на ошибках не учишься. Дурак.       — Вынужден тебя разочаровать, — Ями поднимает его голову за подбородок, заставляя посмотреть на себя, — потому что ты несёшь полную брехню. Да и какого — такого? Я видел тебя разным, и любой ты меня более чем устраиваешь.       Несколько секунд Уильям растерянно хлопает глазами, а потом — не сдерживает улыбки. И целует сам.       И так правильно ощущается целовать Уильяма и держать его в своих руках, и весь мир в одно мгновение сужается до этого худощавого тела и холодных пальцев в волосах. Ями кусает его губы, и преподобный мелко вздрагивает, сильнее вжимаясь своим телом в его. Ями с трудом отрывается от него, чтобы прильнуть губами к тонкой шее, и преподобный резко, горячо выдыхает в ухо. Чертовски хочется укусить бледную кожу, но только сейчас Ями кое-что замечает.       Уильям в его руках испуганно замирает.       Вот почему он носит рясу с высоким воротом: на изгибе шеи размазаны неаккуратные чернильные пятна точно такого же цвета, как и шрам на лице. Шрам?..       — А это точно?..       — Прости, — перебивает преподобный, — что не сказал сразу, — Ями смотрит на него, а Уильям — снова не смотрит в глаза.       — Боже, подумаешь, пара пятен. Не смертельно же. Не смертельно же?.. — неуверенно переспрашивает капитан, потому что Уильям очень нехорошо побледнел.       — Нет… Но в том и дело. Это не пара пятен.       Ями неохотно приходится его отпустить. Уильям отходит на несколько шагов и некоторое время медлит, наконец встречаясь взглядом с капитаном. Ями чувствует тревогу — и Уильям рывком снимает с себя рубашку.       …это и правда не «пара пятен». Подтянутое, но худое тело прямо-таки искупали в чернилах, которых не хватило для всей кожи, и кое-где они совсем выцвели, а кое-где — ещё держат тёмно-синий, почти чёрный, цвет. На этот раз Уильям не отводит взгляд. А во взгляде — смиренная готовность к тому, что после такой «правды» от него откажутся. Ну что за идиот, а?       Этот взгляд Ями игнорирует. А сам с неприкрытым интересом рассматривает раскрашенное тёмными красками тело. Самые бледные пятна — на запястьях, чуть темнее — на предплечьях и шее, а самые тёмные скапливаются на грудной клетке, ближе к сердцу. Словно именно туда уронили кисть и именно оттуда чернила разлетелись по остальному телу. А ещё россыпь таких же тёмных брызг стекает по правой стороне живота и исчезает под поясом штанов.       Преподобный ничего не говорит и не спрашивает — не рискует. Ями знает, что тот хочет сказать, а потому не отвечает на невысказанные слова. Он просто подходит ближе и, касаясь щеки, прижимается губами ко лбу.       Тревогой и страхом больше не веет. Когда капитан отстраняется, то встречается с абсолютно растерянным взглядом. У Уильяма, кажется, не находится слов, чтобы выразить свои эмоции.       — Я сказал ещё в первую встречу: ты мне понравился. И даже будь под одеждой что-то правда страшное, от своих слов я бы не отказался. Ты меня услышал?       — Но это… — Уильям поджимает губы. Потом кивает. — Да.       — Вот и славно, — Ями немного осторожно касается пальцами чернильных брызг на шее, и преподобный сглатывает. — На шрам это всё явно не похоже. Не посвятишь в тайну? — на ощупь, вроде, просто кожа. Такая же гладкая и мягкая, ничем не отличается от… здоровой? Нормальной?       — Проклятье, — быстро отвечает Уильям. — От матери. Я родился таким.       — Она тебя так ненавидела, что прокляла? — недоумённо вскидывает бровь капитан. Пальцы касаются тёмных участков кожи на груди. Уильям вздрагивает и мотает головой.       — Скорее, оставила в наследство, — невесело улыбается он. — Тебе правда нравится… это?       — Твоё тело? — Ями усмехается и тихо выдыхает ответ в ухо преподобному. — Да. Чертовски нравится.       