Объективно красивые и невероятно мудацкие последствия

Вообще-то, Мегуми считает, что они идиоты. Вслух он именно так и говорит. – Вы идиоты. В ответ Юджи и Нобара синхронно оборачиваются к нему. Так же синхронно округляют глаза и с драматичной обидой ахают. После чего отворачиваются, продолжая свои супер-важные подготовки к супер-серьезному вызову демона. Типа. На самом деле. Они действительно собрались вызвать демона. Это даже не плохая шутка, как хотелось бы надеяться. А ведь Мегуми когда-то думал, что тот кружок экзорцизма, который Юджи посещал еще в школе – достаточно невинное и безобидное мероприятие. Был уверен: потолок мистического, чем они могут там заниматься – это играться с доской уиджи, пока кто-то один из них будет угорать над остальными, притворяясь, будто им и впрямь удалось кого-то вызвать. Как же невероятно глуп и наивен он был! Но кто мог знать, что даже спустя годы Юджи все еще не отпустит, и он продолжит верить в существование всякого мистического-эзотерического, а? Вот кто?..

***

На самом деле – Мегуми. Сам Мегуми и должен был знать, потому что он знает своего лучшего друга, знает, что тот только кажется легкомысленным, смешливым и простым, а на самом деле уровень его преданности просто до абсурдного невероятен. Не только людям. Но вещам, идеям, увлечениям.

***

Например, этот барахольщик до сих пор хранит кубик рубика, который Мегуми в шутку подарил ему, когда они были совсем мелкими, и клянется, что однажды обязательно его соберет, отказываясь смотреть в интернете, как это делается. А на слова о том, чтобы выбросил его наконец и купил новый, раз так хочется – потому что этот уже выглядит так, будто прошел войну и мечтает теперь лишь о покое, – ужасно возмутился. – Но это же твой подарок! Конечно же, я не могу его выбросить! – сказал тогда Юджи в ответ с таким видом, будто Мегуми заявил ему что-то совсем абсурдное. Допустим, что на самом деле Солнце вертится вокруг Земли, а теперь нужно просто принять это, как факт. Хотя даже тогда, наверное, он задумался бы о такой возможности, просто потому что может быть тем еще невинным оболтусом, доверяющим всему, что Мегуми ни сказал бы. Именно потому он всегда осторожен с тем, что именно своему лучшему другу говорит. Но если это заявление еще можно было счесть чем-то трогательным и сентиментальным в положительном ключе – то в следующую секунду Юджи на корню обрубил такое ощущение, когда следом заявил с самым серьезным видом: – А еще я на мизинчиках поклялся тебе, что соберу именно этот кубик рубика. А ты не можешь так просто отказываться от клятв на мизинчиках! Это закон! – Нет такого закона. – Значит, должен быть! – игнорируя голос разума, каким попытался быть Мегуми, продолжил упрямиться Юджи, из-за чего удерживаться от того, чтобы приложиться лицом к ладони, стало особенно сложно. Но это – сотая доля даже верхушки айсберга, конечно же. Потому что, говоря о его преданности давнему школьному кружку эзотерики и вере во всякое мистическое… Совсем недавно, например, Юджи подозревал своего однокурсника в том, что он оборотень, потому что два месяца подряд пропускал занятия в те дни, когда было полнолуние. А на вопрос о том, зачем вообще отслеживает лунный цикл, только с искренним недоумением спросил сам: – Разве не все так делают? Как иначе понять, что кто-то оборотень, если не отслеживать лунный цикл? Действительно. Отчего же Мегуми, глупый такой, не понял сам, а? Ведь абсолютно все вокруг должны быть заинтересованы в том, чтобы проверять каждого встречного на предмет оборотничества. Как иначе-то? Правда, теория разрушилась о третий месяц, когда тот самый одногруппник пришел на пары в полнолуние, как в чем не бывало, и с энтузиазмом согласился присоединиться к ночи кино, которую Юджи организовал с целью или нет – определенно да – проверить точно, оборотень ли он. Конечно, ни в какого зверя посреди ночи его одногруппник не превратился. Сказать, что Юджи был разочарован – ничего не сказать. А когда Мегуми просил, что он вообще собирался делать, если бы тот оборотнем все-таки оказался – то в ответ получил жизнерадостное и невинное: – Чесал бы его за пушистыми ушами и кормил крекерами! – А если бы он был жутким, жадным до крови монстром, который ненавидит самого себя, но ничего не может поделать и в полнолуния все равно пытается кого-нибудь убить? – с непроницаемым видом продолжил свой расспрос Мегуми, на что Юджи тут же растерянно захлопал глазами и выдавил невнятное: – Эм-м… Что было вполне ожидаемо. Потому что – выяснить, что твой одногруппник является оборотнем, который, конечно же, обязан быть созданием света и радуги, которое обожает крекеры и чтобы ему за ухом почесали? Ура! Но задуматься о том, что все может оказаться не так прекрасно и обернуться кровавым побоищем, которое нужно будет как-то предотвратить? Эм-м… Очень в духе Юджи. Иногда не прикладываться лицом к ладони из-за него особенно сложно. Также можно упомянуть ту историю, когда он верил, будто у его преподавателя из затылка растет еще одно лицо только потому, что тот постоянно ходит в тюрбане. На обвинение в том, что Юджи просто перечитал Гарри Поттера… Он отправился вновь перечитывать Гарри Поттера. А когда однажды преподаватель свой тюрбан снял и выяснилось, что все у него с затылком в порядке – самый обычный, скучный, лысеющий затылок, из-за чего, видимо, тюрбан и носит, – конечно же, был ужасно разочарован. Опять. Еще не стоит забывать случай, когда Юджи полгода таскал с собой чеснок, считая, будто бариста в соседней с университетом кофейне – вампир. Аргументами было то, что у него очень бледная кожа, постоянные синяки под глазами, что, конечно же, свидетельствует о недостатке чужой человеческой крови в его… ну… крови. А еще он не работает в солнечные дни – ну как тебе такое, Мегуми? Что ты на это скажешь, а? А?! Сам Мегуми на это лицом к ладони все-таки приложился. Но, конечно, в кофейню Юджи таскаться продолжил, все пытаясь бариста на чем-нибудь подловить. Теперь они хорошие друзья, а у Джунпея – как того бариста зовут, – просто оказалось слабое здоровье и сильная слабость в солнечные дни, но история про вампира его и их всех до сих пор ужасно веселит. А еще… ну, на самом деле, можно вспомнить уйму похожих случаев, а Юджи в университете и сам пытался организовать что-то вроде его школьного кружка эзотерики. Вышло так себе. Хотя к нему, добродушному и улыбчивому, люди с готовностью тянутся – но еще у него есть талант все также добродушно и с улыбкой, пересказывать какие-нибудь жуткие истории о призраках-оборотнях-вампирах, которые ему самому кажутся невероятно увлекательными. Быстро выяснилось, что мало чья психика к такому готова. По итогу в его клубе осталась одна только Нобара. Которой только в радость было понаблюдать за тем, как остальные зашуганно из клуба ретировались, и добавить им вдогонку собственных историй, запугивая их, в отличие от Юджи – вполне осознанно. Момент, когда эти двое отыскали друг друга и сошлись на почве совместного идиотизма – Мегуми считает своим личным проклятием. У него есть теория, что в прошлой жизни они были близнецами – уровень интеллекта и схожая мозговая активность тому свидетельство. Хотя на первый взгляд может показаться, что Нобара куда более здравомыслящая и скептично настроенная по отношению ко всякому мистическому абсурду. Но еще она – это как тот самый бес за одним из плеч Юджи, который счастливо поддерживает все самые идиотские, бестолковые его идеи, а также нашептывает свои. Те самые, которые потенциально могут обернуться весельем. Для самой Нобары, конечно же. А понятие веселья при этом у нее… своеобразное. Например – попытаться вызвать демона? Определенно весело! Неважно, верит ли она при этом в успех такого плана – ей просто угарно в происходящем поучаствовать и понаблюдать за тем, как верит во все это Юджи. А вот Мегуми, увы, совсем не тянет на то, чтобы быть тем самым ангелом, который нашептывает всякое благочестивое и правильное за другим его плечом. Ну какой из него ангел, в самом-то деле, если сам когда-то, еще во времена средней школы, переколотил половину мудаков этой самой школы, веря, что несет справедливость в несправедливый мир, пока вторая половина просто успела от него сбежать? К сожалению, Юджи и Нобара эту историю знают и обожают ему припоминать – за что спасибо Сатору, одно из самых обожаемых занятий в жизни которого это рассказывать всякие стремные истории о прошлом Мегуми, радостно утверждая, будто это его долг, как хорошего родителя. Конечно же. Кто бы сомневался. Почему Мегуми вообще называет этих троих самыми дорогими и близкими ему людьми?

***

Ну… Вероятно, потому что они и есть его самые дорогие и близкие люди, а ни на кого другого он бы ни за что их променял, каким бы придурками те ни были. Очевидно.

***

Но в этот момент по краю сознания царапает мысль о том, что, если бы только Сатору знал обо всей этой идее с призывом демона, то… Определенно присоединился бы. Большой вопрос в том, пережила бы их совместный идиотизм квартира, которую Мегуми с Юджи снимают. Потому что тандем этих троих точно будет похуже какого-то там бедного призванного демона, который в страхе наверняка умолял бы отозвать призыв и вернуть его обратно в преисподнюю, или откуда они там его вызывать пытаются. Как же хорошо все-таки, что Сатору не знает! Хотя он наверняка потом будет дуться на Юджи и Нобару за то, что не позвали его и не позволили тоже повеселиться – а Мегуми с попкорном за этим понаблюдает, ощущая себя отмщенным. Это всегда приятно – когда Сатору устраивает сеанс нытья и драмы кому-то, кто не он сам.

***

Так или иначе, но теперь, когда, чисто теоретически, они уже взрослые люди, которые учатся во всяких там университетах, работают всякие там работы, а школьный клуб эзотерики остался далеко позади – Мегуми все равно оказывается в настоящем моменте. Наблюдает за тем, как Юджи и Нобара с преувеличенно сосредоточенными, мистически-серьезными лицами, срисовывают пентаграмму со страниц какой-то крайне сомнительной на вид книги. Конечно же, единственный раз, когда этих двоих заинтересовала вообще какая-то книга – это оказалось пособие-для-вызова-демона-в-домашних-условиях-для-чайников. Ну, или что-то типа того. Почему Мегуми вообще сомневался, что именно так и будет? Хотя эти двое невероятно оскорбляются, когда он вслух так этот их талмуд назвает. – Да как ты смеешь! – возмущенно тут же вскидывается Юджи, а синхронно с этим вскинувшаяся Нобара моментально его поддерживает. – Забери свои слова назад! – Это научный труд, созданный усилиями стольких людей! – А ты смеешь его оскорблять? Ты вообще человек после такого?! – Мы с тобой так долго дружим и до сих пор я был уверен, что у тебя есть душа – но теперь ты заставляешь меня в этом усомниться! – Может, нам и не нужно вызывать никакого демона – потому что один уже перед нами? – Отличная идея. Продолжайте мыслить в этом направлении, – наконец вклинивается Мегуми, когда эти двое, близнецы-по-разуму, принимаются оскорбленно выпаливать фразы одну за другой, договаривая их друг за друга. Потому что лучше уж пусть верят, будто он и впрямь призванный кем-то демон, если только это остановит их от того, чтобы продолжать изгаживать ему пол краской. Спасибо, конечно, что это именно краска, а не кровь курицы, которая на самом деле нужна для их дурацкого призыва – но оба решили, что это фи. Ну, или Нобара посчитала это фи и вообще выше своего достоинства, в крови курицы пачкаться – а вот Юджи просто было жаль бедную птицу. Но, с другой стороны – от этого было бы легче избавиться… А вот как избавиться от краски? Возможно, им придется купить сюда ковер. Еще надеяться, что те, у кого они снимают квартиру, не заметят огромную ебаную пентаграмму у себя на полу. Бля. Нет уж, Мегуми точно заставит этих двоих от всего избавиться, и пусть выкручиваются, как пожелают – раз так хотелось с призывом демона повеселиться, то пусть и последствия расхлебывают. Тем более, что предложение продолжить мыслить в ключе его демоничности, конечно же, не срабатывает – не особенно-то он и рассчитывал. По итогу Нобара лишь подозрительно сужает глаза, указывает обвинительно пальцем и говорит обличающе: – Пытаешься нас отвлечь, да? Очень коварно и демонически, Фушигуро Мегуми! – провозглашает она пафосно, делая ударение на слове «демонически». – Но нас так легко не проведешь! – Вот именно! – поддерживающе выпаливает Юджи. Хотя он явно не очень-то въезжает, в чем именно Мегуми пытается их провести, но так старательно притворяется, будто в теме, что даже расстраивать его не хочется. – Ты не свернешь нас с заданного курса! – Ни за что! – Никогда! – Да не думай пытаться! – Свободу бедным запертым в пентаграммах демонам! – Они тоже заслуживают добра, тепла и чего-нибудь покушать! – Вы явно слишком много общаетесь с Сатору, – хмыкает Мегуми, невпечатленный всей их драматичностью – он рос с Годжо Сатору в качестве родителя, здесь нужен уровень драмы куда выше, чтобы хоть немного на него повлиять. Стоит произнести это имя – и Нобара с Юджи переглядываются. В глазах у них загорается ужас осознания. Дошло наконец, да? На это Мегуми вновь хмыкает, теперь уже громче. Настал его черед веселиться. – О нет. – Он не простит нас за то, что мы его не позвали. – Я даже не могу его за это винить – я бы тоже такое не простил! – Тогда, может, отложите этот свой призыв?.. – вновь пытается вклиниться голосом разума Мегуми – ему, конечно, не нравится идея того, кто к происходящему безумию присоединиться Сатору и все станет. Ну. Еще более безумным. Но, возможно, если остановить их сейчас – затем эти двое перегорят и по итогу просто забудут о своей идиотской затее… – Нет уж! – вновь повернувшись к Мегуми, выпаливают они одновременно. Не сработало. Но, опять же – не очень-то он и рассчитывал. – Так сильно боишься демонической конкуренции? – прищуривается Нобара, тыкнув в его сторону кисточкой, которой рисует пентаграмму. В воцарившейся тишине с кисточки падает и разбивается об пол капля краски. Очень драматично. От закатывания глаз Мегуми становится удерживаться все сложнее и сложнее. – Да не, не очень-то он на демона тянет, – на полном серьезе заявляет Юджи, задумчиво нахмурившись и явно не улавливая того, что еще секунда – Нобара во весь голос заржет, ломая собственное же представление. – Он для этого слишком… – Зануда, – услужливо подбрасывает нужное слово Нобара. – Я хотел сказал – слишком хороший, – светло улыбнувшись, поправляет Юджи, потому что даже с бесом-Нобарой за своим плечом он остается мягкой зефиркой, а еще чудесным другом, и никто из них не в состоянии это отрицать. – Но твоя версия тоже подойдет. – Иногда жалею, что я все-таки не какой-нибудь особо кровожадный демон. Тогда моя жизнь была бы настолько проще, – недовольно бурчит на все это Мегуми. На что Нобара, уже не скрывая своего веселья – выдает: – А наша жизнь была бы гораздо веселее! – Смелое предположение, что вы до сих пор были бы живы, – вздергивает бровь Мегуми, но Нобара лишь клыкасто ухмыляется и веселеет сильнее. – Аргумент. Но тогда я тем более не понимаю, почему ты так против нашего вызова демона. Если он нас с Юджи прикончит – тебе станет житься настолько проще! – заявляет она, совершенно такой перспективой не обеспокоенная. Потому что среди них единственным, кто всерьез верит в то, что кого-то и впрямь можно призвать – остается Юджи, который как раз хмурится, пока Мегуми невозмутимо кивает, бросая ответное: – Аргумент. – Но он же не будет никого убивать! – тут же убежденно говорит Юджи, растеряно и непонимающе глядя на них. – Зачем ему нас убивать? Мы же освободим его! А потом поговорим с ним и убедим, что других убивать тоже не нужно! Одновременно бросив на него короткий взгляд, Мегуми и Нобара понимающе переглядываются, разделяя на двоих этот ну-что-за-летнее-невинное-дитя и мы-без-сомнений-отдадим-за-него-жизнь миг. После чего она поворачивается к Юджи, хлопает его по плечу с такой силой, что тот закашливается, и говорит с обманчиво растроганным видом: – Просто всегда оставайся таким, какой есть, светлый наивный ребенок. – Мне двадцать три! – тут же возмущенно вскидывается откашлявшийся Юджи. – И в свои двадцати три ты пытаешься признавать демона, рисуя краской на полу пентаграмму из какой-то идиотской книжки, – выдает Мегуми ничего не выражающим голосом с ничего не выражающим лицом, от чего Юджи еще возмущеннее выпаливает: – Но Нобара делает тоже самое! …да она ж просто угорает, – думает, но не проговаривает вслух Мегуми, вместо этого кивая с самым серьезным видом. – Согласен. Вы оба – дети. – Эй! – теперь возмущенно выпаливает уже Нобара и вновь тычет кисточкой в сторону Мегуми, но на этот раз с большей экспрессией, так, что несколько капель разлетаются в стороны и одна попадает по носу поморщившемуся Юджи. – Хватит уже портить веселье! Ты помогать собираешься или как? Чего? Помогать? Ага. Вот прям бежит и об идиотскую псевдо-эзотерическую книжку спотыкается, так спешит помочь. Пытаясь признавать себе на плечи все терпение мира и шумно втянув новом воздух, Мегуми не выдерживает – и все-таки закатывает глаза. Задается вопросом, был бы он в прошлой жизни настолько ужасным человеком – каким-нибудь жутким тираном, третировавшим целый народ и топившим щенков, – раз теперь ему в лучшие друзья достались эти двое. – Знаете, что? Все. С меня хватит. Я отказываюсь иметь к этому какое-либо отношение, – наконец сдается он, потому что даже все терпение мира не безгранично и его не хватит на двух сидящих перед ним оболтусов. Но затем Мегуми бросает критичный взгляд на все эти расставленные вокруг, уже зажженные свечи – для такого невероятно серьезного мероприятия Нобара даже пожертвовала несколько своих, ароматических, а это сильнее всего свидетельствует о том, что отступать она не намерена. Так что остается лишь махнуть рукой, бросив: – Только не сожгите тут все. Хотя… Задумавшись на мгновение, Мегуми исправляется: – Знаете, что? Даже сгореть заживо лучше, чем иметь дело с вами двумя. Так что творите, что хотите. Но убирать потом все это будете сами – в том числе и собственные обожженные трупы, – флегматично произносит он, получая на это два одновременно веселых и настороженных фырка в ответ. Все-таки эти придурки прекрасно знают – Мегуми не шутит относительно того, что они действительно будут убирать потом все это сами. Уж он-то за этим проследит. А потом разворачивается – и наконец все-таки сваливает оттуда, напоследок лишь бросив холодное: – Только попробуйте меня разбудить. Уровень чужого идиотизма в его крови явно превысил норму, бедному, измученному мозгу Мегуми нужен целительный сон и, раз уж отговорить их у него шансов не осталось – и никогда не было, на самом деле, – то пусть хотя бы ведут себя потише и дадут ему поспать, в самом-то деле. – Даже если и правда пожар случится? – весело спрашивает Юджи. А Мегуми, не оборачиваясь, бросает напоследок: – Тогда тем более не вздумайте будить. Не смейте отнимать у меня возможность отдохнуть от вас хотя бы после смерти. После чего все-таки уходит под их гогот. Потому что – нахуй. Нахуй все это дерьмо. Хотят херней страдать – да на здоровье, но Мегуми в этом участвовать не собирается. Уже попытался их остановить, и на этом его миссия завершена. Теперь он заинтересован только в сне. В крепком, беспробудном сне, который будет держать его сознание подальше от этих двоих. И от их абсолютно ебанутых идей.

***

Хотя, справедливости ради все же стоит признать, что опыт прошлого констатирует – по крайней мере, супер-серьезный-вызов-демона… …поменьше сарказма, Мегуми! Ты не понимаешь, Мегуми! Ну Мегуми-и-и!.. …еще выглядит относительно безобидным на фоне большинства идей, которые в эти две дурные головы склонны приходить. А всю краску с пола все-таки смывать будут потом сами – об этом Мегуми честно предупредил. И за этим проследит. С такой мыслью он впечатывается головой в подушку, наконец добравшись до своей комнаты и, потому как идиотизм двух придурков, которых по какому-то недоразумению зовет своими друзьями, совершенно его вымотал. Моментально отрубается…

***

…чтобы, по ощущениям, уже в следующую секунду резко распахнуть в глаза, когда за стеной что-то падает и громко бахает. Чреда десятиэтажно-нецензурных слов поносится кинолентой в сознании, пока любой намек на сонливость тут же улетучивается. Этим двоим и впрямь не нужно опасаться того, что их может убить гипотетический призванный несуществующий демон. Потому что Мегуми, может, все же и не демон. Зато крови своих лучших друзей сейчас определенно жаждет. Которую они сами потом оттирать и будут, ага. Вместе с краской, параллельно занимаясь уборкой всего остального, что там сейчас крушат. У них было одно условие. Одно. Ебаное. Условие. Быть потише. Да какого ж хуя, а?! Разве ж Мегуми так о многом просит – поспать?! Ведь он даже смирился с тем, что эти двое решили, очевидно, разрушить всю комнату своими идиотскими призывами демона – чего еще от него хотят? Неужели, нельзя делать все это, снизив громкость? Снизив уровень идиотизма? Ладно, с последним Мегуми перегнул – это явно недостижимо и вообще на грани фантастики. Но пункт с громкостью не должен быть настолько сложным! Медленно выдохнув – глубоко вдохнув, он вновь призывает все терпение мира… да нахрен, здесь ни одна пентаграмма призыва не поможет, потому что никакого терпения на этих двух придурков не хватит! Поднимаясь с кровати, он все же пытается перебороть продолжающую усиливаться жажду крови. Еще один бах. Жажда крови все нарастает. Перебороть такое явно невозможно. Кажется, его лучшие-друзья-давно-уже-пора-найти-себе-новых задались целью уничтожить не только комнату, но всю квартиру. Самих себя, возможно, тоже – но это Мегуми запрещает им делать. Как он будет их убивать, если они сами убьются? Недопустимо! Вместо того, чтобы призывать демона сюда – можно этих идиотов самих затолкать в преисподнюю. Отличный же вариант! Почему только раньше такой идеальный план не пришел в голову? Тогда Мегуми все еще мог бы спать. Но теперь о сне, похоже, остается разве что мечтать. Когда он добирается до комнаты, то уже ощущает себя готовым чью-нибудь голову открутить – все равно эти двое свои используют исключительно, как аксессуар, а мозгами либо не пользуются, либо там таковых вовсе не водится. Так зачем им головы вообще? Из их черепов Мегуми сделает себе кружки. Будет стильно. Одну подарит Сатору – тот оценит. Ну, а еще поймет намек, что если будет идиотничать – то тоже станет кружкой. Двух зайцев одним пинком или как там говорят. А ведь на самом деле Мегуми никогда не казался себе кровожадным. Но не его вина, если собравшиеся вокруг люди все острее вызывают сожаление, что он не призванный, убивающий направо-налево-по-прямой демон. Насколько бы все тогда было бы проще прямо сейчас! Можно было бы сделать из них кружки по щелчку пальцев. Идеально. Тем не менее, когда Мегуми переступает порог комнаты, то не успевает озвучить свое намерение нацедить крови Юджи и Нобары достаточно, чтобы этим ебланам для рисования пентаграмм краска больше не понадобилась. По итогу ему удается лишь выхватить по периферии зрения два знакомых силуэта и рот открыть, когда перед глазами вдруг ярко вспыхивает. И воцаряется абсолютная темнота. За темнотой следует очередной бах, а потом чей-то визг – Мегуми не уверен, принадлежащий Нобаре или Юджи, визжат они приблизительно на одном уровне ультразвука, который переполошил бы всех летучих мышей. В это время он даже успевает всерьез за них испугаться – умирать самостоятельно, да еще и в следствии идиотского призыва демона, им все еще запрещено! А разрешено исключительно от собственных рук Мегуми. Так что он инстинктивно бросается вперед, туда, где успел выхватить их силуэты, параллельно пытаясь понять, а какого, собственно, хуя. Максимум ущерба, который ему удавалось себе от всего происходящего представить – это действительно случайно устроенный пожар из-за всех этих свечей, но даже такое было самым крайним сценарием. Все-таки, если уж рассуждать всерьез – Мегуми верил, будто у его друзей достаточно мозгов, чтобы до этого не довести. Что является невероятной глупостью с его стороны, он готов это признать. Происходящее сейчас явно свидетельствует о том, что их умственные способности оказались им переоценены, а ведь стандарты и без того были изрядно занижены. В этот момент, не успевает Мегуми сделать даже несколько шагов в заданном самому себе направлении, как его вдруг что-то… или кто-то валит на спину. Прижимает к полу немалым весом, который он от неожиданности не сразу пытается с себя сбросить. Свет загорается. Ослепленный, дезориентированный Мегуми пытается проморгаться. И застывает, когда понимает, что на нем сидит какой-то незнакомый стремный мужик, который, очевидно, как раз и повалил на спину, прижав собой к полу, случайно или нет. А, ну теперь понятно… Что понятно еще меньше, чем раньше. Какого хрена? Мужик тоже моргает. Склоняет голову набок. Вглядывается в Мегуми внимательными, опасными глазами, в которых алые всполохи походят на дотягивающееся откуда-то прямиком из преисподней пламя. А потом вдруг на его лице – татуированном и красивом, чисто объективно признавая, лице – расплывается хищная, необоснованно довольная улыбка, что заставляет лишь сильнее насторожиться. Так. Ну, это явно не к добру. Хотя сидящий на Мегуми незнакомый стремный мужик в принципе не может быть к добру. Даже красивый. Особенно красивый – да он же всем своим видом демонстрирует тот факт, что от него явно стоит ждать неприятностей! Нет уж, спасибо. Оставьте себе. Пусть уползает туда, откуда бы ни выполз. Вот только уползать мужик отказывается. Напротив, он еще и вперед наклоняется, упирается локтем в пол рядом с головой продолжающего охуевать, пребывающим в ступоре Мегуми, с одной стороны отделяя их от мира завесой своих длинных алых волос, настолько густых и шелковистых, что даже заоблачно дорогущий парик такого высокого качества сложно себе представить. Сжав руку в кулак и ткнувшись в него виском, мужик мурлычет бархатистым, низким голосом ему в лицо, наклонившись так низко, что его дыхание почти оседает на коже: – Ну, если это ты меня вызвал, котенок – то все не так уж и плохо. Котенок? Серьезно? Котенок? Это вызывающее отвращение обращение почти приводит Мегуми в себя достаточно, чтобы он наконец сумел как-то на все происходящее среагировать. Но прежде, чем это происходит, позади уже слышится тактичное – скорее, истеричное, если кого волнует его мнение – кхе-кхе. После чего Нобара тоненьким голосом говорит, стоически пытаясь изобразить твердость: – Э-э-э… Вообще-то, это были мы, – и по периферии зрения Мегуми, который почему-то не может отвести взгляд от бликующих алым глаз напротив – видит, как она с абсолютно несвойственной ей скромностью машет рукой. На лице мужика мелькает явное недовольство тем, что кто-то тут посмел вмешаться и к нему обратиться, но на секунду он все же скашивает взгляд в ее сторону, даже не отрывая висок от кулака. Оценивающе, даже скучающе смотрит сначала на Нобару. Потом на замершего с открытым ртом Юджи. Отмахивается с ленивым: – Неинтересно. Затем опять оборачивается к Мегуми, указывает на него пальцем свободной руки – и вновь оскаливается теперь уже куда более довольным, сытым оскалом: – А вот ты – интересно. Твое-то желание я и исполню. – Но… – пытается опять Нобара, на что мужик раздраженно цыкает с таким видом, будто особенно назойливая муха продолжает перед глазами у него мельтешить. Когда он щелкает пальцами, в этот раз даже не отрывая взгляда от Мегуми – предложение обрывается на первом же слове, хотя губы продолжают двигаться. Поняв – что-то не так, она хмурится, опять предпринимает попытку заговорить, но по итогу лишь беззвучно открывает и закрывает рот. На ее лице появляется возмущенное, даже оскорбленное выражение, из-за которого становится совсем очевидно, что воцарившееся молчание – явно не выбор Нобары. А у Мегуми изо рта вдруг непроизвольно вырывается: – Научи меня также, – от долгого молчания голосом на несколько тонов более хриплым и низким, чем для него привычно. После чего он и сам замирает удивленно. Серьезно? Именно это – первое, что он в итоге сказал? Вместо, например, ну… …я был бы весьма благодарен, если ты слез с меня, незнакомый стремный мужик, а потом убрался бы туда, откуда ты появился, и никогда больше мне на глаза не попадался. Это оказалось бы очень любезно с твоей стороны. Но если нет – то давай я задам тебе направление, куда нужно валить. Например, пинком под зад в район окна. Меня даже в ответ благодарить за это не нужно. Я только рад. Ну, или как-то так. Хотя, в общем-то, Мегуми действительно не отказался бы такому научиться. Чтобы затыкать своих идиотских друзей сразу, как только им в голову приходит очередная гениальная – нет – идея из разряда тех, которые приводят к криворуко нарисованной пентаграмме на полу и сидящем на нем мужике. Действительно полезное умение. Мысль о том, что значит это умение, он временно откладывает в сторону, только зная, что самостоятельно и добровольно Нобара уж точно не заткнулась бы. Ни за что. В ответ мужик моргает, выглядя таким удивленным, что на секунду кажется, будто его отшлифованная опасно-оскаленная маска идет трещинами, открывая за собой что-то более настоящее и искреннее. А затем он… Начинает гоготать. – Только если ты желаешь этого всем сердцем, – чуть не нараспев насмешливо произносит мужик, отсмеявшись, но есть что-то такое в его тоне, в выражении его лица, намекающее – шутка это в лучшем случае лишь наполовину. Но всего несколько первых произнесенных вслух слов наконец словно сбрасывают с Мегуми оцепенение, и где-то в этот момент он наконец начинает приходить в себя и осознавать реальность. То есть… По-настоящему осознавать. Мегуми лежит на полу. На Мегуми сидит какой-то мужик. Рядом от возмущения уже пошла красными пятнами Нобара, пытающаяся выдавить из себя хоть слово. На Мегуми сидит какой-то мужик. Юджи все еще явно пытается осознать то ли реальность, то ли бренность бытия. На Мегуми сидит какой-то мужик. Комната выглядит так, будто по ней прошелся ураган… А Мегуми говорил уже, что на нем сидит какой-то мужик? Ну так вот. Мужик все еще сидит и в ближайшее время, кажется, не планирует этот факт менять, устроившись с таким комфортом и довольным видом, будто его все вполне устраивает и вообще он находится именно там, где сильнее всего хотел бы быть. Зато вот Мегуми это нихуя не устраивает. Что за дерьмо вообще? Так что он делает именно то, что должен был сделать изначально, обнаружив сидящим на себе какого-то, бля, мужика: одной рукой обхватывает его за талию, второй придерживает за бедро – и резко меняет их местами, пригвождая свои весом к месту и прижимая чужие запястья к полу. У явно не ожидавшего такого поворота мужика даже эта бесячая ухмылка с лица на секунду спадает – и если Мегуми ощущает себя чуть-чуть самодовольным из-за этого факта, то, хэй, у него есть право! Но куда сильнее самодовольства – злость, которая распаляется в нем все сильнее и сильнее. Особенно, когда первое охреневание мужика уступает место еще более широкой, какой-то удовлетворенной ухмылке, алый блеск в его глазах становится ярче, их огонь становится опаснее, и он вместо того, чтобы попытаться вырваться, лишь говорит вновь мурлычуще и насмешливо, но с ноткой чего-то будто немного впечатленного: – А это было неплохо. Еще ни одному из смертных не удавалось так быстро сбросить с себя мое очарование. Мало кому это вообще удавалось. Что это значит, Мегуми не представляет. Его очарование? Что? Да, приходится признать, что какое-то опасное, хищно-приторное обаяние у этого мужика есть; можно даже допустить, что с кем-то оно и впрямь работает. Но эго у него явно куда мощнее, раз утверждает, что мало кому удавалось от этого его очарования – да кто вообще так говорит? – избавиться. Чушь. Но еще большая чушь то, что Мегуми почему-то понадобилось так много времени, чтобы в себя прийти и отпор наконец дать. Хотя прямо сейчас разбираться, почему так, явно не подходящий момент. Так что он, временно игнорируя последние услышанные слова, раздраженно зарычит мужику в лицо: – Всем своим сердцем желаю, чтобы ты из моего дома нахрен свалил. Краем глаза Мегуми замечает, как отмершие Нобара и Юджи переглядываются с обреченными да-этот-суицидник-явно-на-смерть-напрашивается взглядами, а затем синхронно бросаются к нему, явно на выручку – хотя у него все под контролем, спасибо большое. Ну, насколько вообще в такой абсурдной ситуации что-то может быть под контролем. Но мужик, не отводя от Мегуми глаз, опять щелкает пальцами одной из своих все еще прижатых за запястья к полу рук. Эти двое тут же замирают. В глазах у них появляется отчаяние, выдающее тот факт, что отсутствие движения явно не их выбор точно также, как и недавно воцарившееся молчание Нобары не было ее выбором. Так. Ладно. Вот это уже – достаточно тревожно. Возможно, сейчас самое время наконец все же задуматься о том, что все эти умения мужика значат, потому что игнорировать это и дальше точно не вариант. Если проследить приведшую к настоящему цепочку событий – но получается. Сначала эти два идиота взялись за ритуал призыва демона. Потом все вдруг пошло куда-то не туда, включая всякие спецэффекты вроде грохота, бахов, светомузыки и перевернутой по итогу всего этого вверх дном комнаты. А привело к тому, что Мегуми оказался с сидящим на нем незнакомым стремным мужиком, взявшимся откуда-то из воздуха – с поправкой на то, что теперь этот мужик уже под ним лежит, но это совсем несущественные детали. Выводы напрашиваются сами собой… …два придурка, по недоразумению называющимися его лучшими друзьями, самым идиотским образом разыгрывают Мегуми. В эту теорию даже можно был бы поверить, если бы не тот факт, что эти двое явно искренне напуганы. Пусть Нобара еще могла бы сойти за неплохую актрису – но вот у Юджи всегда все на лице написано, он не умеет не то, что лгать, даже полуправдой оперировать. Или она не рассказала ему о своем плане? Нет, это вряд ли. Для начала – тогда Юджи сейчас не замер бы. Но еще слишком все… слишком, чтобы быть частью какого-то плана, дурацкого розыгрыша. А значит, если отбросить все остальные не стыкующиеся с реальностью варианты, даже самый невозможный может оказаться правдой, или как там говорится. Неужели, Мегуми действительно нужно рассмотреть возможность того, что идиотский фальшивый призыв демона мог оказаться… Не таким уж фальшивым? Тем временем мужик, будто ничего не произошло, и никто их не прерывал – вырывает одну руку из хватки с такой легкостью, словно это проще, чем вдохнуть. Потянувшись вперед, он сжимает пальцы на задней части шеи Мегуми, придвигая к себе еще ближе, и обхватывает его ногами за талию, закрывая в капкан и не давая вырваться; таким образом, даже не меняя положения, наглядно демонстрирует, кто здесь на самом деле управляет происходящим. После чего хрипло, низко шепчет ему в губы: – Если и впрямь желаешь – тогда для начала не нужно было в этот самый дом тысячелетнего демона вызывать, – и в этот раз его оскал – уже неприкрыто угрожающий, мрачный; и в интонациях его, в глазах его – что-то темное, опасное. Алые всполохи радужек все сильнее насыщаются пламенем преисподней. До Мегуми наконец полноценно доходит то, что он, наверное, знал с первых же минут, но, откладывал на задний план в пользу хоть какого осознания происходящего – весь этот ебланистый мужик. Воплощение опасности.

