Палач

      Солнце всходило над Оксенфуртом в сороковой день Феаинна. Магия, так остро ощущаемая в Мидаете, в первый день месяца, теперь уже разлеталась мелкой пылью по городу, оседала на дорожной одежде палача, прибывшего из самой Ривии, чтобы выполнить заказ. «Бедного грешника», как здесь называли Юлиана Альфреда Панкраца, некогда даже виконта, а теперь осуждённого за связь с нелюдьми и чародейками, держали в темнице тюрьмы Дейра. Геральт прикрыл уставшие от яркого полуденного солнца глаза. Плечи и поясницу ломило от долгой верховой езды, но палач понимал, что личная кобыла — уже невиданная роскошь для его собрата, а потому гордо приосанился, подходя к Западным воротам города.       — Проезд открыт только для предоставляющих дорожную грамоту! — скороговоркой, чтобы не запнуться и не забыть сложную для скудного умишка фразу, грозно прокричал стражник. Второй воинственно направил лезвие алебарды в сторону наездника.       Геральт вынул из-за пазухи свиток с печатью декана Академии. Стражник, увидев знакомый герб, отошёл в сторону и махнул остальной охране пропустить мужчину. Он не умеет читать, — понял Геральт. Потому что если бы умел, то тут же начал бы молиться и вопить, что палач его сглазил или наслал порчу. Кобыла равнодушно фыркнула, когда Геральт слегка сжал её бока, и пошла, мерно цокая по мощёному мосту.       Как и все человеческие города, Оксенфурт был построен на руинах эльфских построек. Долгие годы экономика города держалась на знаменитой на весь Континент Академии, но с приходом к власти Радовида, а затем и возвышении церкви Вечного Огня, знания, которыми так славился город, попали под запрет, на профессоров и студентов начались гонения и вскоре все, кто представлял хоть какую-нибудь опасность для новой веры, оказались на скамье подсудимых, а затем и в руках коллег Геральта. Всё это было так давно, что этого не застал даже старик Весемир, но ужас, с которым он рассказывал об этом, засел в душе юного Геральта и теперь ярче пламени Вечного Огня разгорался в памяти. Новая власть отменила эльфский календарь, принесла своё, людское, летоисчесление, и потому сейчас палач про себя повторял, что в двадцатый день Липеца 343 года Новой Эры он должен предоставить нанимателю убедительные доказательства виновности Юлиана Альфреда Панкраца, получить указания к мере наказания и провести публичную казнь.       Проходя мимо одного из зданий на Портовой улице, кобыла нервно заржала.       — Тише, Плотва, — шепнул палач, но та ни в какую не хотела идти дальше.       Геральт огляделся: рабочий люд сновал туда и сюда, занятый своими делами и совершенно равнодушный к наезднику, вставшему на обочине дороги. Мужчина осторожно сложил пальцы в тайном знаке, которому его научил Весемир, приложил руку к шее встревоженной лошади и шепнул. То, что он сделал, могло стоить ему места на завтрашней виселице. Но никто ничего не заметил, только лошадь, упрямо фыркнув, всё-таки качнулась корпусом вперёд и пошла. От здания, которое так возбудило животное, тянуло сладким запахом формалина. Геральт хорошо знал этот тяжёлый, липкой плёнкой оседающий на языке аромат. Тут он будет вести дознание, понял палач. Здесь пройдут последние дни Юлиана Альфреда наедине с ним, Геральтом.

—

      Комендант тюрьмы Дейра был неотличим от его побратимов из других подобных заведений, в которых Геральту приходилось бывать прежде. Это был дородный, крупный мужик с цепким взглядом гончей и гадкой кривой ухмылкой. Геральт нехотя признавал, что и сам был чем-то похож на тюремщика.       — А, Мясник из Блавикена, — растягивая гласные, прохрипел тюремщик. — Бойко Быстронь, — представился он, но руки брезгливо не протянул. Геральт из того же чувства брезгливости не стал комментировать неприятное ему прозвище. В Блавикене бойня произошла не по его — тогда ещё только подмастерью, а не мейстеру заплечного дела — вине. Но простым людям до этого никогда не было дела. — Уже видел отведённый для твоего дела дом, или нужна экскурсия?       — Видел.       Быстронь кивнул и улыбнулся, как показалось Геральту, одобрительно. Комендант подтолкнул по столу толстую папку в кожаном переплёте: даже этот, привычный к смерти, человек старался не контактировать лишний раз с палачом. Это не задевало. Давно уже нет. Палач наклонился над столом, чтобы хватило света лучины ознакомиться с документами. Нет необходимости давать поводов для подозрений, особенно когда уже находишься на территории тюрьмы. Виконт Панкрац, больше известный как маэстро Лютик, подозревался в тайном сговоре с чародейками и нелюдьми с целью устроить диверсию на грядущем празднике в честь именин Отца-настоятеля церкви. Геральт, перелистывая бумаги, замер над угольным портретом подозреваемого: виконту, судя по рисунку, было чуть больше двадцати, и даже простенький грифельный набросок не скрывал его почти нечеловеческой красоты.       — Поговаривают, — ухватив заминку палача, начал комендант, — что и сам он не совсем человек. Будто бабка его понесла от эльфа или прадед обрюхатил какую эльфку.       Геральт закрыл папку резче, чем ему бы хотелось, и разогнулся над столом. Щёку всё ещё жгло от слишком яркого для палача света лучины.       — У тебя неделя, палач. Декан Академии лично следит за этим делом.       — Какое дело учёным мужам до политики? — вопрос давно волновал палача, и он не сдержался, о чём сразу же пожалел.       Тонкие губы Быстроня растянулись в кривой ухмылке:       — В Оксенфурте нет наместника. В Оксенфурте есть Отец-настоятель, и только он решает, кто будет главой Академии.       Геральт молча забрал документы и уже собирался уйти, но хриплый лай Бойко задержал его в дверях:       — И, Мясник, поговаривают, что палачи лишены чувств. Будто вы проходите какой-то тайный обряд инициации, который вытравливает все эмоции, чтобы вы могли делать своё дело чисто, — последнее слово было сказано особенно гадко, будто намекая на что-то. — Но уши-то у тебя есть. А поёт этот Лютик так, что заслушаешься. Будь осторожен.       Палач, сжав дверной косяк так, что иссохшая деревяшка захрустела под ладонью, кивнул.

