Палач

      Виконта доставили в колодках. На нём была простая холщовая рубаха, чистая и даже не рваная, такие же штаны и простые лапти. При первом взгляде на него Геральт удивился, что почти седмицу такого опасного преступника содержали в чистоте и даже не били. Конвой дотащил почти не сопротивляющегося пленника до кладовой, но у двери в подвал замер: ход был слишком узкий для троих.       — Я сам, — вмешался Геральт.       — Он эта, буйный, милс... — запнувшись на середине слова, икнул охранник. Никто не звал палачей милсдарями.       — Справлюсь.       Стражники выволокли виконта из тесной комнатки и, как только пространства стало больше, расступились, стараясь лишний раз не касаться палача. Геральт твёрдо положил одну руку на плечо заключённого, второй перехватил цепь на скованных за спиной руках и уверенно, но без грубых и резких движений, направил мужчину в подвал.       Было темно. Панкрац несколько раз оступился и свалился бы с лестницы, если бы Геральт его не держал. Путь до комнаты, приготовленной заключённому, проходил через все пыточные помещения, и палач испытывал что-то, что можно было бы назвать облегчением, от того, что человек не видит орудий грядущей боли. Плечо под рукой было горячим, худым и острым. В подвальной темноте даже приученные к мраку палачьи глаза едва различали острые лопатки, зато тонкий слух улавливал тяжёлое болезненное дыхание и такое же сердцебиение. Ему не страшно, понял Геральт. Он болен. Едва они добрались до комнатки, слабо освещённой светом из окна, палач выпустил мужчину из рук. Виконт вздрогнул всем телом, запрокинул голову к свету, и Геральт разглядел на худом молодом ещё совсем лице следы болезни: полные губы были бледны от малокровия и все в трещинах, тонкий нос украшал узор воспалившихся сосудов, а под глазами, когда-то ярко-голубыми, сейчас же бледно-серыми, залегли глубокие тени.       Геральт сжал в руке отданный стражником ключ от колодок. Он молча подошёл к мужчине со спины, перехватил его запястья поудобнее и расстегнул кандалы на одной руке. Двимеритовые, понял палач, разглядев необычный оттенок металла. Они думают, что он колдун. Так же молча Геральт замкнул кандалы на руках опять, но теперь кисти виконта были впереди, а не за спиной.       — Спасибо.              Неестественный звонкий голос, которым было произнесено непривычное слово благодарности, заставил Геральта застыть.              — Говорят, прикосновение палача смертельно, — продолжил Панкрац, переведя взгляд от наручников на лицо палача. — Спасибо.       Геральт медленно шагнул за порог, прикрыл за собой дверь и замер, удерживая руку на обналичнике. Мужчина, которого привезли на пытки, благодарил своего мучителя. Новое, незнакомое и горячее, как лихорадка, чувство разожглось внутри.       — Там, эта, кхм, — забулькал один из конвоиров, — Быстронь просил напомнить, шо эта, у тя, мясник, времени-та до конца Феаинна, ой. — Тычок в бок от второго стражника всё равно не спас от оговорки. — До двадцатого числа Липеца, во.       Геральт не скрыл сардонической ухмылки. Надо же, да за такие разговоры могут и изгнать из стражи.       — Но ты ежели того, апыратифность, — снова раздалось бульканье.       — Поспешность, — подсказал второй.       — Во, её эту самую, проявишь, то Бойко передаст декану. Он мужик во, надёжный. Ага.       Палач кивнул.       — И ышо, — конвоир протянул письмо, — ынструкциа.       Геральт, не скрывая удивления, изогнул бровь и принял бумагу. Он раскрыл конверт тут же, не дожидаясь, пока стражники покинут мучильню. Они терпеливо постояли ещё с минуту, а затем тот, что поразговорчивее, снова забулькал и закряхтел.              — Ну, так шо передать коменданту?       Палач сжал письмо в кулаке и зло посмотрел на стражу.       — Вон! Вон, а не то прокляну, сукины дети!       Как только за конвоирами захлопнулась дверь, Геральт со стоном упёрся в неё лбом.       — Никак, блядь, не научатся...       Письмо коменданта тюрьмы Дейва выпало из расслабленной руки палача. Отправлять с гонцом каждый день промедления по частичке тела заключённого Геральт не собирался, как и не собирался даже обсуждать это.