***

И. Блядь. Что эти два придурка натворили?

***

Глядя на татуированное лицо лежащего перед ним, переплетающего лодыжки у него на пояснице и клыкасто, широко скалящегося мужика, Мегуми не может не задаться вопросом, когда именно в его жизни все пошло настолько не так. Почему ерундой, вроде супер-серьезного-вызова-демона, страдают Юджи и Нобара – но с последствиями этой ерунды в очередной раз приходится разбираться ему? С объективно красивыми и невероятно мудацкими последствиями… Черт возьми.

***

– Не пойми меня неправильно. Меня более чем устраивает наша нынешняя позиция. Но уверен, что способен справиться со мной и всеми последствиями, к которым такое положение может привести, м-м-м? – вновь вернувшись к своим мурлычущим, насмешливым интонациям, интересуется мужик дразняще, при этом крайне говоряще приподнимая бедра, чуть прогибаясь в спине и многозначительно подмигивая. Этого оказывается достаточно, чтобы Мегуми отпустил и вторую его руку, с шипением попытавшись отстраниться – но мужик, этот гребаный мудак, только опять гогочет во всю глотку и переплетает ноги плотнее, удерживая его. – Ты, кажется, первый, кто так на меня реагирует. Оскорбительно, между прочим, котенок, – весело заявляет он, при этом оскорбленным не выглядя совершенно. К сожалению. Как именно так Мегуми реагирует, он не знает – как на мудака, что ли? А разве это не должно быть стандартной реакцией на такого, ну, мудака? Но ответы на эти вопросы волнуют куда меньше, чем тот факт, что… – Прекрати уже называть меня так, – швыряет он холодно и раздраженно. Потому что это снисходительное, вновь прозвучавшее котенок бесит его все сильнее и сильнее. Хотя Нобара не может ни двигаться, ни говорить, а Мегуми в ту сторону даже не смотрит – ее взгляд становится таким интенсивным, что он почти может услышать ядовитое… …если ты, суицидник, сейчас сдохнешь потому, что не можешь позволить красивому, горящему и опасному мужику позволить называть себя котенком, то я достану тебя из-под земли, освою некромантию и оживлю только для того, чтобы прикончить. Или как-то так. Они знают друг друга достаточно хорошо, чтобы такое безо всяких слов, даже без прямого зрительного контакта отлично улавливалось и считывалось. Но самое смешное – нихрена смешного, – что Мегуми верит: уж Нобара все это и впрямь смогла бы. Просто на запале из ярости и упрямства. Вот только мужик разозленным или жаждущим убивать совершенно не выглядит. Напротив, кажется, его происходящее лишь все сильнее забавляет – что, в свою очередь, все сильнее выбешивает Мегуми, потому что он здесь цирковая обезьянка, чтобы всяких мудаков развлекать. Уж лучше бы он злился, а! – М-м-м, котенок злится, что его называют котенком. Ну что за прелесть? – насмешливо мурлычет мужик, и из Мегуми непроизвольно вырывается раздраженное рычание. Сколько ж можно-то, а? Но проблема в том, что, кажется, чем отчетливее он злится – тем явственнее мужик этим наслаждается. Вот и сейчас он в очередной раз смеется – правда, теперь это больше походит не на предыдущий его гогот, а именно на смех, хрипловатый, мелодичный и до абсурдного похожий на приятную слуху музыку. Что, безусловно, тоже раздражает. – Рычишь, клыками сверкаешь. Боишься – но не показываешь этого. Такой упрямый и сильный, как для смертного. Действительно не котенок… но, может, тогда тебя волчонком называть? – принимается рассуждать мужик, договаривая вопрос с показательно задумчивым видом. Ощущая очередной прилив злости, Мегуми размеренно вдыхает и выдыхает, пытаясь порыв обуздать. Обычно у него нет никаких проблем с тем, чтобы контролировать свои эмоции в целом и свою ярость в частности, подчинять их себе – но этот мужик выбешивает настолько талантливо, что злость так и норовит огненно выплеснуться наружу. – У меня, вообще-то, имя есть, – говорит Мегуми на этот раз ровным, размеренным тоном, заталкивая вновь рвущееся на свободу рычание вглубь себя, просто чтобы не доставлять еще больше удовольствия мудаку перед собой. Но, не удержавшись, едко добавляет: – Как у большинства так называемых смертных. Если бы Нобара могла глазами испепелять, то ее прожигающей кости заткнись-уже-суицидник взгляд уже оставил бы в лучшем случае горсть пепла. Когда мужик смотрит на него как-то странно, пронзительно, и вдруг расплетает лодыжки на пояснице – Мегуми думает, что он, наконец, решил отъебаться… но не успевает даже отстраниться, лишь на колени подняться, а тот уже подается вперед. Перехватывает поперек спины и прижимает согнутые в коленях ноги к бедрам так, что становится ясно – выбраться из этого захвата не получится. Как и из предыдущих, в общем-то. Не то чтобы Мегуми совсем уж слабак, он вполне может накостылять, когда и кому нужно – но предпочитает бессмысленного размахивания кулаками избегать. По крайней мере, со времен средней школы – предпочитает. Просто сейчас очевидно, что этот мужик сильнее, гораздо сильнее, и хотя, если понадобится, то Мегуми бороться будет до последнего – в том числе и до собственного летального исхода. Но также он понимает, когда лучше не трепыхаться без острой необходимости и не тратить попусту силы, а поберечь их, так что сейчас лишь раздраженно скрипит зубами. Да и, хотя мужик источает опасность и угрозу – но Мегуми не ощущает себя в опасности или под прицелом угрозы. Его инстинкты молчат, а им он привык доверять. – Ну так, может, назовешь тогда свое имя? – вздергивает бровь мужик, глядя на него снизу вверх, и его мурлычущие интонации становятся как-то мягче, будто податливее, равно как и алые искры в глазах – но Мегуми отказывается этому доверять, оставаясь настороже. – Или так и продолжу котенком называть, – договаривает тот с дразнящими нотками. А Мегуми поджимает губы. Взвешивает все за и против. Говорить свое имя незнакомому мужику не то чтобы хорошая идея… но, для начала, после его собственных слов это вполне справедливая просьба. А еще все происходящее вокруг вообще такой абсурдный сюрреализм, что, ну серьезно, всего-то назвать имя кажется совсем безобидным и маловажным. Да и избавиться от идиотского котенок он будет только рад. – Фушигуро Мегуми, – наконец все же отвечает Мегуми, и по лицу мужика расплывается сытая, довольная улыбка, глаза вспыхивают алым ярче, и вообще он походит на наслаждающегося ситуацией хищника, который играет с запримеченной им особенно любопытной добычей. Но Мегуми отказывается добычей быть. Поэтому он, прежде чем тот успел бы что-либо прокомментировать – интересуется сухо: – А у тебя имя есть, незнакомый и стремный, врывающиеся в чужие дома мужик? – если бы у Нобары была такая возможность, она, наверное, уже бросилась бы душить Мегуми. Просто чтобы его заткнуть. Тем не менее, мужик по-прежнему выглядит всем довольным, и, коротко посмеиваясь и качая головой, говорит: – А ты не промах, правда, Фушигуро Мегуми? – собственное имя этими мурлычущими, низкими интонации звучит очень странно, особенно учитывая, что мужик произносит его так, будто наслаждается особенно вкусным блюдом, перекатывает каждый слог на языке размеренно и с удовольствием. Мгновение-другое он выглядит так, будто на этот раз уже всерьез что-то обдумывает – а затем наконец кивает чему-то и говорит: – Ты мне нравишься. Так что тебе я отвечу. После этого подается еще ближе, так, что между их лицами остаются считанные дюймы – но Мегуми заставляет себя упрямо оставаться на месте, отказываясь отшатываться. А затем всполохи алого в глазах напротив наливаются насыщенным, полностью затапливающим радужку красным, ярко переливающимся в искусственном свете ламп то ли пламенем преисподней, то ли кровавым океаном; удлиняются ногти, превращаясь почти в когти так, что впиваются сквозь футболку в кожу спины – не до ран или боли, но достаточно ощутимо; нити татуировок на лице на мгновение вспыхивают, удлиняясь, огибая скулы и челюсть, убегая чернильными реками под ткань кимоно, в которое мужик одет; зубы немного вытягиваются, превращаясь в клыки, и делая его хищный, опасный оскал совсем дьявольским. На макушке же, сквозь его длинные, густые, сбегающие на плечи эфемерными потоками крови волосы пробиваются… два небольших, загнутых рога. На все это представление Мегуми смотрит со смесью пораженности и скептицизма. Это что вообще такое? Фокус? Обман зрения? Иллюзия? Рога наверняка искусственные, да?.. Пока он пытается понять, какого черта – но все еще упрямо заставляет себя оставаться на месте, – наконец мужик говорит низким, более внушительным, серьезным голосом, который затягивается на сердце бархатом, грозя нежно превратить его в кровавое месиво: – Меня зовут Рёмен Сукуна. Я призванный тобой тысячелетний демон похоти, который теперь обязан выполнить одно желание твоего сердца. Мгновение-другое Мегуми вновь ощущает себя немного дезориентированным, почти физически чувствуя, как алые языки огня в глазах напротив лижут ему внутренности с ласковым обещанием разрушения. Но затем его мозг начинает функционировать, обрабатывая только что полученную информацию – и Мегуми отворачивается от мужика… от Сукуны, чтобы бросить возмущенный взгляд на Юджи и Нобару. – Серьезно? Из всех возможных вариантов вы призвали именно демона похоти? Очевидно, у Нобары много что есть сказать в ответ на это – но говорить она все еще не может, так что отвечает Юджи, который до этого лишь растерянно хлопал глазами, явно не в состоянии осознать полностью все происходящее и подобрать слова. – Там не упоминалось, какой именно это демон! – почти пищит он смущенно, заливаясь краской. Когда Мегуми уже открывает рот, чтобы сказать – нихрена это не оправдание, он краем глаза замечает, как на лице Сукуны появляется недовольная грима, а его до этого ухмыляющиеся губы поджимаются в линию чего-то капризного и возмущенного. В следующую секунду он отрывает одну руку от Мегуми лишь для того, чтобы опять щелкнуть пальцами и… Юджи с Нобарой тут же исчезают. На самом деле, до этого мгновения где-то внутри до сих пор слабо тлела, теплилась надежда, что эти двое все-таки просто по-дурацки разыграют его, подговорив какого-то мужика прийти к ним в квартиру и демоном притвориться. Но, конечно же, ему не могло так повезти. Конечно же. Есть еще вариант, что Мегуми до сих пор спит и, пока Юджи с Нобарой уже со смехом успешно закруглились со всеми своими призывами, ему самому снится самый абсурдный сон из возможных. Но его воображение слишком рационально и логично для такого, да и вряд ли способно создать кого-то, вроде Сукуны. Просто… Нет. До этого Мегуми успешно удавалось игнорировать страх за них, сосредоточившись на том, чтобы разобраться с мужиком перед собой – все-таки, непосредственная опасность им пока что не угрожала. Но теперь-то все иначе – они попросту куда-то исчезли! Какого… – Какого… – непроизвольно дублирует он вслух, пытаясь как-то уложить все происходящее в своем сознании. Только что Сукуна легко и играючи доказал тот факт, что, да, он и впрямь демон. Видимо, тысячелетний. Похоти. Продемонстрировав то, что не выйдет списать на ловкость рук, игру света, мастерство профессионального иллюзиониста или на догадку о том, что Нобара и Юджи просто притворяются и это часть их тупого розыгрыша. Как спишешь на мастерство иллюзиониста тот факт, что мужик щелкает пальцами – и эти двое, стоящие посреди комнаты, исчезают? В секунду? Прямо на глазах? – Ты начал отвлекаться на сопляка, а мне это не понравилось. Твое внимание должно быть обращено только на меня, – легкомысленно пожимает плечами Сукуна, но затем приглядывается к Мегуми внимательнее, кажется, даже принюхивается, и, нахмурившись, говорит: – Я и до этого улавливал страх, но не такой сильный, как обычно бывает у смертных, и не себя, а ты хорошо его контролировал. Но сейчас ты в ужасе, – договаривает он с явным удивлением и непониманием. Из-за чего Мегуми недоверчиво на него смотрит и, в этот раз не сдерживает рвущееся из него злое рычание, выпаливая: – Конечно, я в ужасе. Ты заставил моих друзей исчезнуть! Чего еще ждал?! – Да все с ними будет нормально, – равнодушно отмахивается Сукуна, добавляя задумчиво: – Хотя то, что ты не боишься за себя, но боишься за них – тоже очень выделяет тебя среди остальных. Такой ты странный, Фушигуро Мегуми. Но мне нравится. Затем он вновь расплывается в широком, довольном оскале, подается к Мегуми ближе, мурлычет: – Зато наконец-то мы остались наедине, котенок… – ответное раздраженное рычание. – Волчонок… – еще одно рычание, на которое Сукуна ласково смеется и покорно исправляется: – Ладно-ладно. Я понял. Ме-гу-ми, – вновь тянет он имя с явным наслаждением. Вот только сейчас Мегуми рычит совсем не из-за того, как именно этот мудак к нему обращается – да плевать вообще, когда его лучших друга-придурка сейчас черт знает где! – Верни их. Сейчас же, – выплевывает он зло, раздраженно, пытаясь звучать как можно тверже, не выдать, насколько он на самом деле растерян, в панике и сглатывая страх за этих двоих – но на самом деле совсем не надеясь на успех. Серьезно, с чего бы Сукуне, тысячелетнему-гребаному-демону-похоти, который, очевидно, творит, что хочет – настолько легко его слушать и подчиняться, а? Так что Мегуми принимается судорожно перебирать в голове варианты того, что он может сделать – которых совсем немного. Да почти нет, если честно. Ну что он вообще может тысячелетнему демону предложить взамен на двух придурков, которые со своими ебаными призывами демона доигрались, а? Продать душу? Без проблем и сомнений. Но заинтересованы ли вообще демоны похоти в душе смертных? Или, может, это сойдет за то самое желание, о котором Сукуна говорил? Если он не лгал, конечно. Едва ли можно тысячелетнему демону на слово верить. Но в то время, пока эти мысли проносятся в голове Мегуми – в ответ Сукуна как-то совсем не по-демонски закатывает глаза, недовольно бурчит себе под нос что-то о том, что котенок-волчонок ему попался совсем скучный. А затем… Как ни странно, подчиняется. Щелкает пальцами – и два придурка появляются ровно на том месте, откуда исчезли. Ошарашенные, но целые и невредимые. – Доволен? – бурчит Сукуна насупленно. Как утащивший из тайника горсть конфет школьник, которому пришлось их вернуть на место. Но все, на что хватает Мегуми в ответ – это лишь коротко, рвано кинуть, прикрывая глаза, выдыхая с облегчением и ощущая, как отпустившее напряжение подкашивает его, заставляя немного осесть. Приходится даже упереться Сукуне в плечи ладонями, чтобы удержать равновесие. – Ты и впрямь испугался, – говорит тот вдруг тише, с какими-то неясными интонациями. Тогда Мегуми открывает глаза, готовый огрызнуться, что – да, конечно, испугался. Очевидно! Он же прямо признал, что в ужасе – так почему Сукуна до сих пор удивлен? Но, когда они пересекаются взглядами – слова застревают в горле, так и не высказанные, потому что Мегуми мерещится что-то почти раскаивающееся в мерцающих алым глазах напротив. Но это бессмысленно. Тысячелетний демон – и вдруг раскаяние? Да еще и из-за того, что ему самому наверняка показалось лишь занятной шуткой? Пф-ф. Чушь. Бессмыслица. С чего бы? Вот только понять, все же мерещится или нет, у Мегуми шанса не остается. Потому что со стороны Юджи и Нобары вдруг доносится синхронное, прерывающее их с Сукуной переглядки, мешающее восторг и ужас в интонациях: – А можешь так еще раз сделать? Вновь повернувшись к ним, чтобы теперь уже полноценно двух придурков рассмотреть, Мегуми понимает, что и смотрят они тоже со смесью восторга и ужаса, явно все еще пребывающие в некотором ступоре, но выпавшие из него достаточно для того, чтобы выпалить эту фразу. Проблема в том, что он такой реакции даже не удивлен, лишь глаза невпечатленно закатывает. Куда бы Сукуна их ни отправил, это явно и прям не представляло опасности… ну, по крайней мере – серьезной, так что эти разлученные в прошлой жизни близнецы хоть и испугались, но им, гребаным адреналиновым наркоманам, явно понравилось, и они хотят еще. А потому как Мегуми отлично их знает, то понимает, что чего-то такого и следовало ожидать. Если бы он только не был в ужасе при мысли, что им и впрямь могло бы что-то всерьез угрожать – то совершенно за идиотов не переживал бы. Зато вот Сукуна их не знает. Так что, тоже на этих двоих глядя, моргает с легким и почти незаметным, но все же намеком на охуение – что даже несколько веселит, потому что, ну, тысячелетний демон и все такое, наверняка многое повидал и удивить его явно не так-то просто. Но двум адреналиново-зависимым идиотом это, похоже, почти удалось. Повернувшись к Мегуми – он спрашивает безразлично: – Они ебанутые? – Они вызвали тысячелетнего демона ну просто по приколу, – с ничего не выражающим лицом отвечает на это Мегуми сухим тоном. – Сам как думаешь? На этот раз смех Сукуны звучит еще чище и искренней. На фоне Юджи и Нобара что-то недовольно бухтят – но не отрицают. – Я думал, эти двое – твои друзья, за которых ты ужасно испугался, – дразнящим тоном говорит отсмеявшийся Сукуна. – Разве так говорят о друзьях? – О-о-о, ты за нас испугался? – тем временем принимается ворковать Нобара обманчиво сладким тоном. – Ну разве это не мило с твоей стороны, Мегуми-и-и? – если Мегуми уже немного жалеет о том, что она вновь может говорить. То никто не в состоянии его за это винить. Тем не менее, игнорируя его слова, он лишь отвечает невозмутимо: – То, что они мои друзья и я за них жизнь отдам – не значит, что я не могу признать: они идиоты. – О, Мегуми, я тоже за тебя жизнь отдам! – тут же выпаливает с готовностью Юджи, расстроганно шмыгнув носом, этот невинный летний ребенок – на что Нобара закатывает глаза и бурчит недовольно: – А еще он называл нас идиотами, если ты вдруг не заметил. – Потому что мы и есть идиоты! Без него мы бы давно умерли, – весело отвечает ей Юджи, а затем добавляет шутливо, легонько пихнув ее локтем в бок: – Признай, что ты тоже за него жизнь отдашь. Хотя они, в общем-то, все трое знают, что так оно и есть – Нобара все равно недовольно бурчит: – Не представляю, о чем ты. – Ты не умрешь, если хотя бы раз побудешь искренней и немного сентиментальной! Я клянусь тебе, Нобара. – Зато ты очень даже можешь умереть, если так продолжишь. От моей руки. – Возможно, стоило оставить их там, куда бы ты их не отправил, – прерывая разгорающуюся перепалку, обреченно и несерьезно вздыхает Мегуми. Пока Нобара обреченно вздыхает, Юджи принимается взбудораженно тарахтеть. – Ой! Он отправил нас на вершину какой-то горы, и это было та-а-ак классно! То есть, немного жутко, конечно – но та-а-ак классно! Я точно хочу еще… – Теперь я лучше понимаю, почему ты захотел научиться также, когда я заставил девчонку замолчать, – задумчиво говорит Сукуна, пока Юджи продолжает делиться своими впечатлениями от из короткой ссылки… в смысле, короткого путешествия. – Хочешь, повторю? – любезно интересуется он, вновь глянув на Мегуми. Но, хотя предложение звучит очень даже заманчиво, тот лишь отмахивается. – Не стоит. Этим Сукуна не выглядит особенно довольным и бурчит: – Мне все еще не нравится, что я не объект всего твоего внимания, – но, тем не менее – он вновь подчиняется, позволяя Юджи тарахтеть дальше, а Нобаре периодически перебивать его с едкими репликами и поправками. Отключившись от их болтовни – в чем Мегуми хорошо прокачался за годы их дружбы, – он концентрирует все свое внимание на Сукуне и говорит невозмутимо: – Может, ты уже все-таки отпустишь меня? Потому что Мегуми до сих пор стоит на коленях, а Сукуна оплел его руками-ногами, как осьминог. Но в этот раз тот не спешит так быстро подчиняться, как до этого, недовольно зыркнув и проворчав: – Ты вообще все веселье у меня отобрать пытаешься? – У меня уже колени болят так стоять. – Тогда можешь сесть на мои. Я только за. – Сукуна. – Мегуми. Пару секунд они прожигают друг друга взглядами – а затем Сукуна все же отступает, недовольно, но послушно разжимая объятия и позволяя Мегуми отстраниться. Поднявшись, тот бросает на него, обиженного и насупившегося, взгляд, ощущая всплеск веселья. А этот надувшийся придурок точно тысячелетний демон, ну? Кажется, просто не будет.

***

Зато, с другой стороны – могло бы быть намного, намного хуже. А они все еще живы, дышат, в полной комплектации, без единой царапины или новых серьезных травм для психики, и Юджи с Нобарой даже не торчат сейчас где-нибудь на вершине горы. Учитывая все исходные данные это звучит почти, как успех. Но…

***

…просто все же явно не будет, ага.

***

Дальше отрицать, что перед ними действительно демон – тысячелетний. похоти – уже явно бессмысленно, но Мегуми воспринимает эти новости с терпеливым флегматизмом и философским принятием, которым научило его детство с такой королевой драмы, как Годжо Сатору, в качестве родителя, и дружба с такими придурковатыми адреналиновыми наркоманами, как Юджи и Нобара. Ну, подумаешь, демоны существуют и их действительно можно призвать с помощью какой-то идиотской псевдо – ну, или все же не совсем псевдо – экзотерической книжки, криво нарисованной пентаграммы, нескольких свечей и двух идиотов, едва выговоривших сколько-то там слов на латыни. Пф-ф, ерунда вообще. Вы лучше попробуйте выдержать истерику Годжо Сатору из-за того, что у него прыщ на подбородке выскочил! На фоне этого существование каких-то там демонов кажется такой ерундой. Когда Сукуне передают ту самую книгу, с помощью которой его и вызвали – он берет ее в руки с некоторой брезгливостью, уровень которой лишь увеличивается и дорастает до откровенного отвращения, пока принимается листать страницы. Дойдя до заклинания с собственным призывом, морщится Сукуна уже совсем презрительно. – Фу. Если бы вы и впрямь использовали кровь курицы – я отказался бы призываться просто из принципа. А еще пентаграмма, конечно, выглядит так, будто тому, кто ее рисовал, предварительно переломали руки. Понятия не имею, как автор этой отвратительной книжонки умудрился узнать нужные слова для призыва – но это единственная причина, почему все сработало. Хотя произношение почти заставило мои бедные демонские уши истечь кровью, – принимается он критиковать, и с каждым его словом Юджи и Нобара сникают все сильнее и сильнее, пристыженные и в какой-то момент начавшие предпринимать попытки спрятаться у закатывающего глаза Мегуми за спиной. Но затем Сукуна принюхивается, склоняет голову набок и говорит задумчиво: – Хотя аромат от свечей исходит неплохой. – Это мои! Мои! – тут же воодушевившись, выглядывает Нобара из-за спины Мегуми, загораясь и даже принимаясь чуть подпрыгивать, вытягивая вверх руки. В это время Юджи бурчит себе под нос: – Да ты с таким трудом с ними рассталась, будто тебе проще было бы почку для этого призыва пожертвовать, чем свои свечи, – на мгновение он замолкает, прежде чем задумчиво уточнить: – Ну, мою почку. Но явно не слушающий ни одного из них Сукуна уже морщится и обрубает: – Только запах слишком искусственный. Не мое. Моментально сдувшись, Нобара опять пытается за спину Мегуми спрятаться, а Юджи, светлый, невинный ребенок Юджи, который по определению не способен на злорадство – смотрит на нее с чем-то, отдаленно на это чувство похожим. Возможно, уже сам факт присутствия здесь демона плохо на них влияет. Ну, или же в Юджи скрыты некие до сих пор неведомые им таланты – все-таки, никто не идеален, а умение чуть-чуть злорадствовать даже пойдет ему на пользу, считает Мегуми. Но надолго пристыженности этих двоих, конечно же, не хватает, так что довольно скоро они выбираются из-за спасительной спины своего лучшего друга, которому приходится разгребать последствия их идиотизма – в очередной раз – и принимаются закидывать Сукуну вопросами. Потому что, конечно же, у них уйма вопросов. Потому что, конечно же, у них напрочь отбит инстинкт самосохранения, который должен был бы вопить – возможно, все же не следует бесить гребаного тысячелетнего демона своими вопросами. Потому что, конечно же, Нобара на самом деле та еще лицемерка – на Мегуми она, значит, показательно и злобно зыркала, когда, на ее взгляд, он говорил Сукуне что-нибудь не то и нарывался, зато сама теперь начинает его выбешивать на пару с Юджи. Почему он вообще называть этих людей своими лучшими друзьями? Хмуро глянув на этих двух принявшихся наперебой что-то тарахтеть придурков, Сукуна вздыхает так, будто ему стоит невероятных усилий не превратить их в каких-нибудь лягушек – при самом оптимистичном раскладе – вот прямо сейчас. Хотя это наверняка не лучший вариант – они бы все равно достали своим кваканьем. Но все, чем Сукуна ограничивается – это лишь бросает на Мегуми вопросительный взгляд, вздергивая бровь, и тот с удивлением понимает, что он, похоже, спрашивает разрешения. Тысячелетний демон. Спрашивает у него разрешения как-то заткнуть этих идиотов вместо того, чтобы просто сделать с ними тремя все, что только заблагорассудится. Что-то здесь явно не так – пасмурно думает Мегуми, какой-то этот демон слишком уж покладистый, и не то чтобы он жалуется, конечно, просто не мешало бы понять, в чем дело. Но прямо сейчас он, поколебавшись мгновение – все же пожимай их плечами и говорит: – Просто не закидывай их никуда и не калечь. Тут же расплывшись в клыкастом, дьявольском оскале – Сукуна в очередной раз щелкает пальцами, и наступает блаженная тишина: Юджи с Нобарой все еще пытаются что-то говорить, но из их ртов не доносится большое ни звука. Идеально. Да, это умение определенно нравится Мегуми. Тут же обернувшись к нему, эти двое бросают одинаковые, полные показательного чувства предательства взгляды, но он только хмыкает и говорит спокойно: – У меня самого от вашей болтовни уже голова трещит, – ну, а еще неплох тот факт, что теперь они наконец перестанут бесить гребаного тысячелетнего демона своими дурацкими вопросами, хотя этого вслух Мегуми не говорит. В ответ Юджи и Нобара корчат обиженные гримасы – но не спорят. Потому что не могут. Ха. А учитывая, что именно их идеи привели к настоящему моменту – возможно, будет даже полезно, если они немного помолчат; ведь мало ли, что ляпнуть могут. В целом, Мегуми даже как-то не удивлен, что, ну бля, они и впрямь демона вызвали – с его везучестью нужно было с самого начала ожидать, что этим все и закончится. И что разбираться со всем придется именно ему, Мегуми. Ведь, конечно же, как творить дичь – так это Юджи и Нобара; как разгребать последствия – так это он сам. Ну, справедливости ради стоит признать, что временами Мегуми творит дичь вместе с ними, а иногда и сам идеи подает – если считает что-то правда забавным и не переходящим грань. Но идиотский призыв демона в число таких вещей не входил. Если бы еще и знал, что этот призыв приведет к, ну, реальному демону, стоящему посреди их квартиры – сжег бы ту треклятую книгу, как только впервые увидел, и надавал бы целительных, мозговправных подзатыльников двум придуркам. Хотя под все большим вопросом, есть ли там, что вправлять. Но проблема воцарившейся тишины в том, что теперь никто не отвлекает внимание Сукуны от Мегуми. Так что взгляд кроваво-алых, поблескивающих опасностью глаз обращается на его, клыкастый оскал начинает больше походить на дразнящую, довольную ухмылку, а голос обретает уже знакомые, мурлычущие нотки, ласкающие барабанные перепонки словами: – Ну что, вот мы снова наедине. На это Юджи и Нобара пытаются молчаливо возмутиться, вот только Сукуна вновь щелкает пальцами, даже не глядя на них – и они отлетают к дивану, куда их явно силой усаживает, не позволяя больше двигаться. Но все это происходит удивительно осторожно, без каких-либо травм, как Мегуми и просил. Ну… Не самый худший вариант. – Так что, поговорим о твоем желании, котенок? – мурлычет Сукуна вновь так, будто никто его и не прерывал. Когда Мегуми, не удержавшись, бросает на него раздраженный взгляд – вот серьезно, да? казалось, что они уже прошли этап с котенком! – этот придурок коротко смеется, как-то по-дьявольски нежно покачав головой, и послушно исправляется: – Ладно, поговорим о твоем желании, Ме-гу-ми. Игнорируя тот факт, что собственное имя интонациями Сукуны звучит, кажется, с каждым разом все интимнее, Мегуми концентрируется на сути сказанного и, нахмурившись, интересуется: – Так ты не шутил, когда говорил о желании? Хотя улыбка не сходит с губ Сукуны и даже не меркнет, все же становится опаснее, в его глазах что-то заостряется и серьезнеет, а низкий голос вновь звучит как-то внушительнее, пробирая до костей вместе с мощным взглядом, когда он говорит: – Я никогда не шучу, если дело касается желаний людей, призвавших меня, – но тут же вновь возвращается к более легкомысленным интонациям, когда продолжает: – Давай я объясню тебе правила. Таким образом Мегуми узнает, что, оказывается, вызванный демон действительно обязан выполнить одно желание того, кто его вызвал – и только после этого будет свободен. Про желание сердца Сукуна не шутил тоже – это не может быть первое, что придет в голову, нельзя просто заказать банку колы, например, и от демона таким образом избавиться. Нет, все гораздо сложнее – речь идет о чем-то, чего действительно нужно хотеть всем сердцем, по-настоящему, и только тогда это сработает. На самом деле, Мегуми не особенно понимает концепцию – но, осознав, что всем-сердцем-хочу-чтобы-ты-отъебался действительно не прокатит, он временно откладывает эти мысли на потом, потому что Сукуна уже говорит: – …если же вызывавших несколько – я могу сам выбрать кого-то из них и выполнить его желание. – Но я никого не вызывал, – просто не может не вклиниться и не сказать хмуро Мегуми, потому что он вообще отправился спать, чтобы держаться от всего этого идиотизма подальше. Так каким образом все равно вляпался? – А мне плевать, – улыбается Сукуна шире, небрежно отмахиваясь от всяких уточнений. – Ты был там в момент, когда я появился – и этого достаточно. Более того, я еще и увидел тебя первым, а этот факт, стоит признать, сделал мое возвращение в этот мир весьма… приятным, – мурлычет он более низким, дразнящим голосом, сверкнув дьявольскими искрами в глазах. Но Мегуми игнорирует это, отказываясь отвлекаться от основной темы, и хотя думает, что в общих чертах догадывается, каким будет ответ, все равно пытается: – Может, все-таки выполнишь желание кого-то из этих двоих? После этих слов улыбка Сукуны чуть меркнет, его губы сжимаются в более тонкую линию и в глазах поблескивает недовольство, когда отвечает с вновь проскользнувшими капризными нотками: – Во-первых – не хочу, – безапелляционно и уверенно обрубает он, всем своим видом демонстрируя, что одного этого аргумента уже более, чем достаточно, для прекращения любых споров, потому что убедить его в чем-либо явно не получится. Но на этом еще не все, потому что тут же Сукуна продолжает: – Во-вторых, ты первый смертный на моей памяти, который пытается отказаться от желания и передать его кому-то другому. Даже не хочу знать, что именно с тобой не так, – неожиданно холодно хмыкает он с ярче вспыхнувшим недовольством. Кажется, даже обидой, будто тот факт, что Мегуми отказывается от исполнения им своего желания, воспринимается Сукуной едва не личным оскорблением. – Ну и, в-третьих, – говорит он, и на этот раз ухмылка опять становится шире, бровь многозначительно приподнимается и в голос проскальзывает что-то насмешливо-едкое. – Ты правда уверен, будто хочешь, чтобы я исполнил желание вот этих двоих? – не отрывая от Мегуми взгляда, кивает Сукуна в сторону Юджи и Нобары, все еще смирно – но не добровольно – сидящих на диване. Тут же Мегуми отрывает рот, готовый ответить, что – да, конечно, хочет. Вот только не отвечает. Потому что переводит взгляд на этих двоих и всерьез над словами Сукуны задумывается. То есть, безусловно, они – лучшие друзья Мегуми, двое их трех самых близких и дорогих ему людей, за которых он без сомнений жизнь отдаст. Но. Неожиданно для него самого, оказывается, есть какое-то но. Конечно, они, пусть не идеальные – никто не идеален; пусть иногда придурки – ну так Мегуми тоже умеет быть тем еще придурком; все-таки остаются замечательными людьми, самыми лучшими для него самого, и ни на кого другого он бы ни за что их и их дружбу не променял. Просто… Ну… Если говорить о Юджи, то он, светлый, невинный, двадцатитрехлетний ребенок, на порыве своих благих намерений может от всего сердца нажелать такого, что последствия потом будет разгребать весь мир – и не разгребет. Что же касается Нобары… Это Нобара. Она все еще не задалась целью захватить мир просто потому, что ей слишком лениво, а осознание того, что потом этим миром еще и придется управлять, заочно ее утомляет. Мысль об исполнении желания сердца одного из них заставляет Мегуми чуть-чуть содрогнуться. А ведь его не так-то просто напугать. Вот черт. Кажется, Сукуна и без прямого ответа в общих чертах считывает все эти мысли и эмоции, потому что его ухмылка становится шире и самодовольнее, а в глазах бликует удовлетворение – кажется, еще чуть-чуть, и демоническое эго этого придурка пробьет небеса. Как же бесит! – Хотя ты в любом случае не смог бы свое желание кому-либо отдать, – пожимает плечами он, так и не дожидаясь никаких слов от Мегуми. – Я выбрал тебя. Теперь тебе остается с этим только смириться, – припечатывает Сукуна со смесью довольства, едкости и легким флером обиды. Будто все еще не может полностью отпустить тот факт, что не хочет Мегуми никаких желаний загадывать. А он ведь действительно не хочет! Не нужно ему все это. Что еще за желание сердца? Что это значит вообще? Почему нельзя пожелать, чтобы Сукуна от него отъебался? Ну, или притащил ему пиццу – а затем отъебался? Единственное, чего Мегуми хотел и до сих пор хочет – это поспать уже наконец! Но, очевидно, мир – та еще несправедливая хрень, потому теперь перед ним стоит абсурдно красивый и невероятно мудацкий тысячелетний демон, который, по всей видимости, никуда не исчезнет до тех пор, пока не удастся понять, чего же все-таки хочет собственное дурацкое сердце. – Я теперь надолго с тобой застрял, да? – обреченно выдыхает Мегуми, устало потирая пальцами переносицу. На что Сукуна отвечает ему ярким и клыкастым оскалом-улыбкой, необоснованно довольным: – Еще как. Хотя, может быть, все-таки обоснованно. Может быть, ему просто нравится наблюдать за страданиями Мегуми – ведь тысячелетний демон же все-таки. Чужие страдания, в том числе и внутренние, ментальные – должны их радовать, да? Каким образом он так попал, а?