—

      Мучильня мало чем отличалась от подобных в других городах, где доводилось работать палачу. Это было одноэтажное здание на краю города. Необоснованно далеко от тюрьмы, но рационально обособленное от жилой застройки города. Порт не засыпал даже ночью, однако местных работяг, если они что и услышат, крики допрашиваемых не отвлекут и не разжалобят. Палач, оглядев свои владения, принялся раскладывать поклажу. Из вещей он взял только самое необходимое, главную ценность из чего представлял цеховой фартук и перчатки из крепкой кожи. Такие же, как у мясников, отчего-то вдруг раздражённо заметил Геральт. Он занимался заплечным делом уже почти двадцать лет, восемь из которых считался мейстером. Ему давно пора было найти себе ученика и заняться его обучением. И хорошо бы выполнить такой заказ, который бы хоть сколько-нибудь приблизил его к заветной мечте о гражданстве. Старик Весемир, отдавая ему цеховой знак, вкладывал в этот простой ритуал все свои надежды. Геральт с горечью осознавал, что надежд наречённого отца так и не оправдал. Гонец, явившийся примерно через час после Геральта, с ужасом в глазах протянул грамоту и скрылся прежде, чем палач успел что-то спросить. В письме от Декана значилось, что в случае удачного выполнения заказа Геральт из Ривии может рассчитывать на постоянную регистрацию в одном из городов Редании. Не в Оксенфурте, конечно, и не в Третогоре, но в том же Блавикене, Ринде или Мурривеле. А там, глядишь, и до гражданства недалеко. Декан не писал, конечно, «глядишь» и «недалеко», это Геральт голосом старика отца добавил сам.       Он сложил письмо в ту же папку, отданную комендантом, и оставил её на столе в комнате, которую про себя назвал «своей». В доме также имелась небольшая кухонька со вполне приличной печью и даже каким-то набором для отваров. Из смежной с кухонькой кладовой был спуск в подвал, содержимое которого и объяснило палачу причину выбора этого здания для допросной: перевозить всё это пыточное великолепие через весь город гораздо накладнее для казны, чем конвой одного заключённого.       Лишь в одном подвальном помещении имелось небольшое окошко под потолком — здесь Геральт и решил организовать камеру для подозреваемого. Он никогда не был жесток больше необходимости и из двух зол, если выбора невозможно было избежать, всегда склонялся к меньшему. Тюфяк, набитый свежей соломой, мало походил на приличную кровать, но очевидно был лучше того, что предлагался в тюремной камере. Ведро для нужды Геральт поставил в угол ближе к двери, у которой, однако, не имелось никакого приличного запора. С другой стороны, вход в подвал запирался на тяжёлый амбарный замок, и при всём желании кто-то, настолько же слабый, каким показался Панкрац на рисунке, вряд ли бы смог выбить его с другой стороны.       Геральт думал о том, чем из представленных инструментов ему придётся пользоваться, как долго это будет длиться и какие травы ему понадобятся, чтобы врачевать искалеченное тело. Палачам по долгу службы приходилось хорошо разбираться в лекарственных травах и способах лечения различных недугов. Часто в деревнях, где им дозволялось селиться, они пользовались гораздо большим уважением, потому как с уходом травников и ведунов остались единственными, кто мог помочь от хворей людей и скотины. А регулярная близость с ампутированными конечностями и мёртвыми телами давала мастерам заплечных дел постоянный доступ к человеческой анатомии, изучение которой на подобном уровне было под страшным церковным запретом. Геральт, если так можно было сказать, любил лечить больше, чем калечить.       Шум лошадиных копыт и тяжёлой повозки по мостовой отвлёк палача от неуместных размышлений. Топот ног, облачённых в тяжёлые, обитые металлом, сапоги, и скабрезная брань дали понять, что явилась стража. Виконт Панкрац доставлен на допрос.