—

      Не было никакой необходимости откладывать неизбежное, и тем не менее Геральт из Ривии несколько раз прошёлся вокруг дома. Солнце стояло ещё высоко. Если поспешить, можно было успеть на рыночную площадь и отыскать там приличного травника. Не всё, что было у палача с собой, сгодилось бы, а крушины, например, и вовсе не было. С другой стороны, рисковать и привлекать к себе повышенное внимание у стражи Вечного Огня хотелось ещё меньше. Геральт устало опустился на крыльцо мучильни.       Мир был таким не всегда. Геральт знал это из рассказов старика Весемира и книжек, которые тот заставлял читать и заучивать почти наизусть. Тогда Геральт считал это занятие скучным и неинтересным, по прошествии лет же стал понимать, что это было опасно и незаконно. Старый Волк учил его заговорам и знакам, рассказывал небылицы о Сопряжении Сфер и дивных чудищах, на которых когда-то охотились особые воины — ведьмаки.       — Я бы тоже хотел быть охотником на чудовищ, — мальчишкой мечтал Геральт.       — Человек — самое страшное чудовище, мальчик мой.       До сих пор Геральт не мог сказать наверняка, как Весемир относился к их роду деятельности. Считал ли он это дело правым настолько, чтобы стремиться быть признанным в обществе. Действительно ли верил в церковь. В самом ли деле позор, навлечённый на семью когда-то давно, был так страшен. Неужели нельзя было скрыться, затеряться где-то в толпе, перестать быть тем, кто ты есть. И что было бы, не подбери Весемир его в Ривии. Геральт не знал ответов на эти вопросы. Зато он знал, как приготовить настойку мать-и-мачехи от горла и мыльнянки от воспалений, и только закончив с этими травами спустился в подвал.       Панкрац сидел у стены, запрокинув голову под лучи уходящего солнца. Он даже не вздрогнул, когда скрипнула дверь, и не повернул головы к палачу.       — Ты должен выпить это.       Геральт поставил поднос на пол у лежанки, а пустой ещё нужник перевернул и сообразил себе под табурет.       — Начнёте сразу с яда? — звук слабого, но по-юношески звонкого голоса виконта резал слух. Он казался чуждым этому мрачному месту. Противоестественным недоразумением. Нарушением баланса природы.       — Это от жара. Я не могу тебя убить, — собственный голос напоминал лязг металла по осилку.       — Пока что? — всё так же не оборачиваясь, не без иронии спросил Панкрац.       — Пока что, — не без раздражения согласился палач.       — Зачем же лечить меня?       — Затем, что казна выделила средства на качественное и грамотное проведение допроса, коий должен привести к законной во всех смыслах казни. Если ты умрёшь до того, как комендант получит необходимые сведения, городские средства будут потрачены впустую.       Эта отповедь была самой долгой речью Геральта с момента прибытия в город. Да что уж там. Она была самой долгой с момента отправки в этот город. Горло с непривычки пронзила острая, как игла, боль.       — А вы, значит, тот, кто проследит, чтобы казна не опустела понапрасну? — виконт наконец посмотрел на палача. Его глаза были воспалены от лихорадки, но огонь, который в них горел, не был признаком горячки, нет. Геральт видел праведный огонь жаждущей отмщения справедливости.       Геральт молчал. В папке, которую он принёс с собой, среди прочих бумаг был угольный портрет виконта. Мысленно палач сравнивал рисунок с оригиналом, и хотя изображение было сделано явно в лучшие для Панкраца времена, оно не шло ни в какое сравнение даже с измождённым болезнью и заключением прототипом. Не та порочная красота, которая, как пугают настоятели, может растлить и увести в Геену огненную, но та чистая красота, следы которой ещё можно отыскать в захолустных уголках Континента в памятниках эльфского правления, озарила подвал мучильни. Будто сама Старшая Кровь кипела в венах этого молодого мужчины. Геральт знал, что это всё — старые сказки для романтических натур. Он никогда не верил в них даже в детстве, но сейчас, глядя в горящие светлые глаза, чувствовал себя приговорённым.       — Что ж, — не дождавшись ответа, Панкрац отвернулся, — начинайте.       Геральт еле заметно вздохнул. Лекарство нужно принять тёплым, но он не повторил своей просьбы. Вместо этого палач раскрыл папку, вынул из держателя свинцовый карандаш и приступил к допросу.       — Вы являетесь виконтом Юлианом Альфредом Панкрацем, 320 года рождения Новой Эры, Серпеня третьего дня?       Панкрац кивнул, а Геральт почему-то заметил, что родился тот в Велен.       — Наследник Леттенхофа, выпускник Академии Оксенфурта, претендент на должность мейстера словесности. Также известны как Лютик, бард и поэт?       