***

В этот момент Мегуми особенно сильно жалеет о том, что сам он никакой не демон. Потому что определенно не отказался бы от возможности испепелить Юджи и Нобару – а потом вернуть все, как было, ведь они все еще его лучшие друзья, даже если ебланы, из-за которых ему теперь все это расхлебывать. Но на деле остается лишь зыркнуть на них раздраженно. А еще запретить заметившему это Сукуне отправлять их опять куда-нибудь на вершины гор, когда он с готовностью тут же это предлагает. Во-первых – потому что… …нельзя просто так брать и отправлять людей в рандомные места, Сукуна, даже если очень хочется, даже если они ужасно тебя бесят и выводят. А во-вторых – потому что самим Юджи и Нобаре это с высокой вероятностью понравится. Что точно не допустимо. Не сейчас. Отказывается Мегуми придурков радовать после того, как их идиотские идеи обернулись вот этим!

***

Следом все становится… ну, странно, наверное, самое подходящее слово, пусть оно и ощущается ужасно недостаточным. Хотя на первый взгляд, со стороны может показаться, будто ничего существенно не меняется – но на самом деле привычная реальность разлетается в щепки, и для этого хватает просто самого факта новоявленного присутствия Сукуны в жизни Мегуми. Потому что этот тысячелетний идиот прилепляется к нему особенно клейкой и приставучей жвачкой, которую еще попробуй чем-нибудь отдери. Помимо того, что он теперь, конечно же, перманентно присутствует в квартире – так еще и все выходные, которые следуют за пятничным невероятно-серьезным-ритуалом-по-призыву-демона, принимается везде за Мегуми таскаться, любопытный, вбрасывающий едкие комментарии, во все сующий свой демонический нос и отказывающийся отстать от него даже на минуту. В туалет – и то пытается за ним потащиться! Еще и имеет наглость широко ухмыльнуться и промурлыкать: – Я обещаю, что отвернусь, пока ты будешь делать свои дела, раз уж ты такой стеснительный, Мегуми. Хотя не вижу никакой проблемы и причин для стеснения, но я очень тактичный тысячелетний демо… – на этом моменте Мегуми выпихивает его, попытавшегося и впрямь протиснуться следом, пнув ногой в живот, и захлопывает дверь перед носом очень тактичного тысячелетнего демона. Подозревая, что существует немалая вероятность – он просто не знает значение слова тактичный. Как минимум потому, что очень быстро выясняется: с современным человеческим миром Сукуна знаком где-то так же хорошо, как Юджи с Нобарой знакомы с адекватностью. То есть – никогда не слышал. Потому что последние пару сотен лет, пока эти два придурка его не пробудили – он оставался в заточении. Что частично, конечно, тянет за собой ряд забавных ситуаций, когда Сукуна, жаждущий получше исследовать в чем-то знакомый, но одновременно совершенно новый для него мир, принимается закидывать вопросами обо всем непривычном ему, что видит. Но также это оказывается достаточно проблематичным и попросту утомительным. Например, наблюдать за тем, как огромный мужик, тысячелетний демон, визжит, увидев чужое разговаривающее лицо в смартфоне, а потом пытается притвориться, будто это был не он и вообще ему подбросили – безусловно весело. Но вот что не весело – так это смотреть на остатки своего растрощенного в щепки телефона. Хотя, стоит отдать Сукуне должное – ему требуется всего один щелчок пальцами, чтобы тут же вернуть все, как было. А это, безусловно, достаточно удобно. Кажется, Мегуми обзавелся своим личным, таскающимся за ним репаро. Но на каждый небольшой плюс продолжает приходится свой масштабный минус, когда дело касается этого тысячелетнего обалдуя. Поэтому что совсем, совсем не весело – так это то, как Сукуна тут же принимается вертеть в пальцах восстановленный им этот странный черный прямоугольник, в котором только что было чужое лицо, Мегуми, объясни, что это за магия, даже я так не умею, хотя я никогда и не пытался, может, и умею, но я думал, что ты обычный смертный, а здесь явно замешана какое-то подвластное тебе волшебство, Мегуми, что это такое, Мегуми, объясни, Мегуми, научи, Мегуми, Мегуми, Мегуми-и-и… Ведь, конечно же – ну конечно же – со всеми своими вопросами и со всем своим любопытством обращается Сукуна именно к нему, Фушигуро Мегуми. Оказавшемуся не в то время, не в том месте, и выбравшему не тех людей себе в лучшие друзья. Хотя он не уверен, что здесь вообще речь шла о выборе. Едва ли у Мегуми был хоть один шанс от них избавиться с того самого мига, когда они впервые заговорили и сначала Юджи, а затем и Нобара пришили себя к нему так надежно, что кажется, как минимум стальными стежками. Что-то похожее произошло до них с Сатору, который игнорировал все хмурые гримасы и показательный холод, просто поставив перед фактом – хэй, теперь я твой родитель, да, я тоже от этого в ужасе, но выбора, похоже, ни у одного из нас больше не осталось, так что нам остается только смириться с тем, что мы планируем стать счастливой, крепкой семьей, какой кошмар, правда же? Теперь вот – история повторяется и с Сукуной. Кажется, это превращается в некое подобие закономерности. Но если с предыдущими тремя идиотами все, вроде как, вышло по итогу хорошо – ну, за исключением мелких эксцессов вроде вызова гребаного тысячелетнего демона, конечно же, – а Мегуми, вроде как, рад и благодарен, что они не повелись на его показательный холод и отстраненность, отказавшись от него, ну, отказываться. То с тем самым вызванным тысячелетним гребаным демоном все едва ли обещает быть также. Попытки спихнуть обязанность объяснять ему что-либо и нянчиться с ним на Юджи и Нобару – которые, на секунду, и ответственны за его появление здесь, – приводят, ну, ни к чему. Помимо того, что сам Сукуна отказывается на них спихиваться, воспринимая всерьез только Мегуми и только к нему прислушиваясь. Но и Юджи с Нобарой тоже оказываются не в восторге от идеи проводить много времени с ним. Они, вроде как, в ужасе от этой идеи. – Так это же вам так сильно хотелось демона вызвать. Чем вы теперь недовольны? Похоже, что-то пошло не так? Непонятно, что же… Неужели, все оказалось не так радужно и приятно, как вы рассчитывали? Ну кто бы мог подумать, правда ведь? – не в силах удержаться, принимается швыряться едкими фразами Мегуми. Из-за чего Нобара пинает его в лодыжку и бурчит: – Не будь таким мудаком. – А я думаю, что заслужил право быть настолько мудаком, насколько мне захочется, – холодно парирует Мегуми, на что Нобара открывает и тут же захлопывает рот, но на этот раз вполне довольно, а не потому, что Сукуна опять заставил ее заткнуться. Просто на это ей, надутой и виноватой, ответить нечего. Ха. Вообще, тот факт, что Сукуна их пугает, наверное, в каком-то смысле можно называть положительной тенденцией – все-таки это как раз нормальная реакция на тысячелетнего демона. Страх. Ну хоть какой-то намек на инстинкт самосохранения и здравый смысл у лучших друзей Мегуми. Это звучит, как что-то, что стоило бы отпраздновать. Проблема в том, что здесь тоже есть определенные но. У Юджи и Нобары, вроде как, есть причины бояться. То есть, Сукуна все еще не причинил им никакого вреда, как и обещал – но в том и дело. Он обещал. Обещал исключительно Мегуми и, по какой-то причине, всегда держит слово, чтобы ни сказал ему. Но лишь ему. Раз он запретил куда-то перемещать этих двоих или причинять им какой-либо вред – то именно этого Сукуна и придерживается, хотя еще несколько раз недовольно бурчит на тему того, что отыщется несколько уголков мира, которые точно привели бы их в куда меньший восторг, чем вершины гор, и где им не помешало бы провести минут пять-десять. Исключительно ради профилактики. Без какого-либо вреда для них. …ну Мегуми-и-и!.. Но – нет. Если уж Мегуми запрещает – то Сукуна куксится, бурчит, но подчиняется. А вот что он не запрещал – так это затыкать Юджи с Нобарой или заставлять их замереть. Даже разрешил перемещать в пределах квартиры, когда они особенно сильно достали своим списком того, что Мегуми должен у Сукуны спросить, раз уж их он затыкает тут же, стоит только попытаться свои вопросы озвучить. Так что наедине с ним эти двое оставаться побаиваются и храбрость у них отращивается лишь тогда, когда рядом есть Мегуми, к которому, очевидно, этот тысячелетний демон прислушивается. Которого ни разу не попытался ни заткнуть, ни переместить, ни вообще что-либо ему сделать. Что поначалу он сам совершенно не понимает, хмурясь и пытаясь состыковать все это в своей голове – ну ведь должны же быть причины у такой странной покорности… но затем, довольно быстро, и все же медленней, чем хотелось бы, Мегуми наконец осеняет. Свою догадку он тут же высказывает вслух самому Сукуне. – Ты что, обязан во всем мне подчиняться, пока наконец не выполнишь мое желание? – Другие догадывались гораздо медленней, – моментально расплывается тот в улыбке, уже этим косвенно подтверждая правоту Мегуми, но затем пожимает легкомысленно плечами и говорит прямым текстом: – В целом – да. Прямых твоих приказов я ослушаться не могу. Некоторым нравилось из-за этого называть себя моими хозяевами, – договаривает он с неприкрытой едкостью, особенно ядовито выделяя последнее слово, но есть в его интонациях, во взгляде и что-то, похожее на горечь, на боль. А Мегуми ощущает, как к горлу подкатывает тошнота. Как при мысли обо всех тех мудаках, которые говорили так себя называть и неизвестно что могли приказывать Сукуне делать – они вызывают острый прилив отвращения и презрения к ним. Так и при мысли о самом себе и о том, что, пусть и случайно, пусть не зная об этом, пусть только в рамках здравого смысла и заботы о своих друзьях-придурках, но он и сам тоже командовал им, чего на самом деле совсем не хотел. А затем Сукуна еще и подается вперед. Оказывается так близко, что их разделают считанные дюймы, пригвождает Мегуми к полу орошенными кровью, бритвенно-острыми лезвиями в своих фонящих опасностью глазах, и спрашивает обманчиво сладким, скрывающим в себе ледяные копья голосом: – Так что прикажете, хозяин? – Не называй меня так, – тут же ощетинившись, взрыкивает Мегуми, ощущая, как тошнота усиливается от такого обращения и уровень омерзения подскакивает далеко за максимум. Вздернув филигранным, отточенным движением бровь, Сукуна хмыкает в ответ: – Неужели предпочтешь, чтобы я называл тебя котенком? – Если выбирать нужно из этих двух вариантов, то лучше уж так, – хмурится Мегуми. Потому что, да, ладно, он действительно готов смириться даже с гребаным котенком, как бы фу это ни было, но точно не собирается мириться с хозяином, потому что не собирается таковым быть для Сукуны и распоряжаться им, будто он какая-то вещь. Кажется, будто после этих слов лезвия в его глазах смягчаются, их сталь плавится – но Мегуми считывает это разве что краем сознания. Пытаясь сглотнуть продолжающую подкатывать к горлу тошноту, следом он спрашивает: – Я… С момента твоего призыва, каждый раз, когда я говорил тебе чего-то не делать… Ты подчинялся просто потому, что у тебя не было выбора? – хотя Мегуми не жалеет ни о чем из этого – его друзья, может, и идиоты, но точно не заслуживают окоченеть от холода где-то в горах, например – ему все же не нравится мысль, что он случайно лишал Сукуну выбора. Хотя это и многое объясняет, да. На мгновение-другое взгляд Сукуны становится особенно внимательным, он всматривается в глаза Мегуми, будто где-то в их глубине спрятаны разгадки на все тайны вселенной, которые ему не удалось отыскать и за тысячу лет жизни. Затем наконец говорит и без привычного дразнящего оскала, и без травящей едкости. Неожиданно ровным голосом, с серьезным спокойствием в глазах. – Мегуми. За это время ты не отдал мне ни одного приказа. Я слушался и подчинялся исключительно по собственному желанию. Хотя и не понимаю, почему. Никогда раньше я так не делал, – пожимает он плечами, вновь расплываясь в знакомой дразнящей ухмылке, добавляя уже в более привычных, мурлычащих интонациях: – Наверное просто потому, что ты интересный и мне нравишься, котенок. В этот раз на такое обращение Мегуми реагирует лишь тем, что закатывает глаза – слишком велико накрывающее его облегчение, чтобы обращать на это внимание. Потому что это очень важно – знать, что выбор у Сукуны все же был. Хотя теперь никакого объяснения его невероятному послушанию больше не остается – последняя насмешливая фраза на таковое совсем не тянет. Из-за чего тревога продолжает царапать где-то внутри, но Мегуми отмахивается. Это уже совсем какой-то бессмысленный повод для беспокойства. А Сукуна, склонив голову набок, интересуется следом: – Ну так что, будут какое-то приказы, котенок? – и хотя он звучит насмешливо, с явной провокацией, считывается в нем что-то напряженное и ожидающее; что-то, чему, кажется, важен ответ. Стиснув крепче челюсти и нахмурившись, Мегуми всерьез этот вопрос обдумывает. Здравый смысл подсказывает, что ему следовало. Все-таки, перед ним тысячелетний демон – пока что он был относительно послушным и мирным, но Мегуми не собирается обманываться и забывать о том, что Сукуна все-таки демоном остается. Что он – как гипотетическая бомба замедленного действия, которая взорваться может в любой миг, окрасив весь мир в цвет крови и разрухи. А значит, если и впрямь можно заставить его подчиниться; если только он сейчас не лжет – но почему-то кажется, что нет, – следовало бы воспользоваться возможностью и очертить границы; убедиться, что все будет в порядке. Отдать приказы, которые ограничили бы его и гарантировали, что Сукуна не превратит мир в постапокалиптическое пепелище. Но Мегуми ощущает, как тошнота возвращается, стоит задуматься о том, чтобы так поступить. Как слово хозяин отдается в ушах набатом и вызывает отвращение. Хотя здравый смысл вопит, что он сейчас совершает ошибку, что это едва ли не еще более идиотский поступок, чем призыв гребаного тысячелетнего демона – вот только инстинкты подсказывают, что так поступить правильно, когда Мегуми наконец тихо, но твердо говорит: – Наверное, мне следовало бы – но я не хочу этого делать, Сукуна. Просто не убивай никого, не калечь ни физически, ни психологически, не отправляй людей на вершины гор и в целом не будь мудаком. Я мог бы приказать тебе все это, я должен приказать – но ты не вещь, а я не хочу тобой распоряжаться. Даже если невероятный идиотизм с моей стороны просто надеяться, что ты прислушаешься и не станешь превращать мир в кровавое побоище, – со вздохом договаривает он, устало потерев ладонью лоб и ощущая себя редкостным наивным придурком. А ведь никогда раньше наивностью не отличался. Всегда предпочитал смотреть на мир без каких-либо очков с линзами любых оттенков, видя его со всей грязью и всем сокрытым за красивой оболочкой уродством – до сих пор предпочитает. Потому даже так Мегуми все еще помнит, кто перед ним – так что он мысленно встряхивается, распрямляет плечи. Говорит более твердым, стальным голосом, жестко припечатывая: – Но если из-за тебя пострадает хотя бы кто-то один – я прослежу за тем, чтобы этого не повторилось, Сукуна. Сам сдохну – но прослежу. Предположительно, эти слова должны Сукуну либо разозлить, либо рассмешить – ну что может сделать ему один тупой смертный, который прямо сейчас по собственной глупости лишает сам себя возможности предотвратить вероятную катастрофу будущего, которой может стать тысячелетний демон? Но – ничего подобного. Тот смотрит со странной, дикой смесью из недоверия, мягкости, серьезности и даже, кажется, восторга, когда протягивает руку, слишком уж бережным, слишком нежным для тысячелетнего демона движением убирает прядь волос со лба Мегуми и говорит шелестящим, бархатным, каким-то удивленным голосом: – Все-таки, кажется, ты исключительный, Фушигуро Мегуми. Пока он непонимающе на Сукуну смотрит, не зная, что это вообще должно значить, и чувствуя, как сердце прыгает в тахикардию – провериться в больнице, что ли? – тот уже как-то странно моргает, будто приходя в себя, взгляд его становится привычно тверже и будто осознанней. Равно, как и голос, когда он говорит: – Тебе не придется. Клянусь, – а затем добавляет вновь в более привычным, дразнящих интонациях, сверкнув алым весельем и опасностью в глазах: – Ты достаточно интересен сам по себе, котенок, чтобы отвлечь меня от желания завоевать мир или пролить реки крови. – Опять котенок, – тяжело вздыхает Мегуми на это, и Сукуна довольно фыркает, расплываясь в улыбке. – Ты так забавно реагируешь, что я просто не могу удержаться. – Так и знал, что тебе просто нравятся мои страдания. – Во-первых – это ложь и клевета, я протестую. А во-вторых – я же тысячелетний демон. Чего еще ты ожидал? – Как раз именно этого и ожидал. – Ну, а теперь прозвучало оскорбительно. Пока они продолжают беззлобно припираться, что, кажется, с каждым прошедшим часом их знакомства становится чем-то все более привычным – Мегуми думает о том, не совершил ли он только что самую большую ошибку. За которую потом придется расплачиваться целому миру.

***

Но, глядя на тысячелетнего демона, который перекидывается с ним шутливыми, дразнящими репликами, и улыбается как-то совсем не по-демонски искренне и светло. Почему-то Мегуми ловит себя на отчетливом ощущении того. Что ошибкой это совсем не ощущается.

***

Таким образом, конечно, все это обрушивается на бедные, вынужденные стать стальными плечи одного лишь Мегуми – обязанность присматривать за Сукуной. Отвечать на все его вопросы. Знакомить его с современным миром и объяснять, что эта магия называется технический прогресс. Удерживать его от того, чтобы он не совал пальцы в блендер, который включает после этого – потому что, очевидно, у тысячелетних демонов инстинкт самосохранения атрофирован еще сильнее, чем у дурных лучших друзей, и ему, видите ли, любопытно, что случится, а он же тысячелетний демон, все будет норма-а-ально, но на самом деле… …нет, Сукуна, не будет, и мне плевать, что ты можешь отрастить себе руку за три минуты, я все равно не хочу потом оттирать кухню от твоей крови или натыкаться на твои валяющиеся тут и там оторванные пальцы, ты обещал никому не калечить психику, так что, будь любезен, не калечь ее и мне. Поразительно, что Мегуми приходится проговаривать и объяснять такие очевидные вещи. Еще поразительнее то, что, когда Юджи натыкается на один из упомянутых оторванных пальцев, он, кажется, не поняв, что это такое – по крайней мере, остается надеяться, что все-таки не поняв, – с любопытством спрашивает, а вкусно ли оно. То, что Мегуми удается до сих пор сохранять что-то, отдаленно напоминающее здравый смысл и пока еще соглашающуюся сотрудничать психику, сам он считает гребаным чудом. При этом Сукуна, конечно же, продолжает совать свой нос везде и все ему интересно, даже если он реагирует на самые обычные вещи, вроде шума работающего холодильника, подпрыгивая на неколько ярдов и почти пробивая макушкой потолок. Такое повторяется несколько раз – и каждый из них остается уморительным. Хотя самыми веселыми становятся те два, когда сначала Сукуна среагировал на неизвестный шум, попытавшись спрятать Мегуми за собой, а затем попытавшись сам спрятаться за ним. Оба из них он сам старательно отрицает. Когда же Сукуна наконец привыкает и находит с холодильником общий язык – ну вроде того, – это даже как-то почти грустно. Возможно, Мегуми будет немного скучать по тем временем, когда он реагировал на шум холодильника, как кот на огурец. Совсем чуть-чуть. Первые выходные с тысячелетним демоном под одной крышей оказываются… насыщенными – если не сказать ебанутыми, – хотя все даже не настолько плохо, как можно было бы ожидать. Но надежды на то, что дальше станет проще, быстро осыпаются прахом. Потому что с понедельника у Мегуми – работа и универ, а Сукуна, конечно, отлипать от него все еще отказывается. Ему, видите ли, скучно. Ему, видите ли, интересно. Ему, видите ли, хочется получше рассмотреть мир за пределами той бетонной коробки, в которой они обитают, и никто же не хочет, чтобы Сукуна исследовал окружающее его пространство сам, ведь выпускать тысячелетнего, плохо знакомого с современностью демона в одиночестве ко всем этим мешкам с костями и мясом… в смысле, жалким, ничтожным смертным… в смысле, обычным людям, явно плохая идея, а ты так не считаешь, Ме-гу-ми-и-и. С такими аргументами попробуй поспорь, бля. А еще Сукуне, видите ли, любопытно узнать, где Мегуми работает, где учится, чем живет, с кем общается, и вообще абсолютно все о нем любопытно, и за что, черт возьми, за что. По итогу этот тысячелетний долбоеб решает, будто притвориться человеком – охренеть какая идея. Будто слиться с толпой для него будет, как два пальца об… асфальт. Чем Мегуми так провинился в прошлой жизни? Был ли он сам в прошлой жизни тысячелетним демоном, пролившим реки крови, обрушившим города пеплом, и так ли выглядит карма? Первый выход Сукуны в мир за-пределами-бетонной-коробки предсказуемо оборачивается катастрофой – но просто фейспалмной катастрофой, а не кровопролитной, что, наверное, само по себе уже можно считать успехом. Хотя в моменте Мегуми так не кажется. Потому что этот тысячелетний еблан уже спустя считанные секунды после того, как шагнул за порог и вдохнул свежий воздух – тут же закашлявшись, потому что ну какой свежий воздух в центре огромного города, ну серьезно, – пытается прочитать первой увиденном им на улице женщине лекцию о том, где ее место и как много она себе позволяет. Едва не пробивший себе рукой лоб Мегуми затыкает ему рот ладонью, кланяется бедной женщине и приносит извинения – впрочем, та, неприкрыто на Сукуну залипающая и, кажется, совершенно не обращающая внимания на льющуюся из его рта чушь, только ошарашенно в ответ улыбается. На что Мегуми закатывает глаза. Не требуется много времени, чтобы понять: именно это – различные вариации залипания и ошарашенных, пришибленных улыбок – вполне обычная реакция людей на Сукуну. О чем он сам прекрасно знает, сволочь такая. И не упускает возможности поныть на тему: – Вот видишь! Даже эти жалкие смертные… в смысле, обычные люди, кое-что смыслят в истинной красоте. И только ты, Фушигуро… Из-за чего Мегуми опять закатывает глаза. Невпечатленно, равнодушно бросает: – Если ты сейчас опять начнешь рассказывать мне про свое невероятное очарование, которому никто не способен противостоять – я выйду в окно. – Мы идем по улице. – Я все равно найду окно и выйду в него, – невозмутимо отвечает Мегуми. В ответ Сукуна смеется своим сиплым, абсурдно-красивым и мелодичным смехом прежде, чем бросить на него какой-то сложный взгляд, сочетающий в себе слишком многое, чтобы вот так сходу все разобрать, и принимается объяснять чуть более серьезным голосом: – Вообще-то, когда я говорил про очарование – я имел в виду не какое-то свое невероятное обаяние. Хотя и оно у меня есть, безусловно. А буквальное очарование, Мегуми. Нужно ли мне напоминать, что я – демон похоти? Стоит мне захотеть – и один мой взгляд очаровывает и пленяет людей, а сопротивляться этому они практически не способны. – О, – удивленно выдыхает Мегуми. Какое-то время поразмыслив над новой полученной информацией, он быстро понимает, что благодаря этому паззл складывается, так что кивает задумчиво: – Ну, это объясняет, почему, когда я впервые тебя увидел, то так надолго впал в ступор и не сразу смог вообще тебе ответить, – но тут же поморщившись, он добавляет ворчливо и недовольно: – Хотя это явно говорит не в пользу моего самоконтроля и умения противостоять всякому внушению. – Ты же шутишь, да? – смотрит на него Сукуна с недоверием. Но – нет, Мегуми определенно не шутит. С чего бы ему шутить? Так что он невозмутимо вскидывает бровь, и Сукуна явно верно считывает этот бессловесный ответ – потому что неприкрыто закатывает глаза жестом, который явно не приличествует уважающему себя тысячелетнему демону. Пф-ф. – Как я уже говорил тебе – ты вообще первый, кто так быстро смог очарование побороть, а это в принципе очень редко кому удавалось. Вообще оскорбительно, что ты настолько легко сумел со мной справиться, – ворчливо говорит Сукуна, но, противореча собственным словам, звучит при этом скорее уважительно, может, даже чуть восхищенно, чем оскорбленно. Затем он бросает косой взгляд на Мегуми и интересуется тише и как-то осторожнее: – Ты на меня за это не злишься? Злится? Хм Наверное, он должен бы. Все-таки, Сукуна применил к нему какую-то свою демонскую магию, которая, пусть и на считанные секунды – но заставила Мегуми впасть в ступор, лишила контроля, оставив его неспособным сопротивляться и сражаться за себя. Мысль об этом и о том, к чему могло бы такое состояние привести – ужасает. Но… – Ты все-таки тысячелетний демон. Я могу понять, почему для тебя это рефлекторная реакция – тут же использовать это твое очарование, магию, или что оно такое. Для тебя это, наверное, как дышать. И я бы злился, если бы ты таким моим состоянием воспользовался – но ты ничего не сделал. Так что, нет, я не злюсь, – принимается он размышлять вслух, не без некоторого удивления понимая, что это правда. Вот только в голове тут же вспыхивает неприятная, отдающая тошнотой мысль – так что Мегуми, перехватив взгляд Сукуны, говорит тверже и жестче: – Но если ты применишь это сейчас ко мне или к кому-либо еще – то я определенно буду очень и очень зол, – поморщившись, он добавляет: – Если для тебя моя злость вообще что-то значит, – потому что, ну, тысячелетний демон же. Почему ему вообще должно быть не плевать на то, злится ли Мегуми и что вообще думает? Почему должно волновать его мнение? Абсурд. Тем не менее, Сукуна смотрит на него серьезными, пасмурными глазами, и тихо говорит: – По какой-то причине, значит очень много. Так что можешь быть уверен, не применю. У тебя есть мое слово, – твердо заявляет он, но затем вновь возвращается к привычному клыкастому оскалу, к блеску опасности в глазах, когда хмыкает и насмешливо продолжает: – Да и какой интерес применять к тебе какое-то там очарование, если гораздо интереснее было бы завоевать тебя своими силами, м-м-м, котенок? Демон я похоти вообще или где? Это же звучит, как вызов! Но Мегуми на это только – в очередной раз – закатывает глаза. Однажды такими темпами они у него не выкатятся обратное. Последние слова Сукуны он, конечно же, всерьез не воспринимает. Да и вообще кажется, начинает отслеживать закономерность некоторых случаев, когда тот называет его котенком – если момент становится слишком уж серьезным, личным, искренним, и Сукуна пытается его замять, принимаясь дразнить и пытаясь отвлечь внимание, выбесив, разозлив, вызвав раздражение. Ладно. Так уж и быть, Мегуми не против ему подыграть. – Какому демону мне продать душу, чтобы ты перестал называть меня так? – хладнокровно заявляет он, на что Сукуна резко к нему оборачивается, бросая неожиданно острый, опасный, прищуренный взгляд, и заявляет с толикой обиды: – Учти, если ты вздумаешь вызвать еще одного демона – я буду смертельно оскорблен. А оскорбленный тысячелетний демон ведет к последствиям, – но при этом даже не пытается звучать всерьез угрожающе – а ведь Мегуми отлично понимает, что он очень даже может, если захочет, поэтому лишь невпечатленно хмыкает и сухо констатирует: – Я даже тебя не вызывал. Зачем мне еще один? – Тогда я тем более буду оскорблен! Меня ты не вызывал – а другого вызовешь? Непростительно! По мере того, как их несерьезная перепалка разгорается – начинает казаться, что Сукуна куда сильнее заинтересован в шутливым препирательствах с Мегуми, чем в исследовании нового для него, знакомо-незнакомого мира, куда он так рвался. Какой нелогичный тысячелетний демон. Ну, по крайней мере, думает Мегуми, может, это значит, что дальше их прогулка пройдет без эксцессов и никаких фейспалмных ситуаций больше не произойдет. Может же он надеяться, а?

***

…не может.

***

– Нет, Сукуна. Ты все еще не можешь отправлять случайных людей в случайные уголки мира просто потому, что тебе они не нравятся. – Но он тебе нагрубил! Пусть будет благодарен, что я не вырывал ему все кишки через рот! – Если бы я каждый раз вырывал людям кишки, когда они мне грубят… – …возможно, тебе стоит именно так и поступать. – Сукуна, нет. – Мегуми, да. – Вообще, я, конечно, понимаю твои чувства. Мне тоже иногда хочется некоторых… людей куда-нибудь на противоположный плюс отправить – но раз я не могу так делать, то и ты терпи. – Но я мог бы делать это вместо тебя. Равно, как и вырывать кишки… – Сукуна. – Мегуми. – … – … – … – Ладно, ладно. Я понял, никаких вырванных кишок и телепортаций на вершины гор. Какой же ты все-таки зануда. – Я приму это за комплимент. Спасибо. – Почему ты не воспринимаешь, как комплименты, то, что действительно ими подразумевается – зато воспринимаешь это?! – Чтобы побесить тебя, конечно. – … – … – Отлично разыграно, котенок. Отлично разыграно. – Даже не знаю, мне ощущать себя польщенным или оскорбляться из-за того, что тысячелетний демон одобряет мои слова и поступки. Кажется, что-то в этой жизни я делаю не так. Но продолжай называть меня котенком. Мне так нравится. – Если ты думаешь, что я поверю и перестану тебя так называть, решив, будто это перестало тебя бесить – то не дождешься. – Сволочь. – Котенок.

***

Когда Сукуна утверждает, будто не имеет никакого отношения к тому, что уже пятый кот подряд за каких-то пятнадцать минут их пути забрался на самую высокую ветку дерева и принялся оттуда истошно мявкать, а полезший за ним человек грохнулся – то Мегуми ни секунды в это не верит. Не на пользу утверждениям Сукуны идет и то, как громко он над происходящим ржет. Или тот факт, что шестым на дерево залезает пес. Огромный мастиф. – Ты обещал мне, что не будешь причинять кому-либо вред, – остро зыркнув на него, припечатывает Мегуми, на что Сукуна разводит руками в обманчиво-мирном жесте и, притворно-невинно хлопая глазами, отвечает: – Но я и не причиняю! Они все целы и невредимы. Питомцы успешно спущены на землю, а мешки… то есть, люди всего-то немного отбили себе задницы и чувство собственного достоинства. Что уморительно, конечно, но не смертельно, даже не травматично. Эм… – моргает он, обрывая сам себя и на мгновение резко замолкая. Кажется, в этот момент до Сукуны наконец доходит, что, по сути, это сейчас было чистосердечное, недостойное тысячелетнего демона признание, так что он тут же спешит исправиться: – Я хотел сказать – без понятия, о чем ты. Я не имею ко всему этому совершенно никакого отношения. Просто чреда невероятных случайностей. Кто бы мог подумать, правда ведь? Это выше моего демонского достоинства, такой ерундой страдать! Совершенно этой тирадой не впечатленный, Мегуми тяжело вздыхает. Сухо говорит: – А я только хотел сказать, что такой уровень магии впечатляет… – О! Тогда это действительно… – тут же воодушевляется Сукуна, но, когда Мегуми невозмутимо приподнимает бровь – сдувается и договаривает уже куда более угрюмо: – …все еще был не я. Думал меня так легко провести, Фушигуро Мегуми? – Ты почти повелся, а я даже не старался, – фыркает Мегуми, на что Сукуна упрямо заявляет: – Но только почти! Очередная перепалка начинает набирать обороты. Да, Мегуми определено может к этому привыкнуть, но, что самое ужасное – он даже не против.

***

– …но он пнул кота! Я почти уверен, что за такое в современном мире должна быть смертная казнь. – Я почти согласен с тобой… Но можешь даже не пытаться, это до сих пор не тянет на оправдание, а ты все еще не можешь его четвертовать. – Зануда. – Благодарю.

***

– …этот железный конь называется байк. – Мне нужен такой. – Ни за что. – А их делают из настоящих коней? – Сукуна. – Да я просто угораю. Знаю, что это не так. – Благодарю, что вернул мне веру в наличие интеллекта у тысячелетних демо… – Возможно, здесь используются кентавры – они побыстрее будут. – …я отзываю свою благодарность.

***

– Это всего лишь кола, Сукуна. Обычный напиток современности. Тебе не обязательно возводить ему алтарь. – Конечно, не обязательно. Потому что алтарь я планирую возвести тебе. – Что? – Что? Говорю, почему ты раньше не дал мне это попробовать? Я оскорблен!..

***

Первое выгуливание Сукуны… то есть, его первый его выход из бетонной коробки в современный мир проходит не так плохо, как можно было бы опасаться. Вероятно, местами даже весело. Вероятно, Мегуми даже был бы не против повторить. Но вслух он этого ни за что не признает – непомерное тысячелетнее демоническое эго Сукуны и так почти пробивает небеса. А что они будут потом делать с пробитыми небесами?