И в этот момент Уильям отчего-то прикрывает рот ладонью. И мелко дрожит, цепляясь пальцами свободной руки за чужое плечо. Сначала Ями думает, что такая реакция вызвана десятилетним воздержанием, и это немного — совсем немного — веселит. Но стоит лишь слегка прикусить кончик уха, на котором расползлась тёмно-синяя клякса, и Уильям приглушённо стонет.       И это…       О.       Оу.       Вот оно как.       Знал ли Уильям об этой интересной особенности своего проклятия? Скорее всего, догадывался, но на его счастье проверять было не с кем — о том самом «очень неприятном опыте» Ями старается не думать — и негде. До сегодняшнего дня.       Один шаг вперед, одно движение — и Уильям уже лежит на кровати, не в силах оторвать от Ями взгляд. Смущённый — это заметно даже на тёмных участках кожи. Худой. Чертовски красивый, что даже не верится, что он реален и готов отдать всего себя прямо здесь и прямо сейчас.       И Ями делает то, что уже давно хотел сделать: кусает преподобного в изгиб шеи, как раз там, где светлые высохшие капли переходят в тёмные. И чувствует, как запутавшиеся в волосах тонкие пальцы с силой сжимают их, то ли пытаясь оторвать капитана от тонкой шеи, то ли не позволить отстраниться. Уильяму непривычно хорошо, и Ями отлично это ощущает, нависая всего в нескольких сантиметрах над ним.       — Ты всё упрашивал меня предстать перед Богом и замолить грехи, — одним укусом дело не заканчивается: Ями продолжает, иногда кусая сильнее, иногда — слегка прихватывая бледную кожу зубами, и Уильям откидывает голову, так бесстыже подставляя шею, что, кажется, с радостью раздвинет ноги, если прямо сейчас его об этом попросить. — Если искуплять их придётся так, то я не против приходить сюда хоть каждый день.       — Снова ты… — голос преподобного срывается, когда капитан проскальзывает ладонью под пояс штанов. — …выворачиваешь всё под себя.       Но в этих словах больше не слышится упрёка, и, хоть Уильям и прикрывает рот рукой, заглушая стоны, Ями уверен, что на его лице улыбка.       — А ты против?       — Вовсе нет.       И Уильям протяжно стонет и изгибается, когда Ями водит ладонью вверх-вниз, слегка сжимая. Из уважаемого и всеми любимого преподобного хочется как можно быстрее вытрахать всю душу, и Ями никогда не отличался большим терпением, но — но. Сейчас он это терпение охотно испытывает, касаясь губами чернильных пятен на плечах, ключицах и — ниже. Уильям дышит сбивчиво, тихо хнычет, когда зубы снова прикусывают потемневшую кожу, неосознанно прогибается в спине, моля не останавливаться. Оказывается, он до чёртиков гибкий.       Интересно, смотрит ли на них сейчас всевидящий Бог через повешенную над кроватью икону?       Смотри и наслаждайся. Твой обожаемый преподобный больше не твой.       Ями приходится оторваться от худого тела, когда Уильям, поджав губы, дёргает обеими руками за края его майки, и в заплывшем взгляде ясно читается требование не оставлять без одежды только его. Капитан довольно ухмыляется недовольному стону преподобного, когда он убирает руку, но что поделать? Сам же захотел.       Несмотря на то, что у Уильяма дрожат руки, майку он снимает довольно быстро и ловко и некоторое время почти жадно скользит взглядом по накаченному телу. И, будто поймав себя на чём-то постыдном и непристойном, резко отворачивается, смущаясь так, что краской заливается даже шея.       — Только не говори, что ни разу не фантазировал об этом, — смеётся Ями, искренне наслаждаясь тем, насколько Уильяму сейчас неловко. Ответа не следует. — Да ладно, — он наклоняет голову, ловя чужой взгляд и засматриваясь на подрагивающие зрачки. — Да ладно.       