Несерьёзное прозвище выскользнуло из губ палача как мелкий леденец, оставив приятное послевкусие и сожаление. Снова кивок, и палач опять затянул монотонно:       — Были ли в вашем роду ведьмы, чародейки, эльфы, краснолюды, другие нелюди?       — Нет.       Геральт поднял голову от бумаг и снова встретился взглядом с заключённым.       — Ты уверен? — он не замечал, как путается в местоимениях, стоит только посмотреть на виконта.       — Абсолютно! — гордо вздёрнув подбородок, воскликнул виконт. — Папочка не позволил бы такому произойти.       Геральт слышал уверенность и презрение в голосе мужчины. И тем не менее сам сомневался. То, что называют магией, и след чего уже давно остыл на улицах этого города, в этом юном лице читалось отчётливо. Была масса способов развязать язык подозреваемому, но разве чистота крови де Леттенхофов была для этого достаточным для расследования поводом. Палач сделал пометку карандашом.       — Верно ли то, что вы более двух лет странствовали по Континенту?       — Верно.       — Какова была цель этих странствий?       — Я изучал мир, — молодой мужчина пожал плечами, и это действие вызвало лёгкий звон цепей.       — Зачем?       — В каком смысле?       — Все знания мира доступны в библиотеке Академии.       — Кто же изучает мир по книжкам? — удивление в голосе Панкраца было неподдельным.       «Я», — хотелось ответить Геральту. Он бы предпочёл знать о мире только то, что прочитал в книгах, и никогда не знать его настоящего. Он бы много отдал за возможность сохранить наивность, и ещё больше бы за право не уметь читать вовсе, чтобы не знать, что мир может быть и не таким. Он мог бы быть не таким.       — Верно ли то, что в своих путешествиях вы завели знакомства с людьми, чьи взгляды не соответствуют доктрине Вечного Огня? — заключённый молчал. — Верно ли, что среди них была женщина по имени Ирга, так же известная как последняя из выживших чародеек от сюда и до границ Нильфгаарда? — Снова ни звука, ни шороха. — Верно ли, что вы помогли ей сбежать? Верно ли, что вы, Ирга и ваш третий сообщник Ремис готовили тайный заговор против Отца-настоятеля церкви Вечного Огня? Что вы планировали покушения на отца Святой Церкви в день его именин, а именно двадцатого дня Листопада 343 года? Верно ли, что вы еретик?       От зачитываемых обвинений Геральту становилось душно и тошно. Он старался держать голос ровным и спокойным, но с каждой строчкой становилось всё сложнее, потому что каждое следующее слово приближало мальчишку перед ним к смертному приговору. Панкрац сидел в углу, низко опустив голову. Светлые спутанные волосы закрывали его лицо, и Геральт был рад не видеть его глаз.       — Ты еретик, виконт Панкрац?       — Что есть ересь, милсдарь палач?       — Ты пел в своих песнях о том, что запрещено церковью Вечного Огня?       — Я пел о героях, о подвигах.       — И только? Лютик, — прозвище-леденец снова выскочило изо рта палача, — о чём ещё ты пел?       Заключённый вздрогнул, услышав собственное имя, и поднял взгляд:       — О любви, милсдарь палач, о любви. О чём же ещё поют барды?       От улыбки, которая засияла на измученном лице, Геральту стало страшно. Никто не улыбался палачам. Даже если палач спасал целое село от какой-то хвори, даже если отводил от скота мор, никто не улыбался. И никто не улыбался так светло и чисто.       — О какой любви? — одними губами произнёс палач.       — О той, что светит ярче Вечного Огня и разжигает пламя страшнее пламени Белого Солнца. О той, что слабому даёт силы, испуганному храбрость, о той, для которой нет границ, и если это ересь...       — Молчи, мальчик, молчи, — не слышно, даже не шёпотом, только вздохом.       — ... то я еретик, признаю!       Сердце билось за клеткой рёбер. Геральт чувствовал, что каждый удар оставляет синяк на органе. Никто не слышал их разговора. Никто не был свидетелем этого допроса. Никому не нужно было знать, что только что проговорил мальчишка. Да только лёгкость, с которой сорвалось это признание, означала, что глупый виконт сделал это не в первый раз и, может быть, даже не во второй. Наверняка об этом предупреждал Быстронь, говоря беречь свои уши. И всё же Геральту было больно, будто бы это его заключили в мучильню, пропустили через каждое пыточное орудие и выбили страшное признание.       Он с хлопком закрыл папку, поднялся с ведра, перевернул его и поставил обратно в угол у двери.       — Тебе нужно выпить это, пока не остыло, — не своим голосом проговорил палач и закрыл за собой дверь.