***

В то же время Мегуми не прекращает попыток обдумать, чего же такого его сердце может все-таки желать – но от этого изрядно отвлекает тот факт, что на его попечение свалился один тысячелетний демон, совершенно не ориентирующийся в современном мире, а еще ему нужно следить за тем, чтобы два определенных придурка случайно не самоубились. Иногда три – потому что Сатору, может, и считается среди них технически самым взрослым. Ну, не считая тысячелетнего Сукуну, конечно. Но на деле тот еще драматичный большой ребенок, так что за ним всегда нужно хотя бы краем глаза присматривать. А еще проследить, чтобы они с Сукуной ни за что не познакомились, потому что здесь один из двух вариантом. Они либо забромансятся и уничтожат мир своим тандемом – либо возненавидят друг друга и уничтожат мир своими срачами. Третьего не дано. При этом неважно, что Сатору даже не демон – ему и не нужно демоном быть, чтобы любой нечисти составить конкурценцию. Так что Мегуми как-то немного не до того, чтобы даже попытаться по-настоящему осознать концепцию это-должно-быть-абсолютно-искренее-желание-сдущее-откуда-то-из-глубины-и-только-тогда-оно-считается-бла-бла-бла. На самом деле все, чего он хочет – это чтобы от него все отъебались. А еще поспать уже наконец. Но, очевидно, ничего из этого ему не светит, а на желание-сердца не тянет, так что Мегуми вообще ни черта не понимает, как это должно работать. А потом еще и начинается новая неделя. Универ, работа, Сукуна, который отказывается от него отлипать.

***

Бля.

***

– Сукуна, нет. – Сукуна, да. – Ты не пойдешь со мной в универ. – Это приказ? Раздраженный ответный взгляд Мегуми, конечно же, оказывается полностью проигнорирован, а клыкастый оскал Сукуны становится лишь еще шире и вообще у него заочно уже вид победителя, который точно знает, что эта битва – за ним. Как же бесит. – Нет, не приказ, – медленно, размеренно выдохнув и пытаясь сохранить иллюзию спокойствия, признает Мегуми. Потому что даже сейчас, когда Сукуна профессионально, с мастерством тысячелетнего гребаного долбоеба… то есть, демона… то есть, все-таки долбоеба, выводит его из себя, все еще не хочет отдавать ему никаких приказов и становиться тем самым каким-то там хозяином – нет уж, спасибо, оставьте себе. Да, не хочет. Но раздражение от этого никуда не уходит, так что продолжает он уже куда более едко: – Хотя я не могу отрицать некоторую прелесть идеи купить тебе сейчас коврик, бросить его у стены, приказать «место!» и заставить сидеть там до тех пор, пока не разрешу подняться. Но, как видишь, я в состоянии контролировать свои порывы. Может, возьмешь с меня пример? Ответный дьявольский, слишком уж довольный блеск в глазах Сукуны явно не обещает ничего хорошего. Подавшись вперед и застыв настолько близко, что между их лицами остается расстояние какого-то выдоха – что явно превращается у него в привычку, потому что у тысячелетних демонов, очевидно, нет никого понимания концепции личного пространства, – он произносит не сдвинувшемуся с места Мегуми почти в губы тихим, низким и сиплым, мурлычущим голосом: – Тебе даже не нужно мне приказывать. Если это действительно то, чего ты хочешь – то я готов покорно просидеть весь день у двери в ожидании тебя. Можешь даже поводок и ошейник мне купить и лично их надеть, и не подумаю сопротивляться. А затем склоняет голову набок, его улыбка становится более хитрой, когда Сукуны фыркает с уверенным блеском в глазах и договаривает дразняще: – Но, себе же во вред – ты совсем не жесток, потому так не поступишь, Ме-гу-ми. Еще немного – Мегуми начнет жалеть о том, что называл ему свое имя. Потому что то, как Сукуна его произносит с каждым разом становится все более и более… Хм. Напоминающим о том, какой именно он демон. Отмахнувшись от этих идиотских мыслей, Мегуми зло зыркает на него, упирается указательным пальцем Сукуне в лоб, отодвигая его от себя, и раздраженно бросает: – Ты – мое проклятие. Тот в ответ смеется с озорными искрами алого в глазах, но покорно отступает на шаг и говорит громче, возвращаясь к более ровным, но таким же дразнящим интонациям: – Скорее уж – твой подарок, если учесть, что я должен выполнить для тебя желание сердца и все такое. Да и вообще. Почему ты настолько против? – хотя Сукуна продолжает произносить все это насмешливо и скалясь, сейчас в нем мелькает что-то искренне непонимающее. – Ну так я обещаю, что буду послушным и не стану тебя смущать. Или ты меня, такого прекрасного и идеального, стыдишься? Последний же вопрос и вовсе, несмотря на показательную небрежность – отдает чем-то неуверенным, заставляющим нахмуриться. Хотя Мегуми думает, что ему только кажется – ну где тысячелетний самодовольный демон с космическим уровнем эго, а где неуверенность? Дело не в том, что он стыдится, конечно. Даже верит в обещание быть послушным – ну, как минимум в попытку его выполнить. Просто… Это же Сукуна. Он со всеми этими своими алыми волосами, дьявольскими улыбками, нитями татуировок на лице, сверкающими краснотой глазами, в целом нечеловеческой – чисто объективный факт! – красотой привлекает к себе внимание, не прилагая к этому никаких усилий. Даже во время его первого выгула… в смысле, их прогулки, взгляды прохожих то и дело обращались к Сукуне, а Мегуми, который шел рядом и, соответственно, тоже под прицелом оказывался, старательно это игнорировал, как и преследующие их восторженные шепотки. Конечно же, он вполне в состоянии что-то такое вытерпеть – но это не значит, что ему нравится. Так уж вышло, что Мегуми в принципе не фанат чужого внимания и предпочитает по возможности держаться в тени, этого избегая. А если Сукуна в его универе объявится… Ну… – Ты станешь источником хаоса, – обреченно выдыхает Мегуми. Стоит ему только представить, во что превратится кампус, как только кто-то, вроде Сукуны, переступит порог – и он уже ощущает наваливающуюся на плечи жуткую усталость. Речь ведь идет о толпе любопытных, гиперактивных, сплетничающих, жадных до новых впечатлений студентов! Какой кошмар. – А это плохо? – вновь, кажется, с искренним непониманием спрашивает тот, сведя брови к переносице в хмуром выражении и склоняя голову набок. Ну вот и что на это ответишь, а? Затем Сукуна еще и делает недопустимое, непростительное – потому что оскал стекает с его губ, взгляд оттеняет серьезностью, и он говорит спокойно, уже без обычного поддразнивания, насмешки или явно осознанных попыток из себя вывести: – Если тебе эта идея действительно настолько не нравится – то я не стану никуда идти. Не хочу, чтобы тебе было неприятно. Но… – на мгновение Сукуна замолкает, и на этот раз уже не так легко отмахнуться от ощущения, что в нем улавливается неуверенность, когда он продолжает: – Я просто действительно хотел бы посмотреть на место, где ты проводишь столько времени. Мне интересно все, что касается тебя. При этом звучит Сукуна так искренне, даже чуточку виновато. А Мегуми приходится напомнить себе, что перед ним тысячелетний демон, демон похоти, который наверняка отлично умеет манипулировать людьми, знает, что и как нужно сказать, лишь бы своего добиться даже безо всяких там магий и прочих вуду-шмуду. Поэтому он, не позволяя так просто себя вокруг пальца повести – бросает на Сукуну острый взгляд, обвинительно указывает ладонью и твердо припечатывает: – Прекрати пытаться давить мне на жалость и мной манипулировать. – Что за абсурдная клевета! Я бы никогда! – тут же возмущенно вскидывается Сукуна – ну что за тысячелетний театрал! Правда, глаза его в следующее мгновение хитро прищуриваются, губы расплываются в ухмылке, и он говорит уже без тени своего притворного возмущения: – А это работает? На что Мегуми поджимает губы, внимательно на него глядя и думая о том, что, кажется, так просто ему от Сукуны не отделаться. Взгляд скользит к двух непривычно тихим зрителям, которые наблюдают с происходящим с попкорном – вполне буквальным попкорном, потому что Нобара, конечно же, его притащила, а теперь выглядит так, будто смотрит самую увлекательную дораму в своей жизни. – Не желаете мне помочь? – едко интересует Мегуми. На что Юджи, у которого хотя бы хватает совести выглядеть чуть-чуть виноватым и немного съежиться, будто это поможет ему выглядеть меньше и незаметнее, тут же выпаливает голосом более высоким, чем привычно: – Спасибо за предложение, но нет. – Нам еще дороги наши жизни, – с самым серьезным видом кинув, поддерживает его Нобара, закинув в рот очередную горсть попкорна. – Сомнительное утверждение для тех, кто вызвал тысячелетнего гребаного демона, – припечатывает на это Мегуми холодно и твердо, и на этот раз даже в Нобаре появляется что-то надуто-виноватое, когда она набивает себе рот попкорном, начиная походить на хомяка, и ничего больше не отвечает. Потому что, очевидно, ей нечего ответить. Ха. Хотя удовлетворительного в этом мало. Ощущая, как начинает разгораться головная боль, Мегуми трет пальцами виски – собственные же лучшие друзья, дополненные теперь тысячелетним демоном, так его до аневризмы доведут! – и возвращает взгляд Сукуне, выглядящему слишком довольным для того, что недавно тут стоял весь такой неуверенный. Раздраженно скрипнув зубами, Мегуми осознает, что без присмотра его оставлять – а уж тем более оставлять под присмотром этих двоих – все же не кажется хорошей идеей. – Ладно, делай, что хочешь, – наконец вздыхает он. Когда Сукуна тут же расплывается в широченной, клыкастой, счастливой улыбке и начинает сиять – тысячелетним демонам вообще положено сиять? – то Мегуми спешно, твердо добавляет: – Но в рамках разумного, конечно. Искрящая перед ним улыбка не меркнет ни на один оттенок, а он флегматично и отстраненно задумывается о том, что, кажется, ляпнул сейчас глупость – ну какие у тысячелетнего демона вообще могут быть рамки разумного? На что Мегуми подписался только что? Кажется, он сильно пожалеет о своем решении…

***

…и он, конечно же, жалеет.

***

На самом деле, как и ожидалось, Сукуне даже делать ничего не нужно – ему достаточно просто появиться, чтобы предсказанный Мегуми хаос моментально воцарился. Взгляд всех окружающих тут же приковывает к ним. Ну конечно же. Запоздало он понимает, что можно было бы появиться по отдельности и просто присматривать за Сукуной со стороны – так хотя бы их появление не связал бы друг с другом и удалось бы самому избежать лишнего внимания. Но, увы, для этого теперь слишком поздно. В это время Сукуна, который, очевидно, к чужому вниманию привык – вообще ничего особенно не замечает. Лишь оглядывается вокруг себя с любопытством, равнодушно бросая: – А здесь неплохо. После чего вновь концентрирует все свое внимание на Мегуми, расплывается в клыкастом оскале и интересуется мурлычуще: – Проведешь мне экскурсию? Ну, а что еще ему остается, раз уж тысячелетнего демона с собой привел? Тем более, что до начала пар еще остается достаточно времени. Правда, для того, кому так сильно хотелось посмотреть на место его учебы, Сукуна оказывается слишком мало заинтересован в окружающем его пространстве. По большей части он смотрит не вокруг себя, а на самого Мегуми с каким-то странным, слишком уж похожим на настоящую, искреннюю улыбку оскалом. Наконец, тот не выдерживает. Бросает на него холодный взгляд и интересуется ядовито: – Зачем вообще нужна эта экскурсия, чем ты даже по сторонам не смотришь, не слушаешь и только пялишься на меня? – Ну нет, я очень внимательно слушаю. Ты хороший рассказчик. Говоришь по делу и интересно, – парирует Сукуна серьезно и, вроде бы, искреннее, но тут же в его алым вспыхивает веселье, оскал становится шире, а в интонации пробивается мурлыканье, когда он продолжает: – Но не вини меня в том, что за тобой гораздо интереснее наблюдать, чем смотреть вокруг. Едва удается удержаться от того, чтобы в ответ на это приложиться ладонью к лицу. Обычно Мегуми не склонен задаваться подобными патетичными вопросами… Но за что ему все это, а? Когда наконец приходит время все-таки отправиться на пары – конечно же, как и следовало, пожалуй, ожидать, Сукуна первым делом спрашивает: – А можно мне пойти с тобой? – На некоторые открытые лекции – да. Если действительно захочешь, – задумчиво признает Мегуми, кивнув, но прежде, чем засиявший Сукуна и впрямь за ним увяжется, добавляет тверже: – Но в большинстве случаев, как и сегодня – нет. – Ну и что мне делать, пока тебя нет? – тут же сдуваясь, бурчит Сукуна недовольно, походя на обиженного щенка, у которого перед носом помахали вкусняшкой, а затем отобрали. Тысячелетний демон, да? Пф-ф. Глянув на него недоверчиво, Мегуми вздергивает бровь. – У тебя в распоряжении целый мир – а ты спрашиваешь, что тебе делать? – интересуется он, коротко фыркнув и покачав головой – ну правда, что это такое вообще. Но Сукуна лишь небрежно от него отмахивается. – Ага. Ну да. Целый мир у меня в распоряжении был тысячу лет – такая скукота. Ты гораздо интереснее, – говорит он рассеянно, взмахнув рукой, будто в этот момент и впрямь всерьез занят решением той сложной задачи, где ему нужно понять, что ж без Мегуми делать-то. Потому получаются эти слова куда более правдоподобно искренними, чем когда он скалится, насмешничает, дразнит или изображает не-у-ве-ре-нность. Пф-ф. Хотя менее абсурдно от этого звучать оно не перестает – но что-то внутри все равно непроизвольно смягчается. Правда, этот эффект уходит очень быстро, когда в глазах Сукуны вдруг загорается какое-то озарение, он воодушевленно вскидывается, поворачиваясь к Мегуми и открывая рот, явно чтобы свое озарение озвучить – а тот моментально хмурится и ощущает настороженность, уверенный: ему наверняка не понравится то, что он сейчас услышит. – Я же могу стать невидимым и все равно пойти с тобой на пары! – произносит Сукуна, выглядя чрезвычайно довольным своей гениальной – вообще нет – идеей. Открывающиеся перспективы заставляют Мегуми нахмурится сильнее. А затем он и вовсе ощущает накатившую волну возмущения, когда до него кое-что доходит. – То есть, ты мог изначально стать невидимым, чтобы мы избежали всего этого внимания – но по какой-то причине решил этого не упоминать? – интересуется Мегуми холодно, но Сукуна лишь клыкасто скалится и отмахивается. – Я забыл. При этом даже не пытаясь придать правдоподобности этому наглому вранью. С силой, шумно выдохнув, остается только пытаться понять, а хватило бы терпения всей вселенной, чтобы этого тысячелетнего обалдуя выдержать – тем более хватит ли для этого терпения одного-единственного Фушигуро Мегуми. Тем более, когда этот самый тысячелетний обалдуй бросает на него хитрый, расчетливый взгляд, и говорит мурлычуще: – Зато так я буду рядом, а ты сможешь точно знать, что я ничего не натворю. Исключительно случайно, конечно же. Ну, скажем, по незнанию, ведь я та-а-ак плохо знаком с современным миром, меня еще учить и учить, что здесь к чему. Самое ужасное в том, что это действительно звучит, как аргумент, о чем Сукуна, этот манипулятор, явно отлично знает и прекрасно понимает, какие именно слова нужно подобрать, чтобы Мегуми убедить. Бесит. Прострелив его холодным взглядом и пытаясь смириться со своей участью, он говорит: – Допустим, я соглашусь… – увы, уже этих слов достаточно, чтобы оскал Сукуны стал совсем самодовольным, так что Мегуми твердо продолжает: – Но только если бы будешь адекватно себя вести и не испытывать мою нервную систему на крепость. Никаких… – …убийств, никого не калечить, хаос не устраивать, кошек на деревья не загонять, – с готовностью продолжает сам Сукуна, скалясь все шире и шире. Ну что за тысячелетний мудак. – А еще не дебоширить в целом, не лезть ни к кому, в том числе и ко мне. Не мешать мне, не разговаривать со мной, только если я сам не разрешу, потому что я здесь, чтобы учиться, Рёмен. И отношусь к этому очень серьезно, – припечатывает Мегуми, и с некоторым мрачным удовлетворением замечает, как энтузиазм Сукуны приглушается. – Ладно, – недовольно и ворчливо, но все же соглашается тот. В это время Мегуми пытается не выказать своего удивления из-за того, что Сукуна и впрямь добровольно соглашается сидеть с ним на скучных лекциях, а не исследовать незнакомо-знакомый ему мир. Но он думает, что надолго того вряд ли хватит – как только поймет, на что подписался, наверняка тут же сбежит. Тогда надо будет как-то убедиться и проследить за тем, чтобы он и впрямь не принялся устраивать хаос и дебоширить, пока Мегуми рядом нет. Но – он предпочитает решать проблемы по мере их поступления. А сейчас его главная проблема – это присутствие невидимого Сукуны рядом с ним на лекциях.

***

По крайней мере, Мегуми так кажется. Но, сконцентрировавшись на тысячелетнем идиоте рядом с собой, он кое о чем забывает.

***

Обо всех остальных окружающих его идиотах.

***

…то есть, людях.

***

…то есть, все-таки идиотах.

***

– Фушигуро, а что это за красавчик был сегодня рядом с тобой? – А вы с ним встречаетесь? – А ты можешь дать мне его номер телефона? – Он такой пугающий и опасный, но такой красивы-ы-ый! – Я бы вряд ли решилась с ним заговорить, но смотреть ведь никто не запрещает? – …если, конечно, ты сам не запрещаешь, Фушигуро. – Так вы все-таки встречаетесь? – Вот бы на меня так смотрели, как он на тебя смотрит… – И вы круто выглядите вместе. – Просто мечта яойщ... хм… круто, да. – Но если не встречаетесь – то можно мне его номер телефона? – И мне! – Мне тоже! – Хотя нет, лучше познакомь нас! – А вы от страха-то не обоссытесь? Познакомить их… – Эй! – …но возможно. – Это все равно будет того стоить. – Так познакомишь, Фушигуро? Физически ощущая приближение аневризмы, выслушивающий все это, до сих пор ни слова не сказавший Мегуми, медленно, размеренно вдыхает и выдыхает. Хотя он не может видеть Сукуну и ни звука от него не слышит – все равно чувствует всем своим нутром, как этот тысячелетний мудак сейчас веселится рядом с ним. Вот о таком хаосе он и говорил. Именно чего-то такого изначально и ожидал. Если бы они стали свидетелями того, как этот красавчик шарахается от холодильника; визжит, когда видит чужое лицо на телефоне; гогочет, наблюдая за тем, как отбивают себе задницы пытающиеся достать верещащих котов и падающие с веток люди; услышали бы, с каким презрением и отвращением он называет людей мешками с костями и мясом или жалкими, ничтожными смертными. Попросту увидели бы его по-настоящему опасным и угрожающим, раз уж их пугает даже эта, относительно дружелюбная версия Сукуны… Ну, все это заставило бы их либо перестать романтизировать и держаться от него подальше. Либо, напротив – начать романтизировать еще сильнее. Но все-таки держаться подальше. А еще – как это так Сукуна на него смотрит? Как на жалкого муравья под своими ногами, которого он до сих пор не раздавил только потому, что стало любопытно понаблюдать, как этот забавный ничтожный смерд тащит ношу раз в десять тяжелее себя? Пф-ф. Наконец дойдя до той точки, где еще немного – и в самом Мегуми тоже пробудится тысячелетний, жаждущий крови демон, он бросает на своих идиотов-одногруппников ледяной взгляд, который, к счастью, уже заставляет их заткнуться и замереть, походя на мышей перед удавом. Потому что не только Сукуна здесь может быть пугающим, когда захочет. Хотя обычно Мегуми этим своим умением предпочитает не пользоваться, но… Не что чтобы он этим гордится – и все-таки прямо они так его достали, что от открывшегося ему вида вновь появляется ощущение некоего мрачного удовлетворения. Если Сукуна всегда себя так чувствует – то, пожалуй, можно понять, почему ему так нравится других запугивать. Совсем чуть-чуть. – Скоро начнется пара, – холодным голосом припечатывает Мегуми, от чего его одногруппники наконец выходят из транса, принимаясь суетиться, собираться и быстро разбредаться по аудитории, бормоча себе по нос что-то в диапазоне интонаций от смущения или вины до какого-то благоговейного испуга. После этого наступает тишина. Ну, относительная, конечно – насколько это вообще возможно в переполненной аудитории. Но даже так лучше, чем было. – Прекрати уже веселиться, – тихо, едва разжимая губы, бурчит себе под нос Мегуми, когда убеждается в том, что поблизости нет никого, кто его услышал бы и чье внимание получилось бы случайно своим бормотанием привлечь. Почему-то он ни секунды не сомневается, что Сукуна все еще здесь и никуда не свалил. Как минимум – потому что такое шоу он пропускать не стал бы. – Ты даже меня не видишь, – и впрямь тут же доносится до Мегуми знакомый, слишком уж веселый, неоправданно радостный голос, так что он шипит в ответ: – А ты даже не пытаешься скрыть, что наслаждаешься моими страданиями. – Ненавижу тебя. – Охотно верю. Я это заслужил, – явно ни капли не задетый и не обиженный, довольно констатирует Сукуна, а затем еще довольнее, как-то уважительно, даже восхищенно добавляет: – Но это было впечатляюще. То, как ты их заткнул. – Тысячелетний демон говорит мне, что я впечатляюще кого-то заткнул. Ну что за честь, – ядовито отвечает Мегуми, но Сукуна, игнорируя его сарказм, лишь мурлычет насмешливо в ответ: – Всегда пожалуйста. Но затем он вдруг замолкает и, хотя Мегуми даже не может его видеть, все равно ощущает вдруг появившееся напряжение. Да и веселье в голосе Сукуны звучит теперь уже куда более натянутым, когда он вновь заговаривает: – А ты всегда привлекаешь к себе столько внимания, м-м-м? Из-за чего Мегуми на мгновение замирает удивленно и непонимающе прежде, чем недоверчиво, раздраженно пробормотать: – Очевидно, что внимание привлек ты, идиот, а мне пришлось это разгребать. – Да я не об этом… – отмахивается от него Сукуна, на мгновение опять замолкает прежде, чем продолжить с какими-то неясными, незнакомыми интонациями в голосе: – Ты и впрямь не замечаешь, как на тебя смотрят, да? – А как на меня смотрят? – бросает он в ответ, ощущая, как раздражение нарастает все сильнее. Сначала одногруппники со своими словами о том, что Сукуна как-то по-особенному на него смотрит – как на муравья, ага. Теперь сам Сукуна со своими словами о том, что уже одногруппники как-то не так на него смотрят. Да Мегуми вообще предпочитает, чтобы на него смотрели поменьше! На некоторое время повисает напряженная тишина прежде, чем Сукуна наконец отвечает голосом, в которым иррациональным голосом мешается и довольство, и недовольство: – Ну и хорошо, что не замечаешь. Значит, у меня больше шансов. Но спросить, что это вообще значит, шанса уже не остается – в аудиторию как раз заходит профессор, так что остается лишь зашипеть на Сукуну, чтобы тот заткнулся. Впрочем, Мегуми и не уверен, что хотел бы знать, о чем он. Ну не хватало еще разбираться в том, что там в этой тысячелетней ебанутой голове творится!

***

Остаток дня в универе проходит не так катастрофично, как можно было бы ожидать. Как ни странно – но Сукуна и впрямь проводит с ним весь день. Хотя периодически жалуется на то, что Мегуми скучный и не дает ему повеселится, и все-таки ни к кому не цепляется, не устраивает хаос больше того, который уже устроил, и даже послушно, по одному слову затыкается. Но, если заткнуться ему не сказать – то он принимается сыпать едкими, насмешливыми комментариями в адрес всех остальных в аудитории, критиковать все, что слышит, саркастично, остроумно, а при этом еще и по делу. Так что, если не нужно по-настоящему сконцентрироваться и сосредоточиться – Мегуми не запрещает ему болтать, будучи вполне в состоянии и лекцию слушать, и комментарии Сукуны, и периодически что-то ему в ответ писать на бумаге вместо того, чтобы бормотать, и удерживать невозмутимое лицо, даже если от его слов дергаются уголки губ. Это и впрямь не так уж плохо. Может быть, даже чуть-чуть весело, разбавляя обычную рутину учебных дней – но вслух Мегуми признавать это, конечно же, не собирается. Потому что все еще не планирует подпитывать и без того невероятное эго Сукуны. Еще несколько раз к нему подходят с вопросами о красивом-и-пугающем-незнакомце, которого видели с ним утром – но в этот раз хватает и нескольких безразлично-спокойных слов, чтобы отъебались. В это время Сукуна, конечно же, не перестает веселиться. Но… Может быть, Мегуми даже будет немного скучать по его комментариям, когда ему предсказуемо надоест торчать на скучных лекциях вместе с ним. Может быть. Совсем немного.

***

Вот только Сукуне не надоедает.

***

Он продолжает таскаться за Мегуми на лекции – как видимый, так и нет. На работу в кофейню за ним тоже увязывается – на этот раз видимый, проводя там часы в качестве оккупировавшего один из столиков посетителя. А учитывая тот факт, как много внимания привлекает – наплыв посетителей, конечно же существенно возрастает. Но все они лишь восторженно на Сукуну зыркают, перешептываются, иногда украдкой фотографируют – и все-таки ни у кого не хватает смелости подойти. Из-за чего Мегуми почему-то ощущает облегчение. Себе он объясняет это тем, что, если бы к тысячелетнему придурку еще и клеиться начали – это только добавило бы головной боли, причин для которой и так в последнее время слишком много. Зато менеджер кофейни едва не рыдает от счастья из-за увеличившейся выручки и почти провозглашает этого красивого, опасного новоявленного завсегдатая своим благословением – что довольно иронично, на самом деле. Учитывая, кто он такой на самом деле.

***

Пф-ф.

***

Когда однажды Сукуна выходит на улицу, забыв скрыть рога, клыки и вот это все – а Мегуми, который уже привык к такому его облику, совершенно не обращает на это внимания. То по итогу тысячелетний демон, концентрация опасности и угрозы, считающий себя воплощением тьмы и зла – остается в смеси из удивления, разочарования, оскорбленности и восторга, когда абсолютно никому такой его вид не внушает страха или угрозы больше, чем обычно. Наоборот – его принимаются еще активнее украдкой фотографировать, восхищенно перешептываясь о том, какой крутой хэллоунский образ у этого мужика. Пусть до Хэллоуина еще и далековато… – То есть, – недоверчиво начинает говорить Сукуна, оборачиваясь к Мегуми и выглядя чуть-чуть пришибленным. – Я могу в таком виде теперь расхаживать по улицам постоянно – и совершенно никто не заподозрит подвоха? – Добро пожаловать в современный мир, – сухо хмыкает на это Мегуми. Мгновение-другое Сукуна раздумывает над этим – затем фыркает и качает головой, наконец отвечая со скептичными нотками: – Даже не знаю, я в восторге от этого нового мира или хочу утопить его в крови. – Ну, топить в крови тебе запрещено – так что остается первый вариант. – Справедливо, – просто смеется на это Сукуна, не выглядя ни расстроенным тем фактом, что топить кого-либо в крови ему запрещено, ни в принципе жаждущим и впрямь реки крови проливать, наплевав на всякие запреты одного несчастного человеческого муравья. Это определенно кое-что упрощает.

***

Но это если говорить в масштабах всего мира. А вот если говорить конкретно о Мегуми, который со всем этим теперь застрял – то в целом Сукуна совершенно не склонен что-либо ему упрощать. Очень даже наоборот.

***

Потому что очень скоро выясняется, что все уже известные его тысячелетне-демонические, хм, особенности – лишь самая верхушка айсберга; куда меньше, чем те двадцать его процентов, которые находятся на поверхности. Потому что в поведении Сукуны постепенно начинают проявляться и все отчетливее прослеживаться также другие… Странности. Которые становится все сложнее и сложнее игнорировать.

***

На самом деле, поначалу Мегуми даже думает, будто ему просто кажется. Что, с учетом всей происходящей в его жизни дичи, у него всего лишь разыгралось воображение. Мозг все-таки начал подводить, психика трещит по швам и не выдерживает, потенциальная аневризма начинает проявлять себя – по итогу и мерещится, хм, всякое. Вот, допустим: Сукуна походкой от бедра дефилирует из душа в полуобнаженном виде, сверкая в сторону Мегуми улыбкой? Ну, бывает. Конечно же, было бы предпочтительнее, чтобы на нем оказалось побольше одежды – но это не худшая из привычек, которых ждешь от, типа, тысячелетнего демона. Все могло бы быть намного катастрофичнее. Да и совсем Мегуми не хочется проследить то, как нити его татуировок тянутся от скул по линии челюсти к плечам и ключицам, чтобы скользнуть на торс и… Нет. Не хочется. Не поэтому он всегда спешно отворачивается, стоит только этой картинке перед ним предстать. Просто в нем достаточно такта, вежливости, адекватности и понятия личного пространства – которого совершенно нет у одного тысячелетнего придурка, – чтобы не пялиться на полуголого мужика. На самом деле, хорошо уже то, что Сукуна вообще довольно неплохо воспринял новую для себя одежду и не стал настаивать на том, чтобы расхаживать по городу в старомодных кимоно, юкатах или еще чем-нибудь в том же духе – и без того привлекает слишком много внимания, не хватало еще и этого. Хотя этот тысячелетний идиот до абсурдного хорош во всем, во что бы ни оделся – от кимоно и дорогущих современных костюмов до потертых, изношенных джинсов и футболок. Или одних только шорт, скрывающих совсем не так много, как хотелось бы, чтобы они скрывали. О чем, конечно же, отлично знает. Сволочь. Прям бесит. Ну, а если продолжить список его проявляющих себя странностей… Например: ест ли Сукуна бананы так, будто делает это для какой-то очень стильной, очень пафосной, очень богатой, невероятно эротической рекламы чего-то, явно превышающего рейтинг R, и при этом стреляя в Мегуми потемневшим взглядом? Опять же – ну, бывает. Может, он вообще раньше с бананами не сталкивался и не знает, как их нужно есть. Да мужик ведь в заточении провел несколько веков, стоит ли требовать от него слишком много и удивляться таким странностям, а? Никого не убивает и не калечит – и то хорошо. Пусть ест бедные бананы, как только ему заблагорассудиться. Неплохо было бы, конечно, если бы он не делал этого так демонстративно перед Мегуми… Но, может, это только совпадения, очень большое количество нелепых совпадений, не имеющих к нему никакого отношения. Наверняка так и есть. Вот только и на этом, конечно же, еще не все. Потому что список странностей не собирается обрываться. Вот, скажем: появилась ли у Сукуны также дурацкая привычка рассказывать что-то Мегуми, наклоняясь к его уху совсем близко, так, что почти касаясь губами ушной раковины, говоря при этом бархатистым, низким, хриплым шепотом и опаляя горячим дыханием кожу? Ну, бывает. Снова. Тому, что больше он ни с кем так не делает, тоже наверняка есть логичное объяснение. Может, Сукуна решил, что у Мегуми проблемы со слухом – хотя вопрос и в том, с чего он вообще так решил, и в том, какого черта он тогда говорит шепотом. Пробегающийся по спине от этого дьявольского шепота жар тоже совершенно логичен. А даже если нет – о нем все равно никто больше не узнает. Неважно. Вот только дальше – хуже. Потому что из душа Сукуна со временем начинает выходить не просто полуголым – а в одном только полотенце, очень низко и очень, очень опасно весящем на бедрах, грозясь вот-вот сорваться вниз. А потом еще и мокрым, явно забывая, для чего вообще полотенце нужно-то – страдают ли тысячелетние демоны какой-либо формой забывчивости или склероза? Из-за этого Мегуми каждый раз провожает его хмурым взглядом, глядя на всю эту остающуюся на полу после него воду, но все попытки делать замечание на эту тему игнорируются. Конечно же. Однажды несчастное полотенце вовсе все-таки соскальзывает каким-то совсем картинным, будто в слоумо для наглядности замедленным кадром, который сопровождается псевдо-невинным… Ой, какая непредвиденная случайность! …от Сукуны, который даже не пытается это гребаное полотенце назад вернуть, лишь клыкасто и самодовольно скалясь. Швыряющему в него валяющимися-вот-прямо-здесь-на-диване-где-ты-наверняка-их-и-бросил-д-что-с-тобой-не-так-тысячелетний-еблан штанами Мегуми приходится бороться с желанием швырнуть чем-нибудь куда тяжелее штанов. Например, гирей. Или, может, сразу планетой. Ну, что под руку подвернулось бы – увы, подворачиваются лишь штаны. Какое же неприятное, досадливое упущение, чтоб его. Но и на этом все не заканчивается. Потому что дефиле с так-случайно-ну-кто-бы-мог-подумать падающим полотенцем повторяется, а потом снова повторяется, и еще раз повторяется. К пятому разу это гребаное полотенце уже хочется затолкать в глотку одному тысячелетнему мудаку. Потому что к поеданию бананов постепенно присоединяется поедание других продолговатых – и не очень – фруктов и овощей. Даже яблоко Сукуна умудряется есть так, будто снимается в рекламе товара для взрослых – но очень элитного и очень дорогого товара. Потому что шепот на ухо становится все более продолжительным, все более низким, все более близким. Однажды губы Сукуны все же начинают – и продолжают каждый раз после этого – касаться ушной раковины во время этого долбаного шепота, заставляя Мегуми молить о ебаном вселенском терпении, которого тоже вряд ли хватит. Так до тех пор, пока в конце концов этот демонический долбоеб не прикусывает мочку уха, заставляя с шипением отшатнуться. На что сам Сукуна лишь весело хохочет. Тысячелетний придурок. Постепенно начинают случаться и… другие вещи. То, что Сукуна принимается регулярно и без надобности, крайне демонстративно низко наклоняться; или то, как он теперь уже на постоянной основе врывается в личное пространство Мегуми, сколько бы тот об этом пространстве ни напоминал; или то, как хищно, плотоядно облизывается, глядя на него, будто кот, наблюдающий за особенно аппетитной канарейкой. Вот только Мегуми быть канарейкой в этом уравнении отказывается. Так что в ответ он зло на Сукуну зыркает, рычит на него, одергивает, окатывает холодом, прошибает ледяными взглядами – но ничего из этого не действует. Тот лишь шире улыбается, сволочь такая. Но ладно, – думает Мегуми. Это все просто чреда совпадений, – думает Мегуми. Это ничего не значит, – думает Мегуми. Это лишь прокачивает терпение, что даже полезно, – думает. Убеждает себя Мегуми. Пока то самое терпение все истончается. Так продолжается до тех пор, пока наконец не взрывается…

***

…ну. Пока наконец не взрывается как раз Сукуна, как ни странно.