Твою налево, Уильям, ты шутишь. Невозможно быть настолько невинным и не иметь никаких скелетов в шкафах. Ями бы охотно поверил в то, что Уильям за свои фантазии днями вымаливал у Бога прощение, но, чёрт, серьёзно? Как можно вообще об этом не думать?       Быть уверенным, что до этого даже не дойдёт, — мгновенно всплывает в голове ответ, как только вспоминается тот взгляд: готовый к тому, что здесь и сейчас всё закончится, не успев начаться.       Интересно, Боженька прощает убийства по уважительной причине?       Ями поворачивает к себе голову Уильяма и сразу целует в губы. На этот раз — иначе. Не грубо и требовательно — медленно и жарко. И Уильям дрожащими ладонями касается его лица, тихо простонав в поцелуй.       Кажется, возжелать преподобного — огромный грех само по себе. Даже если только в мыслях, даже если ты никому не даёшь понять, что у тебя на уме. Вот нельзя так думать — и всё тут, высшие силы запрещают. А если уважаемый преподобный возжелает тебя в ответ? Неужели милостивый Боженька против взаимной любви? У небес была уйма времени покарать их обоих, но в небесной канцелярии что-то никто не спешит этим заниматься. Не значит ли, что всем просто плевать?       Или же Бог куда умнее, чем о нём думают. Ями вполне устраивает эта мысль.       Пока Ями, не глядя разобравшись с ремнём на своих штанах, стягивает с худых бёдер остальную одежду, начинающую порядком раздражать, он не отрывается от слегка припухших после долгих поцелуев губ. Но, как бы ни хотелось целовать преподобного как можно дольше, хочется сделать не только это. С Уильямом хочется сделать, если честно, много чего, но для всего этого у них сейчас просто не хватит времени. А у самого Уильяма — и сил.       И капитан заставляет себя прервать поцелуй, хотя Уильям сразу тянется его продолжить и устоять перед чужим желанием чертовски трудно. Ями оглаживает ладонью внутреннюю сторону бедра, заставляя Уильяма согнуть ноги в коленях, и наконец опускает взгляд вниз. И…       Что ж.       Кажется, он уверовал.       Стекающие по правой стороне живота чернильные капли пачкают низ живота и переходят на бёдра — тёмная кожа видна даже на основании члена, — аккуратной россыпью спускаются к коленям и становятся совсем светлыми, только у икр, как и на запястьях, видны полупрозрачные брызги. Уильям красив настолько, что это прямо-таки грешно.       — Боюсь, ты больше не встанешь, — хрипло выносит вердикт Ями.       — Что?

***

      Было ожидаемо, что он окажется чертовски узким, было ожидаемо, что от этого факта собственное возбуждение будет ощущаться почти болезненно, было очевидно, чёрт возьми, насколько прекрасен будет Уильям, извивающийся на кровати и сминающий простыни в пальцах, когда чьи-то другие пальцы окажутся внутри него.       Даже будь Ями подготовлен к такой картине на все двести процентов, происходящее всё равно со всей дури долбануло бы по мозгам. Или тем, чем сейчас вместо мозга думается куда охотнее.       Он растягивает преподобного преступно медленно и неторопливо вопреки собственному желанию втрахать это чертовски красивое тело в скрипучую кровать. Уильям тихо всхлипывает, кусая кожу запястья, подаётся бёдрами навстречу, и Ями не делает ничего, чтобы как можно быстрее удовлетворить его — их — желание. Просто потому что не может перестать наслаждаться таким Уильямом.       — Ями… — срывается тихим стоном с искусанных губ. Капитан наклоняется ниже, целуя его лицо: там, где тёмная кожа плавно переходит в светлую. — Я не думаю… Что… Я скоро…       А они только начали.       Хотя чувствительность Уильяма, по правде, сводит с ума.       Он толкается пальцами в последний раз особенно глубоко, вынуждая преподобного простонать громче, и выходит, поудобнее перехватывая тонкие бёдра.       — Знаешь… — преподобный обнимает его руками за шею и ногами — за талию и тянется к губам, останавливаясь в нескольких миллиметрах от них. — Я, кажется, понял, каким именно тебе понравился.       — О, и каким же? — так же тихо спрашивает Ями. И Уильям улыбается очень нежно, смотрит на него так, что замирает сердце.       — Твоим.       И Ями входит в него.       Плавно.       На всю длину.       Уильям стонет почти до крика, царапает ногтями спину и выгибается до хруста, позволяя Ями обхватить его за талию и крепко прижать к себе.       Он не двигается, позволяя преподобному привыкнуть к новым ощущениям. Позволяя себе привыкнуть к тому, насколько жарко и узко в нём, несмотря на подготовку, насколько хорошо быть внутри него и одновременно с тем крепко обнимать.       Боже.       И правда Боже.       Господин преподобный точно сведёт его с ума.       — Не… Не делай… Так больше… — слышится хрипло от Уильяма, который уткнулся лбом куда-то в плечо и теперь мелко дрожит.       — Не говори подобное, когда я собираюсь в тебя войти, — Ями бережно опускает его на простыни и утирает выступившие в уголках глаз слёзы. А затем убирает прилипшие от пота ко лбу волосы и, не сдержавшись, гладит по голове. — Прости. Больно?       — …нет. Немного, — Уильям вымученно, но искренне улыбается, подставляясь под руку. — Но мне показалось, что я не выдержу.       — Куда ж ты денешься? — усмехается капитан, целуя Уильяма в висок. Тот тихо смеётся.       И перестаёт после первого осторожного толчка. Дрожь целиком прошибает худое тело, Уильям прикусывает губу и едва сдерживается, чтобы не застонать в голос. Хотелось бы Ями услышать, как господин преподобный кричит от удовольствия в его руках, но у церкви слишком тонкие стены, а кара в случае, если они спалятся перед детьми, наступит вполне себе реальная от настоящего человека.       Впрочем, ещё будет для этого время.       Ещё толчок — и Уильям резко выдыхает.       Ещё — он глухо стонет куда-то в изгиб шеи.       Ещё — сжимает внутри сильнее и касается губами щеки, и покрывает осторожными поцелуями линию челюсти.       А потом — почти умоляет продолжать, хотя Ями и не думает останавливаться.       Он слишком давно хотел это сделать — и он делает: вдалбливает Уильяма в кровать, заставляя того извиваться на помятой простыни и захлёбываться стонами, толкаться бёдрами навстречу и молиться своему Богу, потому что ему хорошо до дури. А может, молится он Ями: иначе бы его имя не слетало с губ вместе со всхлипами. И от этого, и от понимая, что Уильяма надолго не хватит, так сносит голову, что Ями, не выходя из этого потрясающего тела, кончает первым.       И преподобный практически сразу после — тоже.

***

      Уильям приходит в себя довольно долго. Ями, упавший на кровать рядом с ним и сгрёбший обмякшую тушку в объятия, продолжает рассматривать тёмные узоры на бледной коже. Уже сегодня вечером Уильям снова спрячет своё тело под рясой, и никто не будет знать, что скрывается под несколькими слоями тёмной ткани.       Никто, кроме Ями.       Когда он обводит большим пальцем тёмно-синее пятно на остром плече, Уильям с трудом открывает глаза, поднимая взгляд к Ями.       — Я думал, что умру.       — Но не умер же?       — Не уверен, — его веки снова закрываются, и преподобный лениво утыкается лбом в грудь капитана, пряча улыбку. — Это было потрясающе.       — Разве могло быть иначе? — усмехается Ями и понимает, что зря задал этот вопрос, потому что Уильям не отвечает. Но молчание длится лишь несколько секунд.       — Нет, — и прижимается ближе. А потом добавляет: — Следующая встреча будет свиданием.       — С поцелуями в подворотнях? — смеётся капитан, поглаживая преподобного по спине. На ней — тоже россыпь чернильных пятен, и оторвать взгляд невозможно.       — С поцелуями в подворотнях, — соглашается Уильям, расслабляясь в крепких объятиях.