***

– Да что за нахуй с тобой не так, Фушигуро? – раздраженно шипит Сукуна однажды. Все случается после того, он забирается к Мегуми на колени, чтобы дотянуться до пульта – а тот говорит с тяжелым, выражающим страдания многих поколений смертных вздохом, что до него куда проще и быстрее было бы дотянуться, просто обойдя диван. Потому что так оно и есть! Совсем не обязательно оккупировать его колени – на которых до этого лежал ноутбук, между прочим, и лежал не просто так, – лишь бы достать какой-то пульт, спасибо большое. Но, по какой-то неведомой причине, это заставляет Сукуну взбеситься. Ну, не так взбеситься, как мог бы беситься тысячелетний демон; скажем, там – с реками крови, обращенными в пепел городами, тронами из человеческих черепов или что-то вроде того. А очень по-человечески – пусть и непонятно – взбеситься. Сверкая на Мегуми своими искрящими алыми, раздраженными и недовольными глазами сверху вниз, все еще сидя при этом на его коленях. С которых, похоже, сползать не собирается, устраиваясь на них с максимальным для себя комфортом. Ладно. Допустим. Удивленно посмотрев в ответ, Мегуми уже хочет поинтересоваться вежливо, а чем вообще обязан подобного рода высказываниям – особенно учитывая, что это не он на чужие колени без разрешения, по идиотским причинам забирается. Так что кто тут еще, на самом-то деле, возмущаться и такие вопросы задавать должен? Но Сукуна, очевидно, в ответе не нуждается. Потому что Сукуна уже продолжает сам, с каждой секундой распаляясь все сильнее, все ярче сверкая глаза и выглядя все более раздраженным, возмущенным и даже оскорбленным. – Ну серьезно, блядь! Я буквально заполз к тебе на колени, трусь об тебя задницей, призывно улыбаюсь – а тебе хоть бы что! Ты про мою идиотскую отмазку с пультом думаешь! И так каждый раз, Фушигуро. Ни дефиле в полотенце на тебя не действует, ни падение этого полотенца, ни порнушное поедание бананов, и даже прикусывание твоего ушного хряща с интимным шепотом в него проходит мимо тебя! Я бы решил, что ты асексуален или импотент – хотя я уверен, что даже у асексуала на меня встало бы, ну ты только посмотри на меня, такого охренительного и горячего. Где твои глаза вообще, Фушигуро? А со вторым я мог бы помочь. Ну, я же демон, магия и все такое. Но я точно знаю, что ни первое, ни второе к тебе не относится. Потому что я слышал, как ты дрочишь в душе! Да, я подслушивал. Нет, мне не стыдно – я тысячелетний демон, у меня атрофировано такое чувство, как стыд. Так что даже не пытайся меня на него спровоцировать. И скажи спасибо, что только подслушивал, а не подсматривал. И я вынужден заметить очевидное – никогда, за всю тысячу лет, не было никого, что не хотел бы меня и уж тем более, кто отказал бы мне. Я гребаный демон похоти. Меня нельзя не хотеть. Так вот, ввиду всего вышесказанного я повторяю свой вопрос. Что за нахуй с тобой не так, Фушигуро? Выдав свою полную демонически-праведного гнева тираду на одном дыхании, Сукуна сверкает глазами раздраженно, весь такой злобно, коварно надувшийся, и шумно, длинно втягивает носом воздух. При этом зыркает он одновременно обиженно и так, будто ждет едва ли не слезных извинений за такое ужасное, оскорбительное поведение со стороны Мегуми. Вот уж действительно. Да как же это так вообще?! Вдруг берет – и не хочет его, Рёмен Сукуну?! Не ведется на все его – как теперь выяснилось, совсем не случайные и не совпадения – тысячелетне-демонические уловки?! Ну просто неслыханная дерзость! А Мегуми, отрешенно всю эту тираду выслушавший и пытающийся ее переварить – склоняет голову набок и ощущает, как уголки губ у него непроизвольно дергаются. Потому что это все просто до невероятного уморительно, особенно вид тысячелетнего злобного демона, обиженно дующегося из-за того, что его, видите ли, не хотят. Какой кошмар! Пытаясь сохранить максимально серьезный, невозмутимый вид, не позволив улыбке все-таки скользнув на лицо – Мегуми спрашивает в ответ сухим, ничего не выражающим голосом: – А ты демон похоти? Ну кто бы мог подумать… Впервые слышу. На что Сукуна возмущенно открывает рот. Закрывает. Моргает одновременно удивленно, оскорбленно и непонимающе. Вдруг становится особенно сложно сохранить невозмутимый вид и не расхохотаться во весь голос. Но затем в бликующих алым радужках Сукуны наконец вспыхивает осознание, из-за чего он вскидывается еще возмущеннее прежнего и выпаливает, взрываясь повторно: – Ты еще и издеваешься надо мной?! Что за наглость! После этого Мегуми уже попросту не выдерживает – и все-таки принимается хохотать. Подавшись вперед, он упирается лбом Сукуне в плечо, заглушая им свой сотрясающий все тело хриплый хохот и пытаясь вспомнить, когда в последний раз так продолжительно и заливисто смеется. Не то чтобы он в принципе никогда не смеется – но обычно все-таки куда лучше себя контролирует и такое с ним случается редко. Просто сейчас ситуация слишком уморительная, чтобы останавливаться. Отдаленным краем сознания Мегуми при этом понимает, что в какой-то момент руки оказались на бедрах Сукуны, чуть придерживая – исключительно чтобы этот тысячелетний придурок не грохнулся, конечно. А его пальцы начали ощущаться в собственных волосах касанием осторожным и удивительно ласковым, как для, ну, тысячелетнего придурка. – Прости, – наконец, выдавливает из себя Мегуми сквозь затихающий смех, начиная от плеча Сукуны отстраняться и дразняще договаривая: – Просто кто бы мог подумать, что тысячелетний демон способен злиться, как обиженный подросток. Когда они вновь друг на друга смотрят – вдруг выясняется, что, пока Мегуми смеялся, все возмущение и обида Сукуны успели куда-то улетучиться. Теперь его взгляд какой-то совсем сложный и странный. Завороженный? Восхищенный? Бессмысленно. Но слов получше подобрать для определения не получается. Остатки смеха застревают и тают во враз пересыхающем горле, пальцы в волосах на мгновение замирают, а затем вновь приходят в движение – еще более осторожные, даже опасливые, будто Сукуна думает, что Мегуми в любое мгновение попытается их стряхнуть. Но тот, напротив – под касание подставляется. Приятно же, ну. Так почему бы и да? Губы сами собой изгибаются в короткой улыбке, и Мегуми не пытается этого остановить, слыша, как из Сукуны вырывается какой-то надломленный, хриплый выдох, и воздух между ними начинает казаться тяжелее, плотнее. Но это совсем не ощущается плохо. – Очень рад, что тебе так весело, Фушигуро, – наконец, ворчит Сукуна тихим, сиплым голосом, в котором звучит полтонны чего-то неясного, но очень важного. А затем он и вовсе добавляет со странными и незнакомыми мягкими интонациями, опуская при этом взгляд на губы Мегуми: – Но я не против. Тебе очень идет смех. Жаль, что ты так редко смеешься, – договаривает он с, кажется, искренним сожалением. О. На несколько секунд эти слова изрядно дезориентируют Мегуми, но он быстро от ощущения отряхивается, старательно напоминая себе – перед ним все еще тысячелетний демон, демон похоти, профессиональный манипулятор с, вроде как, тысячелетним стажем. Не стоит принимать не веру всю чушь, которую он несет. Так что в ответ Мегуми невпечатленно фыркает, насмешливо бросая: – Сукуна, ты не залезешь ко мне в трусы, отвешивая комплименты моему смеху. После этого Сукуна вновь переводит взгляд на глаза, несколько раз быстро моргает, будто приходит в себя, сбрасывает оцепенение, ступор, идиотизм или что там заставило говорить и вести себя так странно даже по его меркам. Странная атмосфера между ними улетучивается. Вдохнуть становится проще – но облегчения это почему-то совсем не приносит. Наконец, губы Сукуны растягиваются в клыкастом оскале, пока взгляд становится более острым, цепким – вот это уже более знакомо, вот это уже более привычно. Как и дразнящие интонации, с которым он мурлычет: – Хм. Поспорим? Не удержавшись, Мегуми закатывает глаза – ну, по крайней мере, ему уже известно, что делать и как справиться с таким Сукуной. – Послушай, Сукуна, – начинает говорит он. – Я же никогда не запрещал тебе пойти и с кем-нибудь потрахаться – но при условии, что это будет основано на обоюдном согласии и к обоюдному удовольствию, с кем-то совершеннолетним и полностью осознающим свои действия. Так что… Хотя Мегуми бросает эти слова небрежно, равнодушно, будто ему плевать – потому что ему действительно должно быть плевать. На этот раз тяжесть при мысли, что Сукуна и впрямь к нему прислушается, начинает ощущаться не в атмосфере – а внутри него, и далеко не приятным образом. Как мощное давление рухнувшего на ребра пресса весом в тонну-другую, под которым кости начинают трещать. – Но я не хочу кого-то другого, – тем не менее, обрывает его Сукуна серьезнее, жестче. Челюсти его сжимаются крепче. В нем вновь загорается что-то возмущенно-оскорбленное, вздыбленное, как ощетинившийся хищник; подтверждающее вдогонку к словам – да уж, ни к чему прислушиваться он явно не собирается, а Мегуми не должен ощущать такое облегчение из-за этого факта. Затем Сукуна и вовсе добивает его, когда твердо припечатывает: – Я хочу тебя. На этих словах тяжесть совсем размывается, давление на ребра слабнет и что-то приятно скручивается в животе Мегуми – но он от ощущения отмахивается, одергивает себя. Мысленно напоминает – перед ним же тысячелетний демон, демон похоти, жутко оскорбившийся из-за того, что кто-то может его не хотеть. Это ничего не значит. У него просто задетое эго, спортивный интерес, инстинкт хищника – как это, кто-то друг не запрыгивает ему на член радостно, стоит только один намек вбросить. Непорядок ведь! Нужно исправить. Так что это не имеет никакого отношения к самому Мегуми. Да и вообще – он и не хочет, чтобы это имело к нему отношение, так что все в порядке. Отлично. Восхитительно просто. Если же тяжесть и давление внутри возвращаются, становясь еще ощутимее, даже тошнотворнее прежнего – то это больше ничье дело, кроме него самого. А он планирует все игнорировать. – Ну, очевидно, я не заинтересован, – хмыкает Мегуми в ответ, изображая спокойствие и безразличие, которых, увы, на деле не ощущает. – Ну, очевидно, мне всего лишь нужно стараться лучше, – подавшись вперед, легко парирует Сукуна, мурлычаще выдыхая эти слова Мегуми почти в губы; зарывшись пальцами в волосы сильнее, он с ласковой угрозой проходится своими удлинившимися ногтями по коже. На мгновение они сцепляются взглядами, а в глазах напротив так и бликует алым принятие вызова, которого ему даже, черт возьми, никто не бросал. Атмосфера сгущается – хоть топором разрубай. Наконец, сверкнув напоследок абсолютно дьявольской, зазывающий, слишком уж многообещающей улыбкой-оскалом, Сукуна все-таки соскальзывает с колен Мегуми невероятно медленно, демонстративно и… эротично, да, чего уж там. Теперь, когда известно точно – игнорировать это уже не выходит. Всем своим видом он при этом излучает опасность – но совсем иного рода, обещающего не физический ущерб, а что-нибудь похуже. Пострашнее летального исхода. Кажется, до этого все еще было довольно оптимистично и просто – а настоящие сложности начнутся только сейчас, да? Вот черт.

***

Что ж, Сукуна держит слово и действительно начинает стараться лучше, а попыток своих явно оставлять не сбирается. Потому что Мегуми не могло так повезти, чтобы, раз уже его друзья-идиоты и впрямь умудрились вызвать демона – то ему хоть попался бы самый обычный, заурядный, жаждущий просто прикончить его злобный мудак. Потому что смерть, на самом деле – не самый худший вариант развития событий. Но нет. Конечно же, нет. Эти придурки умудрились вызвать страдающего херней тысячелетнего демона похоти, который теперь пытается забраться к нему в трусы – ведь, безусловно, именно чего-то такого Мегуми и не хватало в его пизданутой жизни. Ну, чтобы уровень ее пизданутости скакнул далеко за грань.

***

Все-таки, вся эта тема с тысячелетним демоном, который везде за ним таскается и в трусы к нему забраться пытается – это далеко не предел мечтаний Мегуми, конечно же. Так что он правда, искренне не прекращает попыток выдать какое-нибудь правдоподобное желание. Чего вообще можно желать так, чтобы всем сердцем? Мир во всем мире? Здоровья и счастья для всех его близких? Но Сукуна на вариации чего-то такого только лениво глаза закатывает, мол – бла-бла-бла, пафосная, неправдоподобная хуета. Утверждает, будто желания сердца – это обычно эгоистичное дерьмо, а вот это все про хочу-чтобы-у-всех-было-то-чего-они-хотят и прочее в том же духе нихрена не работает. Никогда. Потому что в большинстве случаев люди как раз и есть эгоистичные твари – поэтому многие из них сразу знают, чего хотят. Деньги. Богатство. Известность. Слава. Трахнуть кого-нибудь. Хотя последнее до желания сердца никогда не дотягивает – признает все же Сукуна. Говорит, что обычно именно сердце все же хочет большего, чем просто одноразовый секс. Говорит, что, как бы сильно его самого ни хотели те, кто когда-либо призывал – даже в случае с ним это никогда, ни единого раза не становилось желанием сердца. – А ты только посмотри на меня. Если уж в случае со мной никогда и ни у кого секс не был желанием сердца – то, значит, такой вариант просто невозможен, – говорит Сукуна небрежно, как что-то очевидное, всего лишь констатацию факта. На что Мегуми закатывает глаза и фыркает, беззлобно бурча: – Тысячелетний выпендрежник. Но мимолетное веселье довольно быстро улетучивается, и он хмурится, когда задумывается кое о чем. Ладно, желанием сердца по отношению к Сукуне это, может, и не было – но все еще не забылось то, что он не может воспротивиться прямому приказу человека, его призвавшего. Ощутив тошнотворный прилив желчи к горлу, Мегуми спрашивает осторожно: – Тебя… принуждали когда-нибудь к тому, чего ты не хотел? Судя по ответному взгляду Сукуны – ему не нужно дополнительно пояснять, что именно подразумевается. Он смотрит внимательно, цепко, поддевая пламенем глаз за позвонки, определенно опасно – но вместе с тем странно бережно, как-то почти мягко. Не сразу удается понять, как это вообще может сочетаться. Но затем, когда он оскаливается клыкасто и отвечает спокойным, таящим в себе угрозу голосом: – Мегуми. Я – тысячелетний демон похоти. Я могу как вызывать желание у других – так и позаботиться о том, чтобы отбить им любое желание. Одним взглядом сделать так, чтобы они от страха забыли – я не могу прямо приказу не подчиниться. Так что трахался я только с теми, кто не просто хотел меня – но кого я сам тоже хотел в ответ. Тогда наконец доходит. На самом деле опасность и угроза адресованы тем, о чем идет речь; кому страх внушал, чтобы желание отбить – но бережность и мягкость? Они, кажется, адресованы Мегуми. Что это означает и значит ли что-то – он не знает. Но сейчас это не так уж важно, когда выдыхает с облегчением и кивает: – Хорошо. – Хорошо? – переспрашивает Сукуна с промелькнувшим в глазах удивлением, которое полностью размывает любой намек на угрозу, и Мегуми подтверждает тверже: – Хорошо. Еще пару секунд Сукуна смотрит на него странным, сложным взглядом – но затем мягкость в нем перебивает все остальное, когда он также мягко, с намеком на восхищение фыркает, глядя на Мегуми так, будто в целом мире никого больше не осталось: – Уникальный все-таки. Снова – что это значит и значит ли что-то, он не знает. Не уверен, готов ли узнать. Но затем разговор утекает дальше, возвращаясь к изначальной теме. К тому, что Сукуна рассказывает – да, секс желанием сердца никогда не становится. Но вот всякая розово-сентиментальная ерунда про любовь-до-гробовой-доски-о-которую-лбом-бы-уебаться? Это да, это бывает. В целом, такие желания Сукуна даже вполне способен выполнить – потому что способен выполнить что угодно, – хотя сам всегда ощущает некоторое отвращение к таким исходам. – Какая это вообще любовь, если, по сути, речь идет о просто искусственно созданном чувстве, иллюзии, почти принуждении, а тот, кто этого всем сердцем желает, о таком даже не задумывается и его все устраивает? – поморщившись, говорит он в какой-то момент с пренебрежением и омерзением. На что Мегуми удивленно приподнимает брови. Ну надо же. – Кто бы мог подумать, что тысячелетний демон похоти может быть таким романтиком, верящим в настоящую любовь, – подначивает он насмешливо, но беззлобно. Вот только Сукуна приподнимает в ответ хладнокровно брови и равнодушно бросает: – А кто сказал, что я верю? Наоборот – я тысячу лет смотрел на ублюдков, сердца которых устраивает такой насильственный вариант любви, лишающий свободы выбора. Так что, даже если бы я верил раньше, они бы мне эту верю отбили, – скалится он клыкасто и опасно, всем своим видом выражая провалившееся под плинтус, и магму, и к земному ядру мнение о мешках-с-костями-и-мясом или как там Сукуна людей называет. Но Мегуми на это лишь качает головой и, ощущая, как уголки губ непроизвольно дергаются, произносит мягче: – Сукуна. Ты, тысячелетний демон похоти, считающий себя воплощением тьмы и зла, сидишь здесь и осуждаешь тех, кто желаниями своих сердцем насильно внушает с твоей помощью другим искусственную любовь к ним самим. Если это не романтичность – то даже не знаю, что тогда, – небрежно взмахивает он рукой напоследок. Мгновение-другое Сукуна смотрит на него с нечитаемым выражением лица, с блеском ярко полыхающего алым пламени ада в глазах, пока наконец не смеется сипло, коротко и говорит: – Странное у тебя представление о романтике. – Ну уж какое есть, – равнодушно пожимает плечами Мегуми, но затем настораживается, хмурится, вновь ощутив прилив тошноты, давление беспокойства на кости, и осторожно спрашивает: – А с тобой самим никогда?.. Вновь ему не нужно ничего пояснять, даже договаривать свой вопрос. Сходу поняв, о чем речь – Сукуна легко, весело смеется и от его беспокойства небрежено отмахивается. – Я же тысячелетний злобный демон. Да, со мной хотели потрахаться – но любовь? Нет уж. Что определенно несколько упростило мое тысячелетнее существование. Хотя даже если бы и нашелся кто-то достаточно отбитый, – и он клыкасто, злобно ухмыляется, – я бы уж точно такое желание ему отбил. Пока облегчение впрыскивается в вены, Мегуми расслабленно фыркает. Нет, дело не в том, что он думает, будто Сукуна не заслуживает, чтобы его любили или любви в принципе – но только если сам этого захочет. А в том, что считает – никто не заслуживает, чтобы его принуждали любить. В том числе и тысячелетний демон. Потому что, в общем-то, согласен с Сукуной – не только в том, что вот такая, внушенная исполненным желанием любовь, на самом деле в собственном понимании насильственная, омерзительная и неправильная. Но также Мегуми думает, что тот, кто подобного всем сердцем желает – на самом деле совсем не любит. Жаждет, зависим, страдает собственничеством – но нет, не любит. При этом в настоящую любовь он верит – потому что знает, потому что встречал, потому что чувствовал и чувствует. Правда, речь совсем не о романтике. Но и любовь – это не только и не обязательно о романтике. В этот момент Мегуми думает о Сатору, своем приемном отце, своей семье. Думает о Юджи и Нобаре, своих лучших друзьях, которые тоже для него в каком-то смысле семьей стали. Каждый из них тот еще идиот – и за каждого из них он без сомнений отдал бы жизнь. А если бы кто-то из троих по каким-либо причинам вдруг его возненавидел бы – Мегуми сделал бы все, что в его силах, лишь бы все исправить, заслужить их преданность вновь. Но никогда, никогда не стал бы желать, чтобы их лишили свободы воли, и они перестали бы ненавидеть его лишь потому, что им это внушили. Вот только… Ну неужели желание, чтобы у этих, самых дорогих и важных ему людей, все было хорошо – не тянет на желание сердца? Ведь он действительно этого хочет. А Сукуна смотрит на него в ответ на эти слова внимательным, пристальным взглядом, который, кажется, дотягивается до того самого сердца, которое желание и должно сгенерировать. Вроде как, так оно на самом деле и есть; по идее, и впрямь дотягивается – потому что он упоминал, что может увидеть, существует ли вообще абстрактно то самое желание, которое мог бы выполнить, и при озвучивании его вариантов понять, действительно ли это правда или нет. Уже в следующую секунду Сукуна задумчиво, хмуро признает: – Да. Ты действительно этого хочешь. Это правда, – выглядя немного удивленным своим осознанием. Из-за этого Мегуми даже успевает немного воодушевиться – и ощутить короткий, иррациональный укол сожаления, стоит подумать о том, что, как только желание выполнит, этот тысячелетний придурок тут же из его жизни исчезнет… но это глупо и бессмысленно, так что он спешно отмахивается. Тем более, что Сукуна уже морщится, добавляя: – Но это все равно не то. Ты хочешь этого для них, а не для себя. Только ты, Фушигуро, настолько скучный, что всерьез мне про здоровье-для-всех-близких выдаешь, – хмыкает он как-то раздраженно, и, закатив глаза, бурчит недовольно: – Тебе нужно научиться быть хотя бы немного эгоистом. А то бесишь своими этими альтруистичными замашками. В ответ Мегуми швыряет в него подушку. Но Сукуна, сволочь такая, поймать ее даже не пытается – хотя очевидно, что ему и испепелить подушку в полете совсем не проблема; и все равно он только гогочет, когда ему прилетает прямиком в лицо. На самом деле, поначалу они из-за этой ситуации оба бесятся. Сам Мегуми – потому что ему хочется поскорее уже с этим дерьмом разобраться, избавиться от одной ебланской рожи и вернуться к своей размеренной скучной жизни. Ну а Сукуна – потому что, как он поначалу говорит прямо и едко, ему еще ни с мешком, набитым костями и мясом, так надолго застревать не приходилось и это донельзя скучно-о-о. – Неужели, провести несколько веков, запечатанным – настолько лучше? – ехидно вздергивает в ответ на это Мегуми бровь, но Сукуна в долгу не остается и саркастично парирует: – Чем в компании такого зануды, как ты? Определенно. Но его словам не хватает чего-то, чтобы получилось в них по-настоящему поверить. Презрения? Яда? Собственной веры в них? Будто и сам это ощутив, Сукуна добавляет уже с большим количеством едкости: – Но если так и продолжишь в альтруиста играть – мы с тобой на следующие несколько веков застрянет, а такая перспектива даже меня, тысячелетнего демона, ужасает. После этих слов Мегуми едва удержался от того, чтобы вместо подушки швырнуть в Сукуну и впрямь гирей Юджи, раз уж планеты под боком не найдется – никогда в жизни он не замечал в себе такой слабости к швырянию вещами. Но потом в его жизни появился Рёмен, чтоб его, Сукуна. – Застрять с тобой на несколько веков? Здесь вынужден согласиться. Звучит, как крайне сомнительное удовольствие. Даже возможность прожить несколько веков того не стоит, – тем не менее, отвечает он едко и невозмутимо. – Занудный засранец. – Тысячелетний мудак. Пока они принимаются удивительно беззлобно перебрасываться оскорблениями – воцаряется почти идиллия. В общем-то, Мегуми не перестает варианты желаний генерировать, пытаясь зацепиться хоть за что-то – но это, вообще-то, нихрена не просто. Так что он даже подключает к процессу Нобару с Юджи, вот только от них никакой пользы, потому что… …пусть у всех, кто меня обидел, будет по кучке ржавых гвоздей в сердце, – от Нобары. И… …пусть у всех в мире будет по щеночку, потому что все заслуживают по щеночку, – от Юджи. Как-то мало тянут на рабочий вариант. Вот именно поэтому Мегуми, как бы ни дорожил этими идиотами – содрогнулся, когда представил себе мир, где именно одному из них предстояло бы загадать желание сердца. Попытка подключить к генерации идей Сатору вовсе едва не заканчивается катастрофой. Лучше не вспоминать. А еще ему до сих пор лучше так и не знать, что сейчас в квартире, которую Юджи с Мегуми снимают, живет еще и тысячелетний демон – потому что никто не может отвечать за сохранность мира, если эти двое найдут общий язык. Или, наоборот – не найдут. Тут уже никакое желание сердца для спасения вселенной не поможет. Так что полагаться в плане генерации желаний Мегуми остается только на собственный мозг, который не особенно стремится помочь и что-то стоящее выдать – по итогу все его попытки Сукуна с легкостью отметает. Впрочем, он и сам понимает, что каждый раз – мимо.

***

Но попыток не оставляет.

***

А тем временем стоило бы заметить, что Сукуна, вообще-то, бесит просто до ужаса. Потому что мудаковатый, едкий, не перестает с Мегуми спорить, продолжает вечно за ним везде шляться – скучно ему, видите ли, а кто-то тут типа развлекать его нанимался, ага, да. Все это жутко, просто до ужаса бесит, и, вполне очевидно, что чувства его вполне взаимны. Да и в целом жизнь бок о бок с тысячелетним демоном – это… Это… …это совсем не так ужасно, как можно было бы представить, на самом деле, с удивлением в какой-то момент – довольно быстро, если честно – понимает Мегуми. Ну, да, они и впрямь постоянно срутся и поливают друг друга ядом. Но это совсем не плохо. Потому что Мегуми всегда знает, что и как нужно ответить Сукуне, лишь бы заткнуть его. Потому что настоящей злости в их все спорах все меньше и меньше – или, может, вовсе никогда и не было. Потому что его мозг приятно щекочут эти вечные перепалки разного уровня интеллектуальности, от откровенно тролльских до научных споров. Потому что в какой-то момент Мегуми ловит себя на том, что получает удовольствие, в очередной раз с Сукуной лениво переругиваясь. А еще. Что самое удивительное. Он готов поспорить – это вполне взаимно. Если бы не вся эта херня про вызов демона, желание сердце, прочее в том же духе, Мегуми даже сказал бы, что жить под одной крышей с тысячелетним демоном оказывается не так плохо, как можно было бы подумать. Ну, то есть, да, у него уйма всяких причуд – но ничего катастрофического. Даже то, что Сукуна везде за ним таскается – не так уж плохо. На лекциях его едкие комментарии продолжают веселить, а когда нужно заткнуться, он и впрямь молчит. В кофейне, где Мегуми работает – продолжает себе расслабленно сидеть за привычным столиком и либо читать книгу, либо зависать в ноутбуке или телефоне, при этом неизменно каким-то образом выглядя так, будто он император, восседающий на троне. Только когда появляется свободное время – Сукуна подходит к нему и принимается дразнить, насмешничать, спорит, доставать, но неизменно понятливо отступает, как только появляются посетители. Еще, потому как спать ему технически не нужно – хотя иногда он все же спит, говоря, что это просто приятно, – в попытках занять чем-нибудь ночи, но, по каким-то причинам, все равно отказываясь далеко от Мегуми уходить, он принимается учиться готовить. Первые попытки… Как бы… Хм. Но, потому что Мегуми вежливый и тактичный, а еще ценит сам факт этих попыток – он всегда безропотно съедает все, каким бы несъедобным оно ни было. При этом добродушный Юджи следует его примеру, не переставая нахваливать еду – да и вообще у него желудок бездонная пропасть, так что нельзя исключать вариант, что он и впрямь считает это вкусным. Ну а у Нобары просто не остается выбора. Хотя недовольную, полную отвращения гримасу она не скрывает – но давится всем, что перед ней не поставили бы. Правда, однажды Сукуна и сам пробует то, что наготовил – хотя технически еда ему не нужна также, как сон. После чего кривится похлеще Нобары, плюется, смотрит на Мегуми с выражением лица, каким-то образом выдающим ты-конечно-отбитый-но-я-почему-то-восхищен и недоверчиво спрашивает: – Как и, главное, зачем, ты это ешь? – Ну, ты же старался, – честно отвечает Мегуми, продолжая невозмутимо есть. Еще пару секунд Сукуна смотрит на него с недоверием, ошеломлением, смесью отвращения и восторга – вероятно, первое по отношению к еде, а второе по отношению к самому Мегуми, но это неточно. А затем также невозмутимо поднимает тарелку, чтобы выбросить ее содержимое в мусор. – Эй! – возмущается тут же Мегуми. – Это все-таки еда. Зачем выбросил? – Эй! – вторит ему еще одно возмущенное, теперь уже от Нобары, за которым следует: – Мы тут тоже давимся этим! А наше выбросить? Но Сукуна, не глядя – щелкает пальцами, и она замолкает, недовольно насупившись. В это время Юджи продолжает себе беззаботно есть. Идиллия. Пф-ф. После этого кулинарные навыки Сукуны начинают стремительно улучшаться – может быть, потому что он принимается сам пробовать приготовленное; может быть, потому что все лучше осваивает такую диковину жалких, ничтожных смертных, как интернет. Кто знает. Хотя Мегуми не оставляет предчувствие, что такой тандем, как Сукуна и интернет однажды приведет к катастрофе. Но пока что приводит лишь к тому, что он начинает все вкуснее и вкуснее готовить. А еще принимается есть вместе с ними. – Утоление плотских удовольствий – лучшее, что есть в земном мире. Зачем мне себе в этом отказывать? – подмигивает Сукуна, когда Мегуми зачем-то – зачем-то, блядь – решает задать вопрос о том, для чего вообще поглощать пищу, если для существования это не нужно. После чего Сукуна подхватывает и принимается есть банан. Донельзя эротично есть банан, конечно же. Как иначе-то? От своего слова он все еще не отказывается. А Мегуми тут же жалеет обо всех своих жизненных решениях. Где в своей жизни он свернул настолько не туда, если по итогу пришел к этому? Ах, да. Когда заполучил двух идиотов себе в лучшие друзья. Также, помимо всего прочего, Сукуна не оставляет за собой срач, в отличие от тех же Юджи и Нобары – на что Мегуми им и указывает, получая в ответ недовольное, но согласное пыхтение. Но Сукуна вообще оказывается очень чистоплотным тысячелетним демоном и с презрением, абсолютно неприкрытым отвращением смотрит на бардак, который разводят Юджи и Нобара, поедающие снеки по время рубило в какую-то зомби игрушку. – Ну хотя бы за это я могу отправить их на вершину Джомолунгмы? – не выдерживает на этот раз Сукуна, хотя, стоит отдать ему должное, уже довольно давно не заговаривал о том, чтобы кого-то куда-то отправить. – Ненадолго. Обещаю, они не замерзнут до смерти. Зато в этот раз им точно не понравится, а урок навсегда запомнится. На секунду Мегуми даже испытывает соблазн согласиться… Но все-таки, хоть он, может, и не очень хороший человек – зато пытается быть хорошим другом, а идиотами своими все-таки дорожит, так что запрещает Сукуне как-либо в принципе наказывать Юджи и Нобару за их вечные срачи. Вот только им самим об этом не говорит. Парочка угроз от Сукуны – и они куда охотнее начинают убираться. Опять же – Мегуми ведь не утверждал, что он хороший человек. Хотя самодовольная ухмылка Сукуны все же раздражает.

***

Когда Сукуна предлагает превратить Юджи в кота, чтобы потом забросить его на дерево и любоваться, как он вопит… Эту идею Мегуми тоже напрочь отвергает. Как и множество других.

***

В ответ Сукуна самым неприличествующим тысячелетнему демону образом дуется.

***

В какой-то момент Мегуми осознает, что они совсем перестают жаловаться на то, как им приходится присутствие друг друга терпеть. Причем, оба. А еще оскал Сукуны все чаще походит на улыбки, он все чаще смеется своим абсурдно-красивым, мелодичным смехом, его реплики становится все беззлобнее, его яд все ласковей, он все еще продолжает липнуть, таскаться следом и на скучные лекции, и в кофейню. В какой-то момент Мегуми даже не выдерживает и высказывает неприятную догадку, от которой внутренности болезненно скручивает в узлы: – Ты что, обязан везде за мной следовать, пока не исполнишь желание? Но Сукуна, вопреки ожиданиям – на это только глаза закатывает и ворчит недовольно: – Неужели, тебе настолько сложно поверить, что мне просто нравится проводить с тобой время? – А тебе нравится? – удивленно переспрашивает Мегуми, и замечает, как Сукуна застывает, как лицо его каменеет, будто только сейчас приходит осознание, что именно сказал. Но в следующее мгновение он уже выходит из ступора и отряхивается, возвращается к своему обычному несмешливо-оскаленному выражению лица, и отвечает дразняще-мурлычущим голосом, блеснув алым в глазах: – На фоне скучного и унылого остального мира ты кажешься достаточно любопытным экспонатом, котенок. Ага. Опять котенок. Опять в момент, когда, кажется, все стало слишком серьезно и искреннее. – Засчитаю это за комплимент, – шутливо фыркает Мегуми, так уж и быть, подыгрывая ему – а Сукуна бросает на него какой-то странный взгляд, и тут же поджимает губы. Отворачивается, ничего не отвечая. Ну и ладно. Иногда этих тысячелетних демонов попробуй пойми.

***

Генерировать идеи для своего желания он, конечно же, не перестает, но, возможно, принимается делать это не так активно и рьяно, как мог бы. Никто все равно ничего не узнает. А сам Мегуми планирует этот факт игнорировать и не задумываться о том, что он значит.

***

Тем временем знакомство Сукуны с интернетом набирает обороты и в какой-то момент он открывает для себя такое чудо человеческое, как ютуб. В частности, ту его часть, которая касается различных видео с укладкой волос. Вот так Мегуми оказывается в том моменте, где со странным, теплым чувством в грудной клетке и непроизвольно дергающимися уголками губ наблюдает за незамечающим его и раздраженным Сукуной, у которого ни черта не выходит повторить красоту, показанную на этих ваших дьявольских человеческих штуках. Зрелище донельзя забавное. Возможно, еще чуть-чуть умилительное – ну, насколько вообще может быть умилительным тысячелетний демон похоти, считающий себя воплощением зла и тьма. А может он довольно неплохо. Сволочь. Ну а наконец все же Мегуми заметив – Сукуна тут же оборачивается к нему с хаосом на голове, который сейчас представляют его роскошные длинные волосы, и принимается совсем не по-демонски, совсем не по-тысячелетнему хныкать и жаловаться. – …ну здесь точно без заклинаний или вызова демона не обошлось, я говорю тебе, Мегуми! Не могут эти жалкие люди своими жалкими человечьими руками просто так такое с волосами творить!.. Так уж и быть, Мегуми снисходительно пропускает мимо ушей всю эту часть про жалких. Пока что. Не худшее, что он слышал от Сукуны в адрес человечества – по его ехидным меркам это даже звучит почти ласково. Подойдя ближе, Мегуми подхватывает расческу и, вдернув бровь, холодно интересуется: – Хочешь, чтобы я помог тебе распутать этот бардак, который ты на собственной голове устроил, или предпочтешь продолжать ныть? На самом деле, он ждет, что Сукуна только начнет жаловаться еще громче – но жалобы его сместятся все же на Мегуми, которому, конечно же, должно быть запрещено к этим роскошным волосам притрагиваться своими жалкими человеческими руками. Но, на удивление – ожидания не оправдываются. Напротив – Сукуна вдруг затихает, замолкая на полуслове. Вновь смотрит на Мегуми этим странным взглядом, который тот не может понять – и, прокашлявшись, говорит чуть более хрипло, чем обычно, уже без тени возмущения: – Кхм. Было бы неплохо. На это у Мегуми удивленно приподнимаются брови – на самом деле, он даже не думал, что Сукуна может согласиться. Но. Раз уж тот согласился… Таким образом Мегуми оказывается сидящим на диване, пока на полу перед ним поразительно смирно и послушно сидит Сукуна, и их одеялом укутывает мирная, уютная тишина, и между пальцев скользят шелковистые, мягкие пряди, которые оказываются невероятно приятными на ощупь, и каждый образовавшийся колтун распутывается осторожно и бережно. В какой-то момент до ушей вдруг, совсем внезапно… Доносится урчание. На мгновение Мегуми замолкает, уверенный, что ему послышалось – но нет. Стоит только прислушаться, и он осознает, что звучит исходит от Сукуны, и это не то его дразнящее, насмешливое мурчание, которое иногда проскальзывает в интонациях. Нет. Это довольное, даже почти счастливое урчание, которое, кажется, вырывается из него против воли – похоже, он совсем растворился в приятном для себя моменте. Уголки губ опять дергаются – и Мегуми позволяет им растянуться в улыбку, продолжая бережно распутывать волосы. Все равно повернутый к нему спиной Сукуна сейчас этого не увидит.

***

А затем пристрастие Сукуны к ютубу в целом и к конкретным видео в частности замечает Нобара. И… О-о-ох. Глаза у нее загораются от осознания так по-дьявольски, что с легкостью любому демону составила бы конкуренцию, предоставив немалую фору. От такого сам дьявол бежал бы.

***

Кто-то попал. Ха.

***

Таким образом выясняется, что если и есть что-то в мире, способное испугать тысячелетнего демона – то это рукастая девчонка с маниакально горящими глазами, слабостью к чужим длинным волосами, которые можно во что-нибудь заплести, и жадным дай. Свое веселье Мегуми даже не пытается скрыть, наблюдая за жалобным выражением лица Сукуны, молчаливо – и не очень – умоляющего его спасти. Но он остается ко всем мольбам демонстративно глух. Вдруг от страха Нобары перед тысячелетним демоном не остается ни следа. Зато появляется страх обратный. Уморительно. Но, на самом деле, все оказывается не так плохо. Вообще-то, Нобаре действительно неплохо удается реализовать эти штуки с волосами с этих ваших ютубов, так что тысячелетний демон по итогу уже не так сильно и недоволен. А потом уже она сама разрешает Сукуне возиться со своими, тоже достаточно длинными – хоть и не настолько, как у него, – волосами, чтобы и он научился похожие штуки делать. Потому что с чужими волосами это проще, чем со своими. Все это каким-т образом приводит к тому, что Нобара открывает для Сукуны такое чудо человеческое, как лак для ногтей… А затем вдруг оказывается: она уже действительно не так уж и хочет, чтобы Мегуми свое желание загадывал – и в ужасе теперь Мегуми и Юджи, наблюдающие за тем, как рождается дьявольский броманс, Сукуна-и-Нобара. Мир обречен.

***

Какой кошмар!

***

Когда Сукуна демонстрирует ему хрупкую, красивую конструкцию, которую смог соорудить сам из собственных волос – и гордо при этом улыбается. У Мегуми спотыкается сердце. Но затем, в ответ на его сдержанную похвалу и сдержанный восторг – Сукуна начинает улыбаться еще шире и еще ярче, и в этой улыбке нет ни следа его обычного язвительного оскала или зазывающей ухмылки, и это выглядит так искренне. Так по-настоящему…

***

…выдох Мегуми получается куда тяжелее нужного, и он ловит себя на том, что не может заставить себя от этой улыбки отвернуться. Действительно кошмар.

***

Но настоящий кошмар начинается, когда выясняется, что у Мегуми появилась некая бессознательная… привычка. С волосами Сукуны связанная. На самом деле, он сам ничего не замечает ровно до тех пор, пока ему на происходящее случайно не указывает Юджи. Тем вечером они сидят в гостиной все вчетвером и смотрят какой-то дурацкий фильм, что в какой-то момент уже стало достаточно привычным. При этом Сукуна устроился у Мегуми в ногах, откинулся спиной на его колени и вновь издает те самые, приятные, почти счастливые звуки, похожие на урчание – но это считывается лишь краем сознания, пока Юджи наконец не заговаривает. – Я не замечал, чтобы у тебя раньше была привычка возиться с чужими волосами, – рассеянно, явно не особенно осознанно произносит он, потянувшись к миске с чипсами. А до Мегуми даже не сразу доходит, что эти слова обращены к нему. Но затем он опускает взгляд на собственную руку. На собственную руку, пальцы которой путаются в ярко-алых волосах сидящего в его ногах Сукуны и перебирают их, мягкие и шелковистые, такие приятные на ощупь – и… О. О-о-о. Так вот, почему он урчит! Можно было догадаться и раньше, учитывая, что впервые этот звук от него Мегуми услышал в тот раз, когда распутывал ему волосы. Или, ну, можно было в принципе и раньше заметить, чем вообще собственные руки заняты, ага. Что за нелепость вообще. Краем глаза Мегуми замечает, как Сукуна и Нобара синхронно бросают на Юджи раздраженные взгляды – и хотя ее взгляд по интенсивности до взгляда тысячелетнего демона все же не дотягивает, но оказывается настораживающе близок к этому. Ну а Юджи под их взглядами замирает, как кролик в свете фар. – Что? – непонимающе переспрашивает он – и Нобара тут же пинает его стопой в лодыжку, заставляя зашипеть возмущенно. Но Мегуми уже от них отворачивается. Но Мегуми уже концентрирует все свое внимание на Сукуне, перехватывает его взгляд, из которого раздражение моментально уходит, как только они глазами встречаются – и, нахмурившись, говорит тихо, чуть виновато: – Прости. Ты должен был сказать… – а одновременно с этим начинает выпутывать свои пальцы из чужих волос, игнорируя то, как все внутри этому сопротивляется. – Ладно. Говорю, – прерывает его Сукуна А затем вдруг тянется вверх. А затем вдруг Мегуми ощущает его хватку на своих пальцах. Ощущает, как Сукуна осторожно тянет их назад, к своим волосам, параллельно с этим продолжая произносить низким голосом, пристально глядя Мегуми в глаза: – Говорю, что мне нравится, когда ты так делаешь. Ох. Это явно не один из тех случаев, когда Сукуна осознанно пытается соблазнить Мегуми – но срабатывает лучше любого из них. Потому что то, как он при этом смотрит. То, как он говорит… Это определенно срабатывает куда лучше, чем его дефиле в одном полотенце, эротичное поедание яблока или интимный шепот на ушко. И секунду-другую. Всего секунду-другую – но Мегуми чертовски сложно бороться со странным искушение наклониться и зарыться в волосы Сукуны не пальцами, а носом, и глубоко, глубоко вдохнуть. Но искушение он все-таки перебарывает. Лишь вновь зарывается пальцами ему в волосы. При этом очень, очень старательно игнорирует то, как дышать становится тяжелее, когда Сукуна прикрывает глаза – и теперь принимается уже неприкрыто урчать, под пальцы подставляясь. А Мегуми тихо-тихо выдыхает. Думая о том, что эта катастрофическая привычка не приведет его ни к чему хорошему.

***

Но продолжает перебирать волосы Сукуны пальцами.

***

Вообще-то, обычно Мегуми отлично удается скрывать любые свои недомогания – ему совершенно не нравится выказывать слабость, а еще меньше нравится заставлять дорогих и близких ему людей беспокоиться о себе. Но однажды, когда день оказывается особенно выматывающим, а голова раскалывается особенно сильно – отловить, видимо, все же проскользнувшую в выражении лица боль, не удается. А Сукуна, очевидно, это замечает. Потому что он хмурится. Потому что он спрашивает: – Что-то не так, – но, когда Мегуми уже открывает рот, готовый отмахнуться привычным я-в-порядке, остреет взглядом и припечатывает твердо: – Только посмей сказать, что ты в порядке. Так что остается лишь рот захлопнуть и хмыкнуть. Понимая, что отговориться и отмазаться не выйдет – по итогу Мегуми все же признает: – Просто головная боль. Но ничего такого, с чем я не мог бы справиться. Так что все правда в порядке, – спешно и уверенно добавляет он, на что Сукуна морщится и ворчит недовольно: – Ну кто бы сомневался. А затем он вдруг зачем-то тянется к голове Мегуми ладонью – но застывает на половине движения, начиная колебаться, и осторожно спрашивает: – Я могу забрать твою боль. Если ты не против. Потому что после многочисленных лекций на тему важности личного пространства, кажется, Сукуна все-таки начал понимать эту концепцию – нет, он все еще прилипчивый придурок, но, когда это действительно важно, все-таки спрашивает. Ощущая странную гордость из-за этого, Мегуми уже хочет удивленно спросить, действительно ли он так умеет, но вместо этого, нахмурившись, спрашивает другое, когда в голове вспыхивает мысль: – А тебе будет больно? Ну, это точно кажется куда более важным, чем уточнение и без тог очевидного – зачем бы Сукуна предлагал, если бы не умел? В ответ взгляд его становится как-то мягче, даже светлее, и он отвечает тихо: – Нет, не будет. А Мегуми пристально в него вглядывается, пытаясь поймать на лжи – потому что, тысячелетний демон перед ним или нет, но он все-таки не хочет, чтобы Сукуне было больно; тем более, из-за забранной у него самого боли. Но, с другой стороны – а зачем ему в принципе о таком лгать? Так что Мегуми все же кивает, а в следующее мгновение рука Сукуна преодолевает разделяющее их расстояние, бережной и приятной тяжестью опускаясь на голову – эффект моментальный, боль тут же начинает отступать, а изо рта вырывается выдох облегчения и глаза сами собой закрываются. – М-м-м. Так ты не только личное репаро, но и личный аспирин, – говорит Мегуми полуосознанно, подставляясь под приятное, забирающее боль касание. В ответ он слышит шумный выдох, следующий за ним мягкий теплый смешок и ласковое: – Буду считать это комплиментом. – Это определенно комплимент, – без проблем подтверждает Мегуми. А в следующее мгновение открывает глаза – и вдруг обнаруживает, что в какой-то момент они с Сукуной оказались совсем близко, и ласковая опасность в его глазах нежно обхватывает алым сбивающее ритм сердце, и дышать вдруг становится сложнее. – Не скрывай от меня свою боль, – хриплым голосом говорит пристально смотрящий на него, мягко проходящийся пальцем по виску Сукуна. – Я всегда буду лишь рад ее забрать. Пока Мегуми удивленно смотрит на него, не зная, что на такое ответить и что вообще делать, ощущая, как сердце уносится в тахикардию отчетливее, как вдох застревает в трахее, как воздух между ними начинает, кажется, искрить, и взгляд Сукуны, пламенный, потемневший опускается на губы, и собственный тоже соскальзывает с чужих глаз ниже, и… …и в кухню врывается Юджи с громогласным: – А есть чо пожрать?.. Из-за чего Мегуми и Сукуна тут же друг от друга отшатываются – по краю сознания мажет сожалением, когда чужие пальцы высказывают из волосы. Себе это можно объяснить тем, что они забирали боль, а это определенно было приятно. Объяснение работает так себе. Повернувшись на возглас – Мегуми видит, как Юджи замирает в дверном проеме, следом за ним заходит и замирает Нобара, которая переводит взгляд между ними с Сукуной, и в ее глазах появляется какое-то понимание, а затем досада. А затем раздражение, когда она поворачивается к Юджи и отвешивает ему подзатыльник. – Эй! За что? – тут же выходит из ступора и восклицает он. – За умение профессионально портить моменты, – ворчит в ответ Нобара. Хотя Мегуми частично с ней соглашается – он очень, очень старательно перед самим собой притворяется, будто не понял, о чем она. На Сукуну при этом не глядя.

***

Не было никакого момента. Не было, что портить. Ведь так же, да?

***

С течением времени Мегуми замечает, как Юджи наблюдает за ними двумя со все растущим недоумением и непониманием на лице; как Нобара, даже не пытаясь скрываться, довольно жует попкорн, устраивая себе личные первые ряды на диване в театре имени Мегуми и Сукуны. А еще ухмыляясь, напротив – как раз слишком уж понимающе и хитро. Постепенно даже прекращается нытье не только Нобары, но и Юджи на тему того, что Мегуми, ну Мегуми-и-и, ты просто обязан побыстрее уже свое это желание загадать, потому что один тысячелетний демон их изведет. Хотя в целом этот тысячелетний демон и изначально не особенно был в них заинтересован; так, лишь периодически лениво угрожал куда-нибудь забросить или чего-нибудь оторвать – но на деле продолжал ограничиваться лишь затыканием ртов, перемещением по квартире или тем, что заставлял замереть. Постепенно же он и вообще перестает обращать на этих двоих какое-либо внимание. Полностью лишь на Мегуми концентрируясь. Даже их с Нобарой дьявольский броманс, возня с волосами или лаком для ногтей, ни на секунду Сукуну по-настоящему от него не отвлекают. Вот на что им жаловаться-то, а? Это он здесь жаловаться должен, потому что по итогу со всеми последствиями их действий разбираться приходится именно ему! Вот только… По определению совсем не склонный к нытью, постепенно Мегуми и вовсе все меньше и меньше жаловаться на что-либо хочет. Что определенно является ошибкой с его стороны, о чем приходится снова и снова настойчиво себе напоминать – а это с каждым днем дается лишь сложнее. Нет, ошибка не сам факт отсутствия жалоб, конечно. А то, что он к Сукуне привыкает. Привыкает к клыкастым оскалам, к едким шутками, к их перепалкам, к бархатистому, низкому, мурлычущему голосу, к взаимным саркастичным поддразниваниям, к его постоянному присутствию где-то рядом – как молчаливому, так и не очень. Привыкает к искренним, опасно-теплым улыбкам, которыми все чаще оборачиваются оскалы, и к сиплому, абсурдно-красивому, мелодичному смеху. Привыкает к тому, как загораются эти искрящие алым глаза, когда он в очередной раз что-то готовит – а получается это у него все лучше и лучше, – и Мегуми сдержанно, но искренне это хвалит. Привыкает к шелковистым, густым прядям между своими пальцами и довольному урчанию, ласкающему слух. Привыкает к осторожным и удивительно ласковым ладоням, осторожно касающимся головы, рук, плеч, чтобы забрать себе боль. Потому что с того, первого раза, теперь Сукуна всегда так делает, стоит ему заметить хоть какие-то признаки боли Мегуми – больше он никогда не спрашивает на это разрешения и не слушает никаких возражений, лишь недовольно цыкая на любое не-нужно-я-в-порядке. Ко всему – привыкает. Начинает воспринимать это частью своей рутины, устоявшейся повседневности; чем-то – кем-то – без чего становится все сложнее представить свою жизнь. Но. Одновременно с этим Мегуми не забывает, с кем на самом деле имеет дело – хотя, учитывая все вводные данные, это должно быть совсем несложно сделать. Должно – и все равно становится лишь сложнее и сложнее. Но Мегуми помнит. Помнит, что перед ним – тысячелетний демон. Помнит, что этого демона бы обратно в его мир отправить прежде, чем он натворит дел в их мире. Да, до сих пор Сукуна был послушным и смирным – но черт же знает, что творится в этой демонской головушке, какие планы он там вынашивает. Потому что Мегуми не идиот. Потому что Мегуми не перестает ощущает опасность, от Сукуны исходящую – пусть даже не направленную на него самого. Потому что Мегуми обманываться не собирается. Хотя ему совсем не хочется отдавать Сукуне приказы – он уверен, что, даже если придется это сделать, у того, тысячелетнего демона, найдутся собственные лазейки, как такой контроль с себя сбросить. Хитрости и уловки, отточенные тысячелетним существованием. Сейчас ему, по каким бы то ни было причинам, всего лишь показался любопытным муравей, ползающий под ногами – и от скуки захотелось за ним понаблюдать. Но как много еще пойдет времени прежде, чем это Сукуне наконец надоест, и он решит раздавить не только муравья – но и весь его муравейник, который представляет из себя их мир? Пусть до сих пор не пришлось увидеть полную демонстрацию его силы, но Мегуми уверен. Одним только зашвыриванием неугодных ему в разные уголки мира все не ограничивается. Да и то, с какой легкостью Сукуне и это удается – тоже о многом говорит. Поэтому привязываться – нельзя. Поэтому привыкать – нельзя. Поэтому забываться – нельзя. Нельзя. Нельзя. Поэтому нужно как можно быстрее отыскать уже ответ на вопрос о том, чего же хочет собственное гребаное сердце – прежде, чем всему миру придется по итогу отвечать за последствия того. Что понять это никак не удается.

***

А если Мегуми ощущает мощный удар по диафрагме, от которого не поможет умение Сукуны боль забирать, стоит лишь подумать, что однажды он просто исчезнет… Что ж. Это лишь его собственные проблемы, которые больше никого не касаются.

***

Тем более, что очень скоро он лишь убеждается в своей правоте. Никогда не стоит забывать, кто Сукуна такой.

***

Все случается в один из обычных, рутинных дней, когда возвращается домой из универа – и до него вдруг доебывается стайка ебланов. А Мегуми, флегматично глядя на них, швыряющихся каким-то бессмысленными оскорблениями, даже не сразу восстанавливает мозаику происходящего у себя в голове и вспоминает, что ебланы эти прямиком из его средней школы, творившие дичь и однажды под его кулак попавшие. Теперь же они, видимо, решили, будто стали такими взрослыми-распиздатыми и сейчас этому Фушигуро зададут; отомстят за то, что он, мразь такая, не стал молча терпеть их мудачество когда-то. Ну, хмыкает невпечатленно Мегуми. Пусть попробуют. Это будет даже забавно. Те времена, когда добровольно ввязывался в драки, пытаясь нести справедливость и поколачивая всяких мудаков – давно прошли, сейчас предпочитает кулаками не размахивать. Но если уж кто-то сам на драку напрашивается… Как тут откажешь, а? Вот только в тот момент он не один, и именно это на самом деле становится проблемой. Потому что Сукуна – рядом. После пар, на которых в очередной раз присутствовал, он пока что остается невидимым – кажется, мимо него все-таки не прошел тот факт, что Мегуми на самом деле совсем не фанат чужого, нацеленного на него внимания. Хотя он никогда этого не упоминал и не просил Сукуну оставаться невидимым за исключением тех моментов, когда это действительно нужно – вроде пар, где его никто не должен заметить, – но постепенно тот начал иногда оставаться невидимым и тогда, когда они просто идут по улице. Сам Сукуна отмахивается от вопросов об этом, говоря небрежно, что так проще и глазеющие на него мешки… в смысле, люди, его раздражают. Вот только Мегуми отлично знает, что до чужих взглядов ему обычно вовсе дела нет – на самом деле окружающие для него так, мишура, фон, совершенно не стоящий внимания. Вот это еще из-за них невидимым оставаться? Пф-ф. Тысячелетний демон выше этого, слишком уж много чести. Поэтому он почти уверен – на самом деле Сукуна остается невидимым ради него. Потому что заметил – пусть Мегуми и в состоянии чужое внимание вытерпеть, ему от этого неуютно, некомфортно. Конечно, остается вероятность, что он слишком много о себе мнит и на самом деле Сукуне плевать, от чего там ему комфортно или нет – но это все еще остается самым логичны объяснением происходящему. Да и просто ощущается, как правда. Так что Мегуми ничего не может поделать с тем, как от вот такой версии чего-то, похожего на заботу, в исполнении тысячелетнего демона, что-то согревающее мягко и пушисто сворачивается в районе его подреберья. Но из-за того, что и сейчас Сукуна невидимым остается – очевидно, эти ебланы заметить его не могут, а иначе они едва ли рискнули бы сунуться. Как неоднократно демонстрировалось на практике – даже относительно дружелюбная версия тысячелетнего демона все еще заставляет людей держаться от него на расстоянии, лишь глазея со стороны восторженно и испуганно. До этого они шли, расслабленно переговариваясь – Мегуми едва слышно бормотал себе под нос саркастичные реплики, пока Сукуна, которого и услышать никто не может, пока он невидим, ехидничал и гоготал во весь голос. Но затем дорогу преградили эти ебланы с мерзкими ухмылочками, мнящие себя невероятно крутыми. Разговор тут же оборвался. Все полетело куда-то в бездну. На самом деле, разобраться с ними для Мегуми – ни секунды не проблема. Проблема в том, что, хотя он не может замолчавшего Сукуну ни видеть, ни теперь даже слышать, все равно ощущает, как с того самого момента, когда начинают лететь угрозы – от него, до этого мирного и веселого, тут же начинает фонить мраком и угрозой. Вот это уже может обернуться катастрофой. – Сукуна… – ощущая, как внутри начинает скручиваться беспокойство, почти неслышно шипит себе под нос Мегуми и выбрасывает руку в сторону, предположительно туда, где тот должен быть. Вот только ловит лишь воздух. Что-то внутри холодеет. А в следующую секунду взгляд по периферии выхватывает знакомую фигуру, лениво выскальзывающую из-за угла – и Мегуми резко поворачивает голову в ту сторону, чтобы увидеть Сукуну, который, клыкасто оскалившись и с самым скучающим видом, направляется к ним. Ну, наверное, нужно быть благодарным уже за то, что он хотя бы соизволил притвориться, будто вышел из переулка, а не просто стал видимым на глазах у других. Вот только, несмотря на все эти показательные скуку и небрежность – глаза его сияют остро, опасно, алый в них переливается оттенками преисподних, а угроза и мрак теперь уже становятся совсем очевидны, ощутимы настолько, что даже те редкие прохожие, кто идет на расстоянии нескольких ярдов от него, шарахаются в сторону. Очень скоро на улице не остается уже никого, кроме Мегуми, Сукуны и стайки ебланов, которые тоже принимаются опасливо на появившегося опасного мужика поглядывать, моментально теряя все свое мнимое самодовольство. Но пока что все-таки не бегут, пытаясь притвориться, будто не испуганы. Вероятно, думая, что сейчас мужик спокойно и равнодушно себе мимо пройдет – а они опять смогут начать выебываться. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как собственные лучше друзья-идиоты умудрились призвать тысячелетнего демона – и это, на самом деле, то еще осознание, что прошло уже целых несколько гребаных месяцев, но сейчас как-то совсем не до того. Потому что суть вот в чем – за эти самые месяцы Мегуми видел Сукуну разным: раздраженным, разозленным, оскаленным, веселым, надувшимся, обиженным, оскорбленным, улыбающимся, смеющимся, дразнящим, насмешливым, в его настоящей форме, с рогами, клыками, вот этим всем. Ощущал опасность и угрозу, которые исходят от него перманентно, даже когда выглядит расслабленным и сытым, как довольный хищник – пусть те и ни разу не были направлены на самого Мегуми. Но никогда. Никогда не приходилось видеть Сукуну таким, как сейчас. Потому что сейчас он действительно, по-настоящему тысячелетнего демона напоминает – для этого ему не нужны ни рога, ни клыки. Потому что сейчас он выглядит действительно жаждущим крови, способным испепелить весь мир одним щелчком пальцев, одним оскалом заставить всех пасть на колени, подчинить целую вселенную. Потому что сейчас он – стихия. Лавина. Буран. Пожар, сжирающий города и планеты. Потому что сейчас он явно в одном шаге от того, чтобы превратить нарвавшихся тупых ебланов, на которых направлен его угрожающих взгляд – в месиво из кишок и костей с особым, кровожадным, мрачным наслаждением. Наверное, Мегуми должен быть тоже испуган. В гребаном ужасе. Наверное, это ненормально – то, что он смотрит сейчас на вот такого Сукуну, и вместо страха ощущает, как от странного, мрачного восторга перехватывает дыхание, как взгляд от него отвести становится решительно невозможно, как хочется вместо того, чтобы бежать, бежать и бежать в противоположную сторону. Напротив – шагнуть навстречу. Как в пропасть. Как в бездну. Ни о чем при этом не жалея. Да уж, с Мегуми определенно что-то очень, очень не так – отбитый он наглухо, черт возьми; с другой стороны, если бы был полностью адекватным – как бы выдержал и своего придурковатого приемного отца, и своих лучших друзей-идиотов, и, уж тем более, одного мудаковатого тысячелетнего демона? Но, к счастью, здравого смысла в нем все еще достаточно, чтобы понимает – это нужно остановить. Сукуну нужно остановить. Безусловно, эти ебланы – они ебланы и есть; по роже заслужили, конечно. Но сдохнуть? Да еще и особо кровожадным, жестоким образом? Это уже явно перебор. Да и разгребать последствия потом Мегуми совсем не хочет. Поэтому он, стряхнув с себя секундное оцепенение, вызванное вот таким Сукуной – делает шаг к нему навстречу, еще и еще, ожидая, что, может, адекватность и инстинкт самосохранения наконец включатся и страх проснется… Но ни черта подобного, конечно же. Наконец оказавшись рядом, между Сукуной и этими ебланами – Мегуми кладет руку ему на плечо прежде, чем он успевает дел натворит. Тот моментально останавливается. Переводит взгляд на него – и что-то мрачное, кроваво-демоническое и угрожающее в полыхающих насыщенным алым радужках моментально чуть прояснятся, теплеет, как только они друг на друга смотрят. Уверенно глядя в эти глаза, Мегуми спокойно, твердо говорит: – Я разберусь. Челюсти Сукуны тут же сжимаются крепче, алый в радужках вспыхивает ярче – но сейчас, когда их взгляд направлен на Мегуми, не опасностью или угрозой, а раздражением и недовольством. Вообще весь он ярко излучает недовольство, выглядит готовым ощетиниться и зарычать в сопротивлении, не согласный с таким решением. Но, тем не менее – Сукуна лишь пристально в ответ смотрит, затем глубоко вдыхает и медленно, шумно выдыхает, чтобы наконец произнести мрачным, опасно-тихим голосом: – Если с твоей головы из-за них упадет хотя бы волосок… – Не будь таким драматичным, – прервав его, закатывает глаза Мегуми, ловя себя на осознании того, что не испытывает даже облегчения от такого исхода, ведь и напряжен в ожидании ответа не был. Почему-то ни секунды не сомневался, что Сукуна прислушается и действительно позволит самому со всем разобраться – все-таки, до сих пор он продолжал прислушиваться, лишь в чем-то незначительном, несерьезном мог шутливо спорить, ныть и не соглашаться. Но, когда это правда важно – не шел против решений Мегуми. Не идет и сейчас. Веря в то, что он действительно разобраться способен.

***

От этого понимания иррационально теплеет там. В подреберье.

***

Отвернувшись от Сукуны и отмахнувшись от этого ощущения – сейчас попросту не до того – Мегуми действительно идет разбираться с этими ебланами, которые сейчас уже такими смелыми совсем не выглядят и явно едва кирпичами не срут. Но один из них все равно пытается повыебываться. – Что, Фушигуро, совсем трусом стал? Планируешь сбежать или спрятаться за чужой спино… – но возможности договорить Мегуми ему не оставляет, влетая кулаком в челюсть. Их с Сукуной разговора они, стоящие достаточно далеко, услышать не могли – так что не просекли, что и бежать он не собирается, и за чьей-либо спиной прятаться не планирует, да и в принципе не нуждается в помощи, чтобы разобраться с несколькими зарвавшимися ебланами. Требуется всего несколько минут, чтобы, собственно, разобраться. При этом по Мегуми не прилетает ни одного удара. Хах. Со времен средней школы прошли годы, а эти ебланы, кажется, разве что непомерное эго себе отрастили, но ни мозгами не обзавелись, ни хоть сколько-нибудь сильнее не стали. Даже толковой драки не получилось. Скучно как. Флегматично глядя в них спешно удаляющиеся, хромающие и шаркающие силуэты, он сжимает и разжимает кулак – костяшки немного саднят, ничего серьезного, лишь чуть раздражает, – а затем наконец вновь оборачивается к Сукуне. Замирает. Ощущает, как вдох застревает на полпути к легким, а из головы моментально улетучиваются мысли о каких-либо ебланах. Вообще любые мысли. Потому что Сукуна уже смотрит на него. А то, как он смотрит… Ох.

***

Ох.

***

Опасность и угроза в искрящих алым глазах теперь совсем притихли – зато появилось что-то другое. Что-то завороженное. Что-то, на одном лишь Мегуми сконцентрированное. Что-то, создающее ощущение, будто прямо сейчас для Сукуны во всем мире только он и существует – и ничего больше, и никого больше. Будто никого и ничего больше ему и не нужно. Будто смотрит на центр всего гребаного мироздания, который тысячу лет искал. А теперь наконец нашел. Смотрит Сукуна так, что блеск в его глазах отчаянно похож на… уважение? Восторг? Восхищение? Тень чего-то подобного, на себя обращенного, удавалось в этом взгляде заметить и раньше – но сейчас ощущается гораздо мощнее, ярче, так, что уже не спишешь на обман зрения, на то, что лишь мерещится, даже на актерскую, отточенную за тысячу лет игру. Зачем ему вообще такое отыгрывать, а? …но и с чего бы Сукуне действительно, искренне так смотреть, а? Нет. Глупость какая. Наверняка Мегуми лишь надумывает. Поэтому старательно вытряхивает себя из ступора, запрещает себе надумывать еще большего. Игнорируя сбитое дыхание и сбитый сердечный ритм, списывая все это лишь на адреналин от драки – он, пытаясь расколоть момент и свести все к шутке, криво дергает уголками губ и небрежно бросает: – Ну, все мои волосы на месте. Так что можешь расслабиться. Но Сукуна не ведется. Не ведется ни на небрежность, ни на попытку все упростить – вместо того, чтобы подыграть, и сказать в ответ что-нибудь беззлобно-насмешливое, дразнящее, он лишь продолжает смотреть все такими же восторженными, едва не благоговеющими глазами. Игнорировать это и списывать на то, что лишь мерещится – получается все хуже. Бля. Ну на черта Сукуна все усложняет, а?! А затем он вовсе делает шаг вперед. Еще один и еще. Медленно, словно в каком-то завороженном трансе, подходит ближе, ближе и ближе, не отводя от Мегуми своих мерцающих алым восхищением глаз. Оказавшись рядом – на расстоянии сначала вытянутой руки. Потом считанных дюймов. Потом, кажется, меньше, чем выдоха. Потянувшись вперед, Сукуна осторожно и бережно берет его руку, подносит к своим губам. Все также ни на мгновение не отрывая взгляда от глаз Мегуми – нежно целует сбитые костяшки. Любой намек на саднящую боль тут же уходит – зато появляется боль другая, подреберная, та самая, от которой Сукуна избавить не способен. А у Мегуми – ритм сердца сбивается на каждом стуке и выдох через раз. А Мегуми – ощущает себя странно завороженным. Не способным с места сдвинуться. Есть что-то в ало-темных, затягивающих в себя глазах Сукуны, что сдвинуться не позволяет. Боль в подреберье продолжает нарастать и вот теперь действительно становится страшно – но иначе страшно, не от того, что тысячелетний кровожадный демон способен сделать физически. А от того, что он способен сотворить с сердцем Мегуми – тем самым, глупым, которое никак не может решить, чего же оно желает. Сейчас кажется – лучше пусть так и не решит. Потому что вдруг совершенно не хочется знать, к каким же выводам для себя это сердце способно прийти. Уж лучше бы Сукуна вполне буквально его вырвал и в кулаке раздавил. Лучше бы, бля. Потому что не хочется – не хочется не хочется не хочется – лично ощутить, что именно похуже он способен с дурацким глупым сердцем сотворить. Уже ведь и так отчего-то больно. А насколько больнее может стать? Но затем Сукуна вдруг говорит низким, бархатным, обволакивающим дурное сердце голосом, от которого – табун мурашек по позвонкам: – Ты мог бы сидеть на троне рядом со мной. …это приводит в себя лучше любого хука в челюсть. Швыряет в реальность, как мордой в асфальт – остается только кровавые сопли сглатывать. Моментально выйдя из оцепенения, ощущая, как внутри что-то обмерзает, коркой льда покрывается – Мегуми резко выдергивает руку из чужой хватки. Отступает на шаг. На еще один. Холодно чеканит: – Спасибо. Нет. После его разворачивается на сто восемьдесят, наконец оказавшись в состоянии от этих гребаных глаз взгляд отвести – и уходит. Уходит. Уходит.

***

Каким-то образом не угрожающая, кровожадная аура Сукуны, не его готовность раскатать нескольких ебланов кровавым блином по асфальту, не наглядная демонстрация того, что он и впрямь мог бы пролить реки крови, испепелить мир. А именно это. Упоминание того, что Мегуми мог бы трон с ним разделить; предположение, будто ему вообще какой-то гребаный трон может быть лучше – лучше всего напоминает о том, кем на самом деле Сукуна есть. Тысячелетний демон. Который в троне заинтересован. Который мог бы свой трон заполучить, когда бы только захотел.

***

Но Мегуми ни самому не нужен никакой трон; ни видеть, что Сукуна может с миром сотворить, если сам свой трон получит – точно не хочет. К горлу подкатывает тошнота – но он и впрямь по-мрачному благодарен. Это было отличное напоминание о том, какова реальность – что явно ему, похоже, в какой-то момент все-таки забывшемуся. Лишь на пользу.

***

Бля.

***

Следующие несколько дней становятся неловкими. Нет, Сукуна не извиняется – конечно же, нет, пф-ф, умеют ли тысячелетние демоны вообще извиняться? Вряд ли он даже осознает, что вообще в чем-либо виноват. Да никакие извинения от него и не нужны, в общем-то. Вот только он явно пытается все замять, вернуть к тому, как было, может, и не понимая, что не так – зато определенно ощущая перемены. Но вся реакция Мегуми – это генерация желаний, которые принимается озвучивать с удвоенной силой, теперь выдавая вообще все, что только в голову взбредет. В рамках разумного, конечно же. А вдруг что-нибудь – да сработает, а? Неожиданно для него самого, потому что ни один из вариантов на самом деле не ощущается тем, что сработать может. Хотя это не мешает ему пытаться. Вот только Сукуна неизменно, снова и снова, со все возрастающим раздражением откидывает все, что Мегуми ни сказал бы. Как собственное сердце не отзывается ни на одну попытку придумать хоть какое-то желание – так не отзывается на них и тысячелетний демон. Ожидаемо. Тем временем атмосфера между ними все накаляется и накаляется, разговоры становятся еще более колючими и ядовитыми, чем были в самом начале их знакомства; большинство из них теперь сводится к тому, что Мегуми ядовито швыряется вариациями желаний – а Сукуна также ядовито швыряет их обратно. – Всем сердцем желаю, чтобы ты вытащил голову из задницы, Рёмен. – Учитывая, что это не работает – видимо, все-таки не всем. Может, тебе стоит пожелать вытащить собственную оттуда же, Фушигуро? – Отлично. Именно этого и желаю. – Все еще не работают. – Возможно, потому что моя голова все-таки находится там, где и положено – на плечах. – Крайне сомнительное утверждение. – Мудак. – Засранец. Прочие диалоги в том же духе, которые, в целом, сводятся к одной сути – к тому, что они принимаются ядовито сраться и скалиться друг на друга. Очевидно, ощущая накаленную атмосферу между ними, Юджи и Нобара наконец проявляют кое-какие задатки все же существования у них инстинкта самосохранения, начиная держаться подальше от обоих. Обычно Мегуми отлично удается себя контролировать – но сейчас он замечает, как раздражение, теперь перманентно кипящее внутри, периодически может выплеснуться и на них в каких-нибудь более резких, необоснованно-едких фразах. Из-за чего ощущает досаду и злость уже на самого себя. Ему не нравится, когда эмоции начинают управлять его словами и поступками, и это вызывает ощущение острого разочарования в, опять же, исключительно самом себе. Что раздражает еще сильнее. Но инстинкт самосохранения, очевидно, у этих двоих какой-то поломанный, потому что это совсем не мешает им периодически обмениваться репликами, сказанными громким, крайне демонстративным шепотом. Что-то вроде… – Думаешь, как долго продержится мир, если они продолжат так сраться? – Наверное, нам стоило бы подготовится к скорому апокалипсису. – А я даже не уверен, что из них в большей степени станет его причиной – Сукуна или Мегуми. – На самом деле, я удивлена, что они еще не испепелили весь город одними только огненными взглядами, которыми обмениваются. – Я даже немного горжусь Мегуми – может, он и не тысячелетний демон, но конкуренцию ему составить способен. – Я бы тоже возгордилась, если бы не тот факт, что нам, кажется, понадобится бункер… – Может, вы заткнетесь уже оба? – не выдержав, в какой-то момент все-таки рычит Мегуми, когда эти два идиота принимаются вот таким образом громко перешептываться, стоя при этом на расстоянии пары футов, то и дело зыркая на него и хихикая. Серьезно. Что у них за инстинкт самосохранения такой, а? Хотя, стоит отдать должное – после этого они все-таки спешно ретируются, вот только теперь уже громогласно заржав во весь голос. Не жалеть о том, что он сам не кровожадный тысячелетний демон, для Мегуми становится все сложнее. Но даже так – Сукуна все равно не перестает за ним таскаться. На парах он теперь сидит надувшейся, молчаливой, мрачной тучей – если бы не тот факт, что Мегуми отлично научился ощущать его присутствие, было бы вовсе непонятно, здесь все еще один тысячелетний придурок или уже свалил. В кофейне – продолжает оккупировать уже привычный столик, но теперь игнорирует вообще весь мир, включая, собственно, и самого Мегуми, весь такой холодный, неприступный и опасный. А менеджер, который еще недавно называл Сукуну своим благословение и готов был рыдать от счастья – теперь уже едва не рыдает от отчаяния, потому что сейчас, с вот таким, мрачно-угрожающим, надувшимся тысячелетним демоном, посетители, наоборот, принимаются кофейню избегать. Вот только все равно – Сукуна продолжает оставаться рядом. Ну а Мегуми продолжает его не прогонять. Идиллия просто, ага.

***

Выйти в окно от такой идиллии хочется.

***

Одна из их многочисленных, теперь уже по-настоящему злобных перепалок происходит, пока Мегуми готовит ужин и как раз нарезает овощи – потому что после ядовитой ремарки Сукуны о том, что он здесь единственный, кто готовит, а ведь ему даже не нужна пища, отказывается есть его еду. Обойдется как-нибудь, спасибо большое. Пусть их тысячелетнее демоническое величество сами давятся своей едой. Вот только, разъяренный, как раз бросающий в ответ что-то раздраженное – Мегуми не отлавливает тот момент, когда ударяет ножом по разделочной доске сильнее нужного. В общем-то, он вообще понимает, что что-то не так, лишь по тому, как Сукуна вдруг обрывает сам себя посреди ядовитой реплики, место алой злости в его глазах вдруг занимает беспокойство, а сам он бросается вперед. К Мегуми. По итогу тот, слишком удивленный и дезориентированный происходящим – какое-то время лишь будто со стороны наблюдает, как Сукуна вдруг хватает его за руку и приподнимает, оставаясь при этом предельно бережным. Как хмурится. Как поджимает губы с недовольством и тревогой. Из ступора выводит тот факт, что боль вдруг исчезает – а ведь Мегуми даже не понимал до этого, что вообще боль испытывает. Только тогда он наконец отводит взгляд от пасмурных глаз Сукуны, тоже глянув на свою руку – и замечает, что красным перепачканы и разделочная доска, и пальцы. Понимает, что порезался. О. Так вот, откуда боль… …которую Сукуна, к слову, как раз только что забрал – и этот факт заставляет Мегуми наконец полноценно включиться в реальность и зло зашипеть, попытавшись руку из его хватки вырвать: – Не нужно. Я как-нибудь сам справлюсь. Когда Сукуна приподнимает голову и они вновь пересекаются взглядами – в его глазах опять вспыхивает раздражение, мешаясь с беспокойством, и он остро, едко выплевывает: – Как-нибудь сам справлюсь – это на самом деле: буду молча терпеть боль и ни слова не скажу? Насколько бы сильно Мегуми ни хотелось поспорить – но… да, в общих чертах, именно это и было планом. Так что ему остается лишь зло скрипнуть челюстью прежде, чем парировать: – Это не твое дело. По каким-то причинам эти слова заставляют Сукуну дернуться так, будто ему от Мегуми прилетело по челюсти – из-за чего он ощущает короткий укол вины, как бы иррационально это ни было. Ведь на самом деле всего лишь сказал правду – это действительно ничье больше дело, кроме него самого. Но очень быстро Сукуна со своей реакцией справляется, расплывается в клыкастом, опасном оскале и ядовито бросает: – Учитывая, что мне придется терпеть твою страдающую рожу – очень даже мое. Про страдающую рожу – это, между прочим, не особенно-то справедливо. У Мегуми неплохо получается свою боль не показывать, но даже если он преувеличивает собственные таланты на этом поприще, то Сукуна может попросту, черт возьми, не смотреть. Вот только ничего из этого сказать не удается, потому что он уже руку из хватки выпускает – что, конечно же, отдается облегчением, а вовсе никаким не разочарованием. Конечно же. Но прежде, чем развернуться и уйти – Сукуна бросает твердый, злой взгляд и припечатывает тихим, угрожающим голосом: – Стой здесь. На что Мегуми едва не закатывает глаза – ну будто на него угрозы этого тысячелетнего идиота действуют. Да и вообще – куда он денется-то? Когда Сукуна быстрым шагом уходит – остается лишь оглядеться вокруг себя и поморщиться. Ну и бардак же Мегуми развел… …серьезно? Ты называешь собственную рану просто бардаком? – едко отзывается на это в собственном сознании голос, слишком уж похожий на Сукуну, и, ну правда, почему он продолжает фоново присутствовать, даже когда физически его рядом нет? Раздражает. Все, что Мегуми успевает сделать – это лишь дернуться в направлении раковины, думая о том, что надо бы все-таки убрать бардак и промыть рану, чтобы кровь попытаться остановилась: всего лишь какая-то несчастная царапина, а льет так, будто он себе брюхо случайно вспорол. Вот только к этому моменту Сукуна уже неожиданно, довольно быстро возвращается, хмурый и недовольный, таща вместе с собой… аптечку. Аптечку. Для всего лишь царапины. Так он не ушел – а за аптечкой потащился. Что за тысячелетний придурок. На этот раз Мегуми не сдерживается и глаза все-таки закатывает – ну, это явно перебор; покалывание тепла у себя в диафрагме он при этом старательно игнорирует. Вот откуда Сукуна в принципе знает, где у них аптечка? Уж ему-то, тысячелетнему демону, это точно без надобности! Да и вообще… с каких пор в этой квартире аптечка водится-то? Несколько раз Мегуми подумывал о том, что не помешало бы таковой обзавестись – просто на всякий случай; хотя они с Юджи редко болеют или ранятся, а если это и случаются, то без особых проблем с последствиями справляются тем, что у них все-таки отыщется. Но как-то руки по итогу до сих пор не дошли. Так откуда?.. Но в этот момент Сукуна уже подходит ближе, опускает аптечку на столешницу и опять берет ладонь Мегуми в свою осторожно, но настойчиво удерживая, когда тот пытается вырвать и бросает хмуро: – Не нужно. – Нужно. – Я могу сам. – Не можешь, – жестко припечатывает Сукуна, но тут же, поморщившись, все же исправляется: – То есть, можешь, но не станешь. Я тебя знаю. – Тебе действительно не обязате… – Настолько сложно потерпеть меня пару минут, а? – оборвав Мегуми на полуслове, швыряет Сукуна раздраженно, но есть что-то едва не болезненное, скрытое за этим раздражением и заставляющее поджать губы недовольно, и все-таки больше не спорить. Какое-то время они проводят в тишине, пока пальцы Сукуны, бережные, почти нежные, какими не должны быть пальцы тысячелетнего демона, принимаются обрабатывать порез. Действует он при этом с явным пониманием того, что делает, и это заставляет нахмуриться. Ладно, не так уж сложно посмотреть в интернете, как пользоваться современными лекарствами – но зачем ему вообще было это делать? Что возвращает также и к загадочному появлению аптечки… Не выдержав, Мегуми все-таки спрашивает: – Откуда взялась эта аптечка? На мгновение Сукуна замирает, как ребенок, которого поймали на воровстве конфет из припрятанной банки – но быстро приходит в себя, возвращается к обычному небрежно-насмешливому виду и хмыкает равнодушно: – Это же твоя квартира. Значит, вопрос к тебе. – Вот именно. Это моя квартира, – согласно кивает Мегуми и, вздернув бровь, невозмутимо добавляет: – Именно поэтому я и знаю, что аптечки здесь никогда не водилось. На это Сукуна лишь сильнее стискивает челюсти, так, что желваки начинают отчетливо ходить под кожей – вот только ничего не отвечает, даже взгляд не поднимает, крайне демонстративно сосредоточенный на своем занятии. Тепло в диафрагме становится отчетливее, игнорировать его становится сложнее. – Сукуна, – мягче произносит Мегуми, когда продолжающееся молчание Сукуны, в общем-то, отвечает лучше любых снов. – Зачем ты купил аптечку и научился обрабатывать раны современными человеческими лекарствами? Кажется, можно даже услышать скрип, с которым Сукуна сжимает зубы так сильно, что еще немного – они сотрутся в порошок. Шумно, с силой выдохнув, на этот раз он все-таки поднимает на Мегуми взгляд – раздраженный, упрямый, готовый обороняться, и отстраивать свою точку зрения, будто ждет, что сейчас ему придется это делать, ведь отпираться и отрицать что-либо, очевидно, уже поздно. – Потому что, Фушигуро, – шипит Сукуна сквозь стиснутые зубы. – Ты хрупкий человек… – Никакой я не хрупкий, – прервав его, хмурится Мегуми, ощущая внутреннее сопротивление таким заявлениям – какого черта вообще? – Я вполне в состоянии за себя постоять. – Да я же не это!.. – выпаливает Сукуна досадливо. Одной рукой продолжая осторожно удерживать ладонь Мегуми, второй он проводит по волосам каким-то отчаянным жестом, прежде чем предпринять еще одну попытку объяснить. – Я знаю, что ты можешь за себя постоять. Я знаю, что ты сильный – по человеческим меркам очень сильный, и физически, и психологически. Но по меркам тысячелетнего демона? Ты хрупкий, Мегуми, потому что остаешься человеком. Тебя так легко ранить, покалечить, убить. Я сам так просто мог бы переломить тебя пополам! Твой век вообще такой короткий, а ты еще и вечно забываешь о себе заботиться! А я просто… – на этом моменте Сукуна, успевший распалиться, разогнаться до немалой скорости, пока говорил – резко замолкает, будто врезаясь в невидимую стену. Шумно выдыхает. Возвращая взгляд к почти обработанному порезу, проводит по костяшкам Мегуми пальцами касанием таким нежным, что это больно той, подреберной болью, от которой он избавить не способен, и тихо, надорвано говорит: – Из-за тебя я впервые за тысячу лет пожалел о том, что могу только забирать чужую боль – хотя даже этим умением никогда не пользовался. Но залечить чужие раны – не могу. О. Теперь боль в диафрагме становится лишь ощутимее и отчетливее, а оскорбляться из-за хрупкого человека больше не выходит – потому что Мегуми понимает, что именно Сукуна имеет в виду. И это… Черт. Заподозрить его в отличном актерском, отточенном за тысячу лет, мастерстве не выходит тоже – это просто бессмысленно. Вообще он сейчас выглядит таким искренне растерянным, хмурым, немного отчаянным, все еще готовым обороняться и раздраженным – но теперь будто не на Мегуми, а на самого себя за все, что ему пришлось сейчас вслух признать. Кто бы мог подумать, что злобные тысячелетние демоны могут быть вот такими, а? Надо же. Тайком купил аптечку и научился раны обрабатывать, потому что… беспокоился, за него, Мегуми, беспокоился, но при этом ощущение, что предпочел бы в жерло вулкана прыгнуть, чем все это признать это вслух. Дурное сердце опасно сжимает мягкостью. Ну что за тысячелетний придурок, а? – Заткнись, – вдруг бурчит Сукуна, вновь принимаясь порез обрабатывать – а Мегуми, который ни слова произнести не успел, хмыкает на это. – Я даже ничего не сказал. – Все равно заткнись. – А если нет? – Тогда я могу заткнуть тебя одним щелчком пальцев. – Можешь. Но не станешь, – просто отвечает Мегуми, ни секунды в этом не сомневаясь – за все это время Сукуна ни разу так с ним не поступил, и, как бы глупо это ни было, потому что речь все-таки идет о тысячелетнем демоне, но он уверен, что и не поступит. Коротко зыркнув на него – и вновь вернув взгляд к порезу, Сукуна бурчит: – Не стану. Не с тобой. А Мегуми, который и так это знал и никаких подтверждений ему не нужно было – ощущает, как дергается уголок губ. На какое-то время повисает тишина, не такая уютная и мирная, какая царила между ними еще недавно – но и не настолько тяжелая и душная, какой стала в последние дни. Остается только поражаться тому, как можно настолько долго возиться с таким небольшим порезом – но, справедливости ради, едва ли Сукуне раньше приходилось иметь дело с человеческими лекарствами, и то, как осторожно он действует, хмурый и сосредоточенный… Ну, Мегуми точно не собирается ничего комментировать и критиковать, ощущая, как сжимается его дурное сердце. Но затем Сукуна, взгляд не поднимая – вдруг спрашивает сипло: – Ты злишься на меня из-за той фразы про трон? От неожиданности Мегуми гулко выдыхает, когда вопрос немного ударяет его под дых – к этому он точно не был готов. Что-то в нем тут же настораживается, внутренне напрягается – ведь было же только что, впервые за несколько дней, почти мирно, почти хорошо, и ему совсем не хочется это испортить. Но и оставить вопрос без внимания, конечно, нельзя. – Не думал, что ты понял, в чем дело, – наконец осторожно говорит он. – Я все-таки демон похоти, а не демон глупости, – хмыкает Сукуна, а Мегуми на это вскидывает брови и сухо отвечает: – Правда? Это для меня новость. – Засранец, – дергает уголком губ Сукуна, и это вновь больше похоже на улыбку – кривую и не особенно веселую, но все же улыбку, а не оскал, так что Мегуми вдруг еще меньше не хочется момент портить и об этом говорить. Да, он знает, что должен, что Сукуна все еще тысячелетний демон, заговоривший о гребаном троне, и это уж точно важно. Но… – Тебе не нужно… …ничего объяснять. …о том случае говорить. …настоящий момент портить. Что именно собирался сказать в продолжение своего но, Мегуми не уверен и сам – но Сукуна уже его прерывает, наконец все же вскидывает хмурый, решительный взгляд, где-то в алых оттенках которого затерялось что-то, похожее на вину, и произносит: – Просто разреши мне объяснить. Я хочу, чтобы ты понял, о чем я говорил. Звучит он при этом так, будто ему объяснить очень, почти отчаянно нужно – но если Мегуми скажет нет, все-таки отступит и не станет настаивать; прислушается, как и прислушивается всегда. Этого достаточно, чтобы лишь поджать губы и коротко кивнуть. Что именно здесь можно объяснять, почему это настолько Сукуне нужно – не совсем понятно, но… выслушать все же совершенно не сложно. А тот, времени больше не теряя, будто боясь, что Мегуми может передумать. Тут же принимается говорить: – Я знаю, что тебе не нужен никакой трон, Мегуми. Не нужны ни богатства, ни слава, ни власть – ни что-либо из того, о чем мечтают и чего желают большинство смертных. Но это лишь подтверждает, что тебе невероятно шел бы трон, шла бы власть. Ты был бы невероятно в этом хорош, Фушигуро Мегуми. А я не только с радостью с тобой трон разделил бы – но отдал бы его тебе безраздельно, а сам лишь наблюдал бы со стороны и довольствовался этим. Как именно относиться к подобным заявлениям, Мегуми не уверен, ощущая, как напряжение внутри него лишь усиливается, и поджимая губы. Ну, по крайней мере, Сукуна понимает, знает, что ему этого не нужно – ничего из этого не нужно. Но еще, хоть и непонятно, с чего он вообще начал так считать – потому что Мегуми определенно все это оспорил бы. Каким это образом ему должны идти трон или власть? Но, судя и по словам Сукуны, и по ответному напряжению в его глазах – он точно осознает, что такой ответ не тот, который мог бы ему сейчас помочь; а это лишь подтверждает его честность, которая и без того ощущается в словах, в глазах, в нем самом. Вот только… Вопрос ведь не лишь в этом, на самом деле. – А ты сам хочешь трон и власть? – все-таки спрашивает Мегуми то, что на самом деле важно – и ответ на что он боится услышать. Но услышать все-таки нужно, а быть трусом он отказывается. Несколько секунд Сукуна просто смотрит на него пронзительными, искрящими алым глазами; смотрит внимательно и вдумчиво; смотрит так, будто, глядя на Мегуми – ищет при этом честный ответ в самом себе. – Раньше – хотел, – наконец, говорит он сипло. С мимолетной вспышкой вороха эмоций в глазах, которые не удается разобрать, распознать, как и понять полностью такой ответ, когда Сукуна уже вновь возвращается взглядом к ладони Мегуми, налепливает пластырь, проводит по пальцу бережным, нежным жестом, вероятно, забирая остатки и так неощутимой – физически, в раненом пальце не ощутимой – боли. А затем, бросив еще один короткий, нечитаемый взгляд ему в глаза – дергает уголком губ криво, как-то горько, говорит напоследок с следом такой же горечи: – Ну, а теперь можешь продолжать меня ненавидеть. После чего наконец все же выпускает руку Мегуми из хватки, отводит взгляд, разворачивается на сто восемьдесят и уходит. Уходит. Уходит.

***

Спина Сукуны скрывается в дверном проеме прежде, чем удалось бы выдохнуть ответное… …я никогда тебя не ненавидел.

***

После этого все становится одновременно и лучше – и хуже. Потому что, да, они перестают сраться, перестают скалиться друг на друга, перестают злобно друг на друга рычать – но и как прежде все не становится. Теперь между ними царит какая-то странная, отшлифованная, искусственная вежливость – что едва ли не хуже, чем постоянные взаимные оскалы. А напряжение от этого, кажется, лишь нарастает и нарастает. Электризуется между ними разрядами тока, которые все накаливаются и накапливаются, не находя выхода, и в какой-то момент Мегуми начинает ждать, когда же наконец рванет; ждать, когда же Сукуна сорвется – когда же сорвется он сам. Когда все возможные предохранители – к чертям…

***

…но потом. Однажды ночью. Вдруг Мегуми снится один из его кошмаров. Дело в том, что в последние годы они редко его посещали – так что он, кажется, успел от этого отвыкнуть. Но, возможно, напряжение всех последних дней сыграло свою роль. А, возможно, это просто совпадение и случайность. Так ли оно важно, на самом деле? Потому что Мегуми в любом случае по итогу просыпается, тяжело дышащий, с колотящимся в глотке сердцем – и с чьими-то крепкими, но бережными руками, перехватившими поперек спины, осторожно и ласково его поглаживающими. Но он отчего-то сразу же эти руки узнает, и – как ни странно – стоит только понять, кому они принадлежат, тут же немного успокаивается. Ощущает себя в безопасности. Вместо того, чтобы отшатнуться, вырваться, ощетиниться – как мог бы подсказать сделать здравый смысл, – инстинктивно и обессиленно утыкается носом в ключицу перед своими глазами, разрешая себя держать. Разрешая спешному ритму своего сердца постепенно вернуться к привычному под грубыми, сильными – парадоксально нежными ладонями. Лишь когда его рваное, загнанное дыхания приходит в норму, Сукуна все же вклинивается в тишину ночи бархатистым, приглушенным голосом, оседающим где-то на макушке – где-то в подреберье – Мегуми: – Ты мог бы пожелать исправить свое прошлое, которое порождает твои кошмары. Пару секунд Мегуми размышляет над этим. Размышляет над тем, почему Сукуна вообще это сказал – но иногда кажется, что понять ход его мыслей невозможно даже для него самого, так что оставляет эти бессмысленные, ни к чему не ведущие попытки. Вместо этого он думает об этом самом прошлом. Обо всем, что было с ним до встречи с Сатору – но… В том ведь и дело. Все это привело его к Сатору. Привело его к Юджи и Нобаре. Привело его… да даже к Сукуне, к гребаному тысячелетнему демону; в момент настоящего, который, несмотря на предшествовавший этому ночной кошмар, все равно Мегуми не хотелось бы менять. Не хотелось бы оказаться нигде больше, кроме как вот здесь, в надежных и бережных руках этого тысячелетнего придурка. Подобные мысли Мегуми списывает на ночь, на сонливость, на выжатость из-за кошмара. А отвечает все же достаточно честно, так же приглушенно, на грани слышимости: – Но это не то, чего я хочу. Прошлое сделало меня тем, кто я есть. После этого Сукуна чуть отстраняется от него. Обхватывает лицо ладонями, грубыми-нежными, и осторожно приподнимает, чтобы заглянуть в глаза, но оставляя возможность отстраниться – а Мегуми это позволяет. Взгляд Сукуны оказывается очень похож на тот, которым он смотрел после драки, когда все вдруг в бездну полетело – но мягче. Как-то грустнее. А Мегуми уже чуть напрягается, ожидая какой-нибудь очередной чуши про трон… Но вместо этого Сукуна вдруг опять притягивает его к себе. Ближе. Теснее. Держа в своих руках, как что-то невероятно важное, ценное, нужное; что-то, что отчаянно хочется уберечь – возможно, это тоже все эффект ночи, и сонливости, и выжатости из-за кошмара, благодаря которым такое мерещится. Но… Пусть мерещится. Прямо сейчас Мегуми не может – не хочет – этому сопротивляться, так что позволяет себя притянуть, себя держать, себя в объятия укутать. Самому себе он тоже позволяет. Расслабиться в руках Сукуны, уютно зарывшись лицом ему под подбородок и ответно перехватив поперек спины, притягивая еще ближе. Разрешает себе вновь медленно уплыть в темноту, которая больше не дарит кошмаров.

***

Все возвращается в относительную норму. Ну, в их личную с Сукуной норму.

***

Но, в то же время – нихрена не возвращается.

***

Потому что они вновь – вечные ядовитые, но лишенные ярости перепалки; взаимные ухмылки – клыкастые и опасные от Сукуны, сухие и тонкие от Мегуми; беззлобное подтрунивание, дразнящие реплики, ставший совсем скудным поток возможных желаний сердца, которые легко отвергаются одним тысячелетним придурко. Но теперь есть также ночи, когда Сукуна обнимает Мегуми. Есть ночи, когда Мегуми обнимает Сукуну. Есть взгляды Сукуны, которые все хуже выходит игнорировать, списывать на обман зрения, на актерскую игру, на то, что просто мерещится – эти, странные, темные, искрящие алым восторгом взгляды, так похожие на тот, первый, после драки замеченный. Но Мегуми уже не уверен, был ли он и впрямь первым – или же попросту не замечал раньше. Старательно не замечал. Игнорировал. Внимания не обращал. Отрицал. Ведь мелькало же что-то иногда и до этого. Что-то, похожее на восхищение, на благоговение. Неужели, все-таки не мерещилось? Неужели, все-таки не мерещится сейчас? Но, в то же время – теперь эти взгляды несколько отличаются. В них все отчетливее угадывается что-то тоскливое, обреченное, даже болезненное и будто отчаянное – рикошетящее по диафрагме Мегуми ответной болью. А тем временем между ними что-то так и продолжает нарастать. Накаляться. Они все чаще замирают, друг на друга глядя, в каком-то странном, застывающем янтарем моменте, которые отделает их от всего остального мира. Сводит их существование лишь к друг другу. Сужает весь космос лишь до искрящих алым глаз. А Мегуми кажется – он может уже физически ощутить заряды тока, кусающие ему вены, когда Сукуна смотрит на него. Смотрит.

***

Смотрит так, что в этом взгляде, обычно фонящем преисподними. Галактики.

***

В какой-то момент Мегуми вдруг осознает, что Сукуна прекратил свои попытки к нему в трусы залезть – при чем, прекратил довольно давно. Просто это произошло как-то так само собой, незаметно, что внимание совсем не акцентировалось. Больше нет ни эротичных поеданий бананов, ни полуголых шествий из душа, ни показательно-интимного шепота на ушко, ни абсолютно-случайно срывающихся с бедер полотенец, ни внезапных заползаний на колени – ничего из этого, от чего так хотелось избавиться. Это определенно является облегчением. Но, в то же время… Не то чтобы Мегуми хочет возвращения чего-либо из этого, конечно – определенно, безоговорочное нет, – просто он ощущает себя как-то… странно. Почему Сукуна прекратил? Перегорел? Переболел? Все-таки потерял интерес? Просто устал хренью страдать и забил на это? Или, может быть… Все же прислушался к давнему совету, озвученному еще в тот день, когда он прочел свою возмущенную тираду на тему того, как же оскорбительно, что Мегуми никак не реагирует на все попытки подцепить его на свой крючок? Все же пошел – и… …нашел кого-то? Кого-то, кто захотел его в ответ, кто оказался гораздо проще, с кем не нужно заморачиваться и время попусту тратить. Ведь Сукуны это вовсе не составило бы труда – кто вообще мог бы его не захотеть? Не из-за того, что тысячелетний демон или демон похоти, точно не из-за какой-то там магии или очарования – а просто его, Рёмена Сукуну. Но стоит подумать о нем с кем-то еще – и мысль вызывает тошноту. Что нелепо. Глупо. Бессмысленно. Ведь Мегуми сам ему это посоветовал – и правильно поступил. Ведь он совершенно ни в чем не заинтересован. Ведь это нормально, правильно, логично, все упрощает, так и должно быть – если Сукуна к наконц совету прислушался. Так-то он, конечно, большую часть времени все еще постоянно с Мегуми – дома вечно липнет к нему, надоедает, дразнит, провоцирует, сияет оскалами и алым блеском глаз; продолжает таскаться с ним на лекции и в кофейню, до сих пор, даже спустя месяцы не заскучав, не потеряв интерес, не переключившись на что-нибудь другое. Но есть ведь еще и ночи. Ночи, когда Сукуне, в отличие от Мегуми – спать на самом деле совсем не нужно, даже если временами все-таки спит. Ночи, которые иногда он занимает готовкой; продолжением своего знакомства с интернетом; тем, что учится все новые шедевры из своих волос сооружать, а затем ими хвастается; лазаньем по гиперссылкам википедии, чтобы потом с возмущенным видом критиковать неточности статей с высоты своего тысячелетнего опыта. В какой-то момент Сукуна даже увлекся вязанием крючком – а Мегуми безропотно ходят в кривобоко связанном им шарфе и даже не думает его выбрасывать. Конечно, Юджи и Нобара угорают над – да и плевать, в общем-то. Есть, конечно, также и те, с недавних пор появившиеся ночи, которые они проводят в объятиях друг друга – но это всего лишь объятия, ничего особенного, ничего большего, никакого подтекста, да и происходит такое далеко не каждую ночь. Если же Мегуми теперь становится все сложнее заснуть самому или иногда он ощущает тоску, странную пустоту внутри, просыпаясь в одиночестве – то это только его собственные проблемы. Да и ведь… Наверняка ведь не всегда Сукуна остается дома и ждет, пока Мегуми проснется – на самом деле он волен идти туда, куда захочет, никакого хозяина у него нет и не будет, никакими цепями его не сковывает. Пока не причиняет какой-либо вред, не убивает, не калечит, не делает ничего против чужой воли – а Мегуми уверен, что всего этого придерживается, – в своем праве Сукуна делать, что захочет. Поэтому, если он решил упростить себе жизнь, пошел в какой-нибудь клуб познакомиться и с этой стороной современного мира, нашел там кого-нибудь, на все готового, и забил на идиотскую затею все-таки добаться того, чтобы Мегуми в ответ его захотел… То все в порядке. Нормально. Да охренительно просто! За исключением того, что в какой-то момент Мегуми все-таки не выдерживает и решает вбросить осторожно, максимально небрежно, ну как будто бы между прочим: – Кажется, в последнее время ты научился нормально, по-человечески есть бананы и пользоваться полотенцем так, чтобы не оставлять по всему коридору воду, и оно не соскальзывало у тебя с бедер. Чем я должен быть обязан таким прекрасным изменениям? На мгновение – лишь на мгновение – и все-таки в глазах Сукуны мелькает что-то непонятное, мрачное. Почти безнадежное и беспомощное. Но момент быстро улетучивается, будто и не было – может, действительно не было. Вот он уже вновь сияет дьявольским алым в глазах, расплывается в клыкастой, опасной ухмылке, который подается чуть ближе – но все еще не пересекая личное пространство, концепцию которого, кажется, наконец полноценно выучил. Что хорошо, конечно же. Невероятно хорошо. Заебись, как хорошо. – А что, ты уже скучаешь по моим подкатам к тебе? – дразнит Сукуна мурлычуще, сверкая хитро глазами и придерживаясь адекватной дистанции. Восхитительно просто! – Оставь свои влажные мечты при себе, Рёмен, – хладнокровно хмыкает на это Мегуми, а тот лишь смеется своим дурацким, цепляющим за сердечную мышцу смехом. Дальше перепалка разгорается, они принимаются дразнить друг друга, увлекаются этим. Так привычно и так знакомо. Тема заминается.

***

…только запоздало Мегуми осознает. Что на вопрос-то Сукуна так ему и не ответил.

***

Но потом, однажды, они ссорятся – вроде как, по-настоящему ссорятся, со злобой, рычанием и желанием в стенку что-нибудь швырнуть. Возможно, друг друга. Вот тут-то как раз так долго назревавший, ожидаемый взрыв и происходит. Как ни странно – это первая их такая ссора с тех пор, как вообще познакомились. Даже в те дни, когда они скалились друг на друга после той драки и слов про трон – все не было настолько плохо. К тому моменту, когда Сукуна все же припирает его к стенке, нависает над ним – Мегуми уже даже толком вспомнить не может, что источником ссоры послужило. Едкие реплики, злые оскалы, взаимное рычание – все это мешается в голове, множится на клокочущую внутри ярость; попробуй выдели что-то, выведи причинно-следственную связь. Кажется, Сукуна видел его сегодня с кем-то. Кажется, Сукуне это почему-то не понравилось, почему-то сорвало ему предохранители. Кажется, самому Мегуми – тут уже вполне очевидно, почему – в свою очередь не понравилось, что ему указывают, с кем и когда общаться. Кажется, он даже так и не понял, с кем вообще Сукуна его видел – вероятно, с кем-то из одногруппников, больше попросту не с кем; и там точно не было, просто не могло быть ничего важного, но кто-то то ли к ладони, то ли к плечу Мегуми как-то не так, видите ли, прикоснулся. Кажется. По логике одного тысячелетнего мудака. Раз он, не особенно тактильный, тут же прикоснувшегося к нему не скрутил, не отшвырнул на сотню ярков от себя, а даже внимания на произошедшее не обратил – то это становится едва ли не гребаным преступлением против человечества. Хотя нет. Стоп. Все-таки Сукуна – тысячелетний демон. Как раз преступление против человечества он, вероятно, вполне одобрил бы, ха. Кажется. Кажется… …но так ли то важно? Потому что, каковы бы ни были причины, где бы ни находилась точка отсчета: а они в любом случае оказываются здесь-и-сейчас, в котором Сукуна вдруг рычит ему в лицо – концентрат опасности и угрозы, нависающий, подавляющий, запирающий в клетку своих упирающийся в стену по бокам от Мегуми рук. – Кажется, ты забываешь, кто я такой, пацан, – выплевывает он яростно, мрачно, глядя залитыми алыми преисподними глазами. – Даже мизинец – слишком много для меня, чтобы раздавить такого, как ты. А Мегуми все-таки не совсем идиот. А Мегуми прекрасно осознает – ну да, так оно и есть. А Мегуми понимает: Сукуна – это сила. Это неконтролируемая стихия. Но Мегуми плевать. Ему плевать, что с ним будет. Ему плевать, что Сукуна с ним сделает. Ему плевать – плевать даже при условии, что может ужасно ошибаться в своей глубинной, укоренившейся вере в то, что ничего он не сделает; потому что, если бы хотел – сделал бы уже давно; потому что все прошедшие месяцы этот тысячелетний демон, опасный, угрожающий, острый, способный прикончить Мегуми просто щелчком пальцев. Вообще не сделал ему ничего, что могло бы заставить ощутить себя в опасности рядом с ним. Но даже если теперь все-таки сделает, даже если вот прямо сейчас тысячелетнее терпение наконец догорело фитилем, который вел к залежам динамита – и к тому, что в следующее мгновение Сукуна перегрызет Мегуми глотку. Плевать же, черт возьми! Страха все еще нет – есть ярость, есть злость, есть рычание, есть оскалы, есть готовность в пропасть все же шагнуть, к чему бы это ни привело. Но страха – нет. Потому что Мегуми, очевидно, все-таки наглухо отбитый – под стать одному тысячелетнему мудаку. Так что он хватает этого мудака за ворот футболки, наматывая ее на кулак. Так что тянет лишь еще сильнее на себя, упираясь спиной в стену. Так что шипит ему в губы – потому что хер там он позволит Сукуне творить любую ебанину, которую вздумает, за просто так. Хер там. – Ну так вперед. Я жду. Теперь они оказываются так близко, что дышат одним воздухом. Почти соприкасаются носами, грудными клетками, душами – или что там у тысячелетних демонов вместо души. А Сукуна все еще глухо порыкивает, приглушенно, угрожающе, скалясь демонскими острыми клыками в лицо Мегуми, который скалится и рычит в ответ своим тупыми человеческими зубами, точно не собираясь отступать, даже если его сейчас по этой самой стенке размажут. Но затем в глазах Сукуны, с их алой тьмой, с их угрожающей опасностью, вдруг что-то ощутимо меняется. Там, бок о бок с яростью – вспыхивает что-то зло-восторженное, отчаянно-благоговеющее. Его взгляд – на губы Мегуми. Его взгляд – темнота. Его взгляд – бездна. Его взгляд… …желание. Как понимает вдруг Мегуми. Его взгляд – гребаное желание. Жажда. Голод. А внутри, ответно ему, входя в резонанс – вскипают собственные желание, жажда, голод. Не успевает он полностью осознать происходящее, как вдруг, инстинктивно, абсолютно синхронно – они подаются навстречу друг другу с очередным, вырывающимся из их ртов и мешающимся на полпути рычанием; набрасываются, взаимно накрывая чужие губы своими. Это яростно. Это огненно. Прямо сейчас Сукуна целует так, будто это – последнее, что он за свою тысячу лет сделает. Целует так, будто тысячу лет этого хотел. Всем этим Мегуми ошарашен и дезориентирован всего какую-то долю секунды – но, стоит ему лишь чуть-чуть прийти в себя, чуть-чуть осознать происходящее, и он тут же включается в процесс. И поцелуй их, глубокий и жадный – отдает таким же глубоким отчаянием. И Мегуми не знает, где оно берет свое начало – но ощущается так, будто его выдирают откуда-то из-под ребер. Выдирают с мясом. Выдирают вместе с сердечной мышцей. Инстинктивно Мегуми зарывается пальцами Сукуне в волосы, чтобы притянуть его к себе ближе. И еще ближе. И еще. Так близко, чтобы воздух между ними истлел. Кожу ему приятно клеймит жар рук Сукуны, забирающихся под футболку. Сам он тоже жадно скользит ладонями ему под рубашку, с силой проходясь по острым лопаткам своими тупыми человеческим ногтями. Жаждется спаяться с Сукуной кожей. Спаяться с ним костями и молекулами. Кажется, Мегуми хочет. Я хочу… …осознание вдруг простреливает от макушки до пят, грубо швыряя в реальность. Закидывая за ворот футболки горсть колотого льда и вмазывая лицом в асфальт. Резко оттолкнув от себя Сукуну, который тут же покорно отшатывается то ли от неожиданности, то ли потому, что всегда Мегуми добровольно подчиняется – он тяжело, сорванно дышит, немного сумасшедший, немного разбитый, много ошарашенный и пришибленный. Лишь на секунду они сталкиваются взглядами – Сукуна смотрит все с той же темнеющей бездной, все с тем же огненным желанием. Но теперь в его глазах появляется также что-то уязвимое, тоскливое. Появляется тень отчаяния и страха. Ха. Испугать тысячелетнего демона – то еще достижение! Может быть, Мегуми бы посмеялся, если бы тошно ни было до потребности выблевать. Если бы не подозревал, что может вместе со смехом и впрямь половину внутренностей выбревать. Шумно с силой выдохнув, ощущая себя так, будто за край пропасти все-таки шагнул, а теперь падает. Падает. Падает. Рушится туда на полной скорости. Усилием воли отведя взгляд от Сукуны, от его бликующих алым, приковывающих к себе стальными цепями глаз – Мегуми резко отворачивается. Уходит. Уходит.

***

Уходит из комнаты. Прилагая все усилия к тому, чтобы не ускорять шаг. Ощущая сверлящий ему кости взгляд все тех же бликующих алых глаз.

***

Первый его порыв – уйти из квартиры. Бежать, бежать и бежать до тех пор, пока стопы не сотрутся в кровь, пока легкие не превратятся в пыль, пока не окажется на другой стороне мира или, может быть, на другой планете. Но вместо этого Мегуми идет на кухню. Открывает окно, впуская внутрь морозный воздух. Высовывается наружу, и глубоко-глубоко вдыхает, пытаясь перестать задыхаться. Пытаясь отыскать хоть какое-то заземление, чтобы перестать уже наконец ощущать тошноту продолжающегося падения. Что же он натворил-то? Что же ему теперь делать с этим осознанием, которое свалилось ему на плечи многотонным грузом? Что же сотворить со своими дурным сердцем, которое… Которое… …перестать задыхаться не получается. Отчаяние затягивается на глотке удавкой и не позволяет дышать. Спустя минуту-другую – век-другой, вечность-другую не прекращающегося падения – ему на плечи вдруг опускается что-то приятно-тяжелое и теплое. В ухо вдруг прилетает знакомый тихий хриплый голос: – Простынешь. Всего лишь одно-единственное слово, но в нем – все. Тонна заботы и бездна безысходности. Мили отчаяния и световые годы нежности. Мягкость и тепло, которых не должно быть в тысячелетнем демона – но которые все-таки есть. Отчаяние и страх, которые отдают рикошетом и ломают ребра, множа собственные такие же. Больно. Ужасающе. Катастрофически и апокалиптично в их локальном, разделенном на двоих мире – хотя кажется, что разрушить должно всю вселенную до самого основания небытия. На мгновение Мегуми прикрывает глаза и тянется назад. Удается перехватить Сукуну за руку прежде, чем тот, отстранившись, успевает уйти. Еще один глубокий вдох; медленный, размеренный выдох – и Мегуми поворачивает голову, встречаясь с ним взглядом. У Сукуны глаза – закрытые, отчужденные. Ни следа уязвимости и тоски, замеченных ранее. Ни следа страха. Ни следа желания, в котором они минуты назад сгорали. Но потом Мегуми поворачивается полностью, всем корпусом; тянется второй рукой вперед и подушечками пальцев касается скулы Сукуны – тут же что-то в его глазах ломается. Крошиться и осыпается. Наружу густой, заливающей глоту смолой вырываются и отчаяние, и безысходность, и беспомощность, и обреченность, и страх, и боль, боль, боль, боль больбольболь… Блядь. Да Мегуми знает, чего хочет. Знает, чего хочет его дурное сердце. Наверное, уже какое-то время знает – просто отказывался себе в этом признаваться. Отрицал, игнорировал, отлично знал, что это разрушит все; что этого нельзя желать. Но сейчас, глядя на Сукуну, тысячелетнего озлобленного демона, который ломается под его пальцами. Мегуми знает. Чего хочет. Его. Сердце. Знает, что не может об этом попросить.

***

Знает.

***

Потому что его душит одной только мыслью о том, чтобы силой заставить Сукуну с собой быть. Чтобы запереть его с собой, как в клетке. Потому что отлично помнит тот их разговор – об искусственно созданных желанием сердца чувствах, о том, как это омерзительно и неправильно. Отлично помнит, какую тошноту испытывал при мысли о том, что кто-то мог принуждать Сукуну к чему-то, чего он не хотел. Какое презрение, отвращение, ненависть испытывал к тем, кто мог заставлять. Мнение об этом у Мегуми не изменилось. Никогда не изменится. Презрение, отвращение, ненависть просыпаются, оскаливаются, топят внутренности мощным, сносящим кости приливом. Только теперь – к самому себе.

***

А значит… …ему нельзя.

***

…нельзя.

***

…нельзя.

***

Вместо того, чтобы желание свое наконец озвучить – Мегуми убирает руку со скулы Сукуны, ощущая, как по внутренностям расползается отчаянная, мрачная решимость. Тянет его, как и всегда легко подчиняющегося – за собой из кухни. Захлопывает за ними дверь в комнату, где они недавно были – где осознание обрушилось растрескавшимся небом, – и толкает Сукуну на кровать, и пересекается взглядом с его непонимающими, удивленными, отчаянными, искрящими алыми всполохами надежды глазами; и подается вперед, чтобы оседлать его колени, отбрасывая куда-то на пол куртку. Где-то в этот момент Мегуми вспоминает, что, технически, он сейчас – хозяин Сукуны. Что, технически, Сукуна обязан ему подчиняться. Опять чувствует тошноту. Конечно, он никогда не пользовался этим я-твой-хозяин дерьмом – не собирался никогда этого делать без острой необходимости, которой так и не возникло; тем более не собирается делать и впредь. Но все равно, вопреки логике, вопреки здравому рассудку, вопреки тому, что они об этом говорили – с ужасом думает о том, что, может, все же отдавал приказы неосознанно. Может… Черт возьми. Еще никогда не приходилось ощущать себя настолько мудаком и сволочь. Настолько испытывать к себе отвращение и ненависть. Поэтому Мегуми наклоняется чуть ниже. Бережно обхватывает лицо Сукуны ладонями, ласково оглядывая линии татуировок на его острых скулах. Сейчас, именно сейчас, в глаза напротив глядя – Мегуми абсолютно уверен, что видит в них восторг. Восхищение на грани благоговения. Но он все равно говорит – потому что обязан сказать: – Скажи нет, если ты не хочешь, Сукуна. Если тебе противно и не нужно. Если… Но Сукуна не дает ему договорить – тянется вперед. Вновь целует – на контрасте с предыдущим их поцелуем медленно. Плавно. Нежно. А Мегуми изнутри этим поцелуем плавит. – Да, – шепчет Сукуна, опускаясь поцелуями на ему шею. – Все, чтобы ты ни предложил мне – да. Это, в общем-то, достаточно. Это – именно то, что так глубинно необходимо было услышать. А потом мир теряется в ощущениях – Мегуми в ощущениях тонет. Остаются губы и пальцы. Поцелуи и касания. Остаются глаза Сукуны, темные, мрачные и восторженные, бликующие алым и преисподними, в бездну которых Мегуми падает. Давно уже упал, просто этого не осознавал. Отказывался осознавать. Нужно было еще той ночью, обнаружив у себя на коленях скалящегося, абсурдно красивого, определенно мудаковатого мужика, понять – ничем хорошим это не закончится. Не может закончиться. Только не тогда, когда на твоих коленях – тысячелетний демон, заявляющий, что он должен тебе желание сердце. Что он сам тебя выбрал, чтобы это желание выполнить. Но Мегуми не может ни о чем пожалеть. Не может, пока исследует губами и языком татуировки Сукуны, которые, как он теперь понимает, на вкус попробовать хотел с первого мгновения, как увидел. Пока ртом ловит его сбитые, рваные выдохи. Пока языком ловит биение его пульса на шее – у тысячелетних демонов, оказывается, тоже есть сердце. Хотя об этом Мегуми, пожалуй, давно уже знает. На деле Сукуна демонстрировал это снова и снова, едва ли понимая, что делает – когда покупал аптечку, обрабатывал порез, забирал себе его боль, готов был раскатать в кровавый блин угрожающих Мегуми ебланов, обнимал его после кошмаров крепкими, бережными руками, вновь и вновь прислушивался безо всяких приказов. Да, у тысячелетних демонов тоже может быть сердце – по крайней мере, у одного конкретного. И оно. Это сердце. Такое прекрасное. Их поцелуи, их касания, каждое их движение отдают смесью тоски и нежности, отдают отчаянием, отдают безнадежностью, отдают маячащим на кровавом горизонте летальным исходом – но Мегуми, дурак такой, все равно ни на что бы это не поменял. Ни на что не променял бы, когда Сукуна накрывает его собой, когда успокаивающе и ласкающе скользит по его коже, по шее, плечам, ключицам ладонями, губами, носом, языком. Зубами, чуть прикусывая так нежно, что боль лишь там, в подреберье. В какой-то момент контроль Сукуне немного срывает – пробиваются рога, клыки, когти, и он хмурится, скрипит челюстями раздраженно, но убрать ни черта не выходит. Взгляд кроваво-алых глаз, где жажда мешается с виной, голод мешается с беспомощностью – поддевает за дурное сердце. – Я… – хрипит Сукуна хмуро, с обращенной куда-то вовнутрь досадой, пытаясь отстраниться – но Мегуми останавливает его, переплетая плотнее ноги на пояснице. Нежно скользит пальцами по выступающим клыкам и мягко говорит: – Ничего. Я не против. Это просто – Сукуна. С клыками или нет, с рогами или нет – это Сукуна, и Мегуми все еще не ощущает страха, не ощущает опасности и угрозы, видя физическое доказательство того, кто перед ним. Тысячелетний демон. Взгляд Сукуны смягчается, восторг и благоговение в нем топят до дна и дальше, и глубже. Бросив взгляд на свои острые когти – он зло рычит на них, а затем беспощадно ломает до тупых человеческих ногтей прежде, чем потянуться за смазкой. Прежде, чем скользнуть в Мегуми пальцами, принимаясь подготавливать его, заставляя захлебываться от удовольствия. С бережностью, нежностью и терпением, которых в нем, тысячелетнем демоне – до самого края. Далеко за край.

***

Когда Сукуна наконец входит в него – Мегуми хватает ртом воздух. Где-то за его ребрами рождаются звезды.

***

Чуть позже разморенному, уставшему, удовлетворенному и сытому Мегуми кажется, что где-то там, уже на грани сна и яви, проваливаясь в темноту под теплым боком Сукуны – он ощущает ласковое прикосновение к своему лицу. Слышит тихий, хриплый, восторженно-беспомощный шепот Сукуны: – Подразумевалось, что это я должен очаровать и соблазнить тебя, Фушигуро Мегуми. Так как вышло, что все получилось ровно наоборот? Но затем Мегуми в темноту наконец проваливается.

***

Поутру он уверен, что ему это лишь приснилось.

***

Они не говорят об этом. Они не говорят об этом на следующий день. На день после. На еще один, за ним следующий. Они вообще начинают мало говорить. Но Мегуми больше не выдает рандом бессмысленных желаний – а Сукуна больше таких желаний не требует. В последние месяцы они уже стали скорее традицией и поводом для едких шуток, чем серьезными попытками отыскать, чего хочет Мегуми. Вот только теперь и это прекращается.

***

Что-то в принципе. Кажется. Прекращается.

***

А Сукуна ведь далеко не глуп. Напротив, у него невероятно остры ум и проницательность. Так что быстро становится отчетливо – он понял, что Мегуми теперь знает, чего на самом деле хочет; знает – и все равно об этом не говорит, желание свое гребаное не озвучивает. Но, тем не менее – по какой-то причине ни о чем не спрашивает, не допытывается. Никаких объяснений не требует. Хотя должен бы, пожалуй. Ведь обязан же Сукуна хотеть наконец от Мегуми освободиться и никогда больше его, так долго возле себя продержавшего, в своем существовании не видеть? От мыслей об этом – тошнотворно, горько, больно. Больно. Больно. Особенно, если учесть, что раньше, по крайней мере, удерживал случайно, не без намерения действительно удержать, просто потому что правда не знал, как все изменить – но теперь… Теперь знает еще хуже, учитывая, к чему – к кому – желание дурного сердца сводится. При этом, по какой-то причине, взгляд Сукуны – с каждым днем все более мрачный, тяжелый. А где-то там. На самом донышке. Тоскливый. Отчаянный. Обреченный. Их секс – он тоже неизменно тоской и отчаянием отдает. Когда Мегуми впервые сам входит в Сукуну, осторожно и медленно, с трепетом и благоговением, пытаясь причинить как можно меньше боли и игнорируя его ворчание о том, что он тысячелетний демон и с ним не обязательно так бережно возиться – тот смотрит так, будто он подарил ему целый мир. Еще несколько миров в придачу. Весь космос и каждую звезду в нем – персонально вручил, в его честь называл. Этого должно быть достаточно. Должно. Но Мегуми неизменно испытывает отвращение к себе. Он чувствует себя мразью. Сволочью. Он не может озвучить Сукуне свое желание – потому что не хочет насильно привязывать к себе. А в то же время, продолжая замалчивать. Именно это все равно и делает.

***

Потому что Сукуна ведь не сможет уйти… …пока желание Мегуми не исполнит.

***

Черт возьми.

***

Так не может продолжаться. Не может. Не может. Не мжет.

***

В следующий раз, когда Сукуна целует его – отчаяние и тоска, разруха и падение, пропасть, но такая сладкая и нужная, – то Мегуми осторожно его от себя отстраняет. Боль в бликующих алым глазах ему, конечно же, мерещится. С чему бы там быть боли? Лишь он сам здесь – единственный, кому болеть может и должно. Но Мегуми же не может, не может все это продолжать, потому что это несправедливо, нечестно – по отношению к Сукуне; потому что происходящее делает его еще большей мразью, чем сам факт того, чего собственное дурное сердце желание. Он хочет, блядь, он так сильно хочет. Вот только каждый раз ему кажется, что Сукуну принуждает. Что у Сукуны попросту нет выбора. Что, может быть, даже если Мегуми не отдает приказов напрямую – тот считает, будто он так или иначе все равно принудит, так что проще подчиниться сразу. От этих мыслей, догадок ощущение тошноты становится до того явственным, что несколько раз едва удается удержаться от того. Чтобы проблеваться буквально.

***

Если так продолжится. Это же погребет к чертям их обоих.

***

Так что Мегуми начинает отчаянно перебирать варианты своего желания. Пытается подобрать такую формулировку, которая не привяжет Сукуну к нему силой. Которая оставит ему выбор. Которая не обернется искусственно созданным чувством и не создаст кошмар наяву. Потому что он не хочет этого на самом деле, ни за что, никогда, чего бы там дурное сердце ни желало – на самом деле Мегуми не нужно, чтобы Сукуна ответил ему, остался с ним, был с ним лишь из-за фальшивой иллюзии в голове, созданной исполненным желанием. Вот только насколько же он все-таки отбитый ублюдок, насколько же сердце у него гнилое и уродливое, если даже на мгновение может чего-то такого захотеть?.. Но – нет. Ни за что Мегуми этого не допустит. Никогда. Не поступит. Так. С Сукуной. Так что он пытается. Пытается… Но ни черта не выходит. Ни черта не выходит, и любая формулировка – ведет к одному и тому же; гребаный кошмарный замкнутый круг, гребаная уродливая лента Мебиуса. Никак не выходит подобрать нужные, правильные слова, которые не обернутся разрухой, и Мегуми уже хочется пустить несколько рек крови и парочку миров уничтожить. Потому что – да к черту же, а.

***

Это должно было быть просто бессмысленной, ни к чему не ведущей забавой Нобары и Юджи. Так какого ж хуя все закончилось этим?!

***

А потом. Одним утром. На секунду-другую – всего на секунду-другую – но все вдруг становится, как раньше. Потому что вот они на кухне и золотистые утренние лучи щедро льются в окна, путаются в прядях длинных огненных волос, вспыхивая в них оттенками кроваво-алого заката, и это так завораживающе красиво. Потому что вот Сукуна что-то недовольно и беззлобно бурчит себе под нос, когда у него, тысячелетнего демона, который, по его же словам, во всем прекрасен и идеален и ничего не может сделать не так, оставаясь совершенен, чем бы ни решил заняться, хоть готовкой, хоть подчинением себе мира – вдруг подгорает яичница. Потому что вот Мегуми забывается – мягко смеется над ним, таким забавно, очаровательно надутым, и что-то дрязняще бросает в ответ. В этот момент – все хорошо. Все прекрасно. Все по-прежнему – так, как было до того мгновения, когда собственное идиотское, дурное все к чертям переломало и разрушило. То есть – идеально. Но затем… Затем Сукуна оборачивается к нему. У него глаза – широко распахнутые, удивленные. Бликующие мягким алым и ласковыми преисподними; благоговейным недоверием и совсем не демонической, трепетной нежностью; завороженным, проскальзывающим в оттенках восторгом. Несколько секунд он ошарашенно смотрит – а затем эти самые глаза вовсе начинают сиять. По-настоящему, ярко, так восхитительно слепяще и счастливо сиять, пока губы его медленно расползаются в улыбке, такой же сияющей, счастливой и прекрасной, до невероятного искренней. А глядящий на это Мегуми ощущает, как его мощно прикладывает по затылку. Потому что он вдруг понимает. Потому что он вдруг находит свой ответ. Потому что Сукуна действительно выглядит так, будто сейчас, в этот самый момент, когда все так хорошо, тепло и светло, он по-настоящему счастлив – и это… Это…

***

…это и есть ответ.

***

Ответ – в слепящем сиянии глаз Сукуны. Ответ – в искренности его улыбки. Ответ – в искрящем, чистом, концентрированном счастье, которым от него фонит. Ответ – в том, как кухня освещается этим счастьем ярче, чем золотистыми лучами утреннего солнца. Ответ оказывается до того простым, очевидным, прямо здесь, под носом все это время находившимся, что от облегчения Мегуми хочется опять рассмеяться. Даже если по диафрагме такой ответ рикошетит болью… Это ничего. Это совсем неважно.

***

Главное: этот ответ – именно то, правильное и нужное. Что так долго искал.

***

Потому что теперь Мегуми понимает по-настоящему. Так вот, в чем всегда было дело. Так вот, чего на самом деле его сердцу хочется. Здесь оно, как теперь выясняется, полностью солидарно с разумом, которому отвращением и ненавистью к самому себе даже при мысли о том, чтобы принудить Сукуну к чему-либо силой, чтобы навязать ему искусственные чувства. Нет. Сердце не желает и никогда не желало этого. Сердце тоже сжимается в протесте и сопротивлении, стоит о возможности чего-то такого подумать. Просто Мегуми, кажется, был слишком сконцентрировал на разуме, на здравом смысле, на рациональном и адекватном, на отвращении к вероятности того, что мог оказаться одним из тех, чье сердце ради себя готово эгоцентрично пожертвовать свободой воли другого человека. На отвращении к самому себе. Заранее приписал своему сердцу приговор – уродливое и гнилое, сразу отмахнувшись от него, отгородившись, отказываясь прислушиваться. Это было ошибкой. Зато он прислушивается теперь – и слышит, действительно слышит, что именно отбивает его нуждающийся, обреченный, тоскливый ритм. Может, сердце у Мегуми дурное, несовершенное, такое тотально, неисправимо влипшее. Но – теперь больше не хочется вырвать его из клетки ребер и раздавить, как что-то омерзительное, неправильное, уродливое. Теперь. Наконец. Удается найти с собственным сердцем общий язык, и они с Мегуми по-настоящему друг друга понимают – и в своих желаниях, и в своей боли, и в своем горчащем, но единственном правильном, нужно счастье. Перепутанные части пазла отыскивают нужные слоты. Мозаика складывается. Легкие благодарно и жадно глотают воздух и вновь после недель безысходности, когда продолжал лишь задыхаться, удается свободно дышать. Дышать. Дышать.

***

Мегуми обрушивается – и Мегуми летит. Мегуми так хорошо – и Мегуми так плохо, как не было никогда в жизни. Мегуми рассыпается в свой летальный исход – и Мегуми все равно ощущает, как внутренности озаряет пусть печальным, но ярким и прекрасным светом. Мегуми. Улыбается.

***

Потому что он знает, что это будет правильно. Что так нужно.

***

…но. Да, он с высокой, почти стопроцентной вероятностью потеряет Сукуну. Да, эгоистичная, ублюдская его часть от осознания этого в ужасе – и все-таки, к счастью и облегчению, Мегуми ощущает, что эта часть в нем совсем небольшая, почти неслышная; что не она желанием его сердца заправляет, даже близко нет. Безусловно, может быть, и потеряет. Скорее всего – потеряет. Но… Лучше так, чем держать его, как в клетке.

***

Поэтому Мегуми больше ничего не ждет – решает, что нет смысла и дальше чего-либо ждать, и дальше медлить, и дальше момент оттягивать, когда наконец все по-настоящему понял. Так что он в пару шагов сокращает расстояние между ними. Так что он ласково, с трепетом обхватывает лицо Сукуны ладонями. Так что он шепчет: – Я знаю, чего хочет мое сердце. Теоретически, такое заявление должно бы его порадовать, заставить сиять еще ярче – ведь оно значит для Сукуны свободу. Но на практике улыбка медленно сползает с его губ. Там, где только что в радужках искрили счастье и восторг – отчего-то их моментально смещает загоревшимся отчаянием. Слышится звон. Это Сукуна дергается так, будто не пальцы нежно обводят нити его татуировок на скулах, а кулак прицельным хуком влетел ему в лицо – и случайно сбивает ладонью стоящую на столешнице кружку, пока глаза его наливаются уже концентратом чистого ужаса, до которого отчаяние догорает в считанные мгновения. Непонимающе, обеспокоенно нахмурившись, Мегуми пытается руки убрать и отстраниться. Но Сукуна уже быстро накрывает их своими ладонями, удерживая, а затем спешно вытягивает одну из них вперед и закрывает ему рот, не оставляя возможности больше ничего сказать. Вместо этого принимается сам лихорадочно, сбивчиво шептать: – Нет. Не надо. Мегуми. Пожалуйста. Нет. Ох. Хотя не совсем понятно, почему он так реагирует – все равно обреченность и безысходность, которыми фонит от его голоса, от его взгляда, от всего него, оседают на изнанке усиливающимися разрядами боли. Но Мегуми осторожно отводит руку Сукуны от своего лица и бережно, мягко целует внутреннюю сторону его ладони. Старается вовсе не думать о том, откуда взялась такая его реакция – потому что после, когда все закончится, когда необоснованная надежда разрушится, когда он останется один, один, один с руинами там, где раньше были внутренности. Со сквозной дырой в грудной клетке там, где раньше было сердце, желание которого наконец исполнится Это к чертям убьет Мегуми. Впрочем, происходящее уже его убивает – но это ничего. Это неважно. Потому что важен на самом деле не он и его боль – а лишь тот, кто стоит напротив. А в голове вдруг вспыхивает неприятная, горькая догадка – что, если Сукуна понял, чего именно боялся Мегуми с тех пор, как решил, будто осознал желание своего сердца? Что, если подумал, будто теперь тот собирается силой привязать его к себе, наконец это озвучив? От таких мыслей внутри колет ответным ужасом – и все же… Сукуна ведь знает, что Мегуми никогда так с ним не поступил бы, правда? Ведь знает же, да? – Тебе не о чем беспокоиться, Сукуна. Обещаю, это – хорошее желание, – все равно говорит Мегуми, криво, грустно улыбнувшись. Но Сукуна на это лишь хмурится. – Нет, Мегуми. Я знаю, что ты не пожелал бы ничего плохого. Дело не в этом, – говорит он более твердым, уверенным, лишенным сомнений голосом, и из-за этого ужас отступает, истлевает небольшим приливом облегчением – да, все-таки знает. А Сукуна уже продолжает, вновь сбиваясь во что-то рваное и обреченное: – Я просто… Я не готов к этому. Не сейчас. Не нужно… – Ты знаешь, что нужно, – мягким, уверенным хрипом перебивает его Мегуми, потому что не собирается давать себе и шанса отступить, струсить; не собирается давать шанса разрастись и окрепнуть той эгоцентричной, уродливой части себя, которая так сильно хочет Сукуну удержать. – Я и так слишком много тянул. Но тот качает головой в ужасе, в отчаянии, в отрицании, с каким-то почти детским упрямством – какой уж тут тысячелетний демон? – Давай позже. Давай еще подождем. Давай… – Сукуна, – мягко перебивает его Мегуми, и Сукуна обрывает свой сбивчивый речитатив на полуслове, морщится так, будто физически ощущает мощную, нестерпимую боль, и, прикрыв веки – застывает, переставая качать головой. Глубоко вдыхает – медленно выдыхает. Еще раз и еще. Стискивает челюсти до ходящих под кожей желваков – а затем наконец все же глаза распахивает. Смотрит на Мегуми тоскливо-отчаянно, с ужасом, копящемся в кровавых радужках, но упрямство в нем начинает смещаться каким-то обреченным смирением, когда он вновь шумно вдыхает – и сбито, сорвано спрашивает: – Это что-то важное? То, чего ты хочешь? – Очень важное, – тихо, но твердо подтверждает Мегуми. Жаль, что не удалось понять все раньше; что раньше не согласился по-настоящему к своему сердцу прислушаться, услышать его. Хотя та самая небольшая, эгоцентричная часть твердит, что не так уж и жаль. Потому что из-за этого получилось случайно выцарапать себе чуть больше времени рядом с Сукуной. Но теперь это время истончается секундами. Мгновениями. Вот только так. Будет. Правильно. Нельзя позволить себе думать иначе. Грудная клетка Сукуны медленно поднимается и опадает вместе с очередным глубоким вдохом. Еще несколько секунд он отчаянно смотрит на Мегуми, будто на вечность насмотреться пытается, и в алом блеске радужек все отчетливее виднеется обреченное смирение, ощущение грядущего летального исхода, что нелогично и абсурдно. Ведь это то, что должен испытывать здесь лишь сам Мегуми. А потом в глазах Сукуны наконец появляется мрачная, безысходная решимость, и он резко кивает, будто боясь передумать, когда говорит все еще рвано, хрипло, но тверже и уверенней: – Ладно. Давай. Я слушаю. Ощущая нежность в сердце такую, что ребра сносит; ощущая, как предчувствие персональной разрухи подпиливает кости, но все равно не перебивает собой мощь того желания, которое единственно правильное и нужное – Мегуми, одна рука которого все еще лежит на скуле Сукуны, удерживаемая его ладонью, вновь тянется к его лицу и второй. Мягко скользит пальцами по остроте углов его абсурдно красивого лица, благоговейно очерчивает чернильные нити татуировок, ощущает, как внутренности сжимает восторгом, страхом и болью, болью, болью. Это касание – как симфония прощания и разрухи. Какой же Сукуна все-таки… Какой же. Тысячелетний демон, опасность и угроза, оскалы и преисподние, осевшие в глубине радужек – потому что Мегуми все еще не собирается идеализировать его, заблуждаться на его счет. Все еще отлично помнит, кто Сукуна такой; все еще отлично понимает, на что Сукуна способен. Утопить мир в крови по одному щелчку пальцев. Но также там, за тысячетне-демоническим – прячутся надежные, бережные объятия, удерживающие кошмары подальше. Прячется нежность пальцев, забирающих себе боль и обрабатывающих порезы. Прячется тепло искренних улыбок и мелодично сиплого, абсурдно красивого смеха. Прячутся мягкость и веселые искры радужек, скрытые там, за кровавым, угрожающим алым. Прячутся беззлобно-едкие, дразняще-ласковые реплики, перерастающие в их добродушно-саркастичные перепалки. Прячется острый, проницательный ум, за работой которого так интересно наблюдать. Ум, способный не только строить планы по захвату мира – но и на что-то светлое, захватывающее. Прячется столько всего, яркого, прекрасного, теплого, опасного, слепящего – всего, что Мегуми в Сукуне принимает, не собираясь ничего отрицать. Всего, кто определенно стоит того, когда он подается вперед, утыкаясь своим лбом в чужой. Когда уголки губ приподнимаются в короткой и грустной, но ясной, мягкой улыбке. Когда падает, падает и падает в глубину искрящих алым глаз напротив, зная, что приземление превратит в кровавое месиво – но все равно ни о чем не жалея. Когда внутренности топит нежностью, теплом и болью. Когда наконец, спустя все эти месяцы, сипло и твердо шепчет Сукуне в губы свое благословение, свой приговор. Свое желание: – Я хочу, чтобы ты был счастлив. Вот оно, отпущенное на свободу, вырвавшее из-под ребер, из самого гребаного сердца – кажется, вместе с этим сердцем. Но все в порядке. Так ведь и должно быть. Все это время Сукуна вновь и вновь повторял ему, что желание сердца – это всегда и у всех об эгоизме, а теперь Мегуми понимает немного лучше. Ведь это и есть для него эгоистичное – потому что счастье Сукуны это о собственном счастье, даже сопровождаемом болью. Потому что гораздо сильнее болит при мысли о том, что его вновь призовет какой-нибудь мудак и принудит к чему-то, принявшись приказами разбрасываться. Озвучит что-то тошнотворное и ужасное в качестве желания. А Мегуми знает, точно, точно знает, что, если Сукуна будет рядом с ним по принуждению, из-за искусственно созданных чувств – это счастливыми не сделает ни одного из них, потому он и не может, никогда и ни за что, желать этого ни разумом, ни сердцем, ни душой. Лучше уж пусть Сукуна будет где-то далеко от него, вне пределов видимости, слышимости, досягаемости, но – счастливый. Да, эти перспективы – теперь, после того как все сказано вслух, совсем реальные – отзываются болью. Но также и – ответным счастьем. В ответ Сукуна моргает. Глаза его распахиваются шире. На мгновение все остальные эмоции в его глазах – отчаяние и боль, мрачную решимость и обреченное смирение, – перебивает искренним, ярким удивлением и ошарашенностью. Несколько секунд он ничего не говорит, только внимательно, пристально, теперь уже с совсем другими оттенками отчаяния на Мегуми смотрит; только что-то ищет, ищет, ищет – видимо, подтверждение того, что наконец и впрямь желание сердца услышал, – а тот позволяет ему искать, видеть, ничего не собираясь скрывать. Наконец, Сукуна шепчет неверяще: – Это правда. Но Мегуми лишь вновь коротко и грустно, мягко и тепло улыбается. Между ними повисает тишина. Тоскливая – но светлая. Плотная – но совсем не душащая. А затем в глазах Сукуны вдруг вспыхивает что-то иное, что-то куда более яркое, насыщенное, чем мрак отчаяния, что-то совершенно новое, непривычное, похожее на искристые и неуверенные всполохи надежды, оседающие в радужках. Теперь он накрывает руки Мегуми на своих скулах уже обеими ладонями и принимается осторожно, до боли бережно, до слома ласково их поглаживать. Взгляд Сукуны становится совсем незнакомым – никогда еще не приходилось видеть, чтобы он так смотрел. Восторг мешается с неуверенностью, надежда мешается с уязвимостью, благоговение мешается с болью – одновременно и невероятная смесь всего, и что-то абсолютно для него непривычное. Можно было бы сказать, что тысячелетние демоны не должны так смотреть. Но едва ли Сукуну хоть когда-то волновало, что там тысячелетние демоны должны или нет. Наконец, он заговаривает тоже непривычным для него голосом: надколотым и шершавым, сипло-мягким и уязвимо-ласковым, с иррациональностью смесью уверенности в своих словах и оттенков бликующего страха перед чем-то неясным: – Мегуми. Ты должен понимать. Я прожил больше тысячи лет. Несколько сотен из них провел в заточении прежде, чем вы вызвали меня – и я рухнул на самое красивое создание во вселенной. Но никогда. Ни единого дня за все свое существование я не ощущал себя счастливее, чем в те несколько месяцев, которые провел с тобой. А Мегуми, который запрещал себе надеться, даже думать о возможности что-то подобное услышать. Забывает, как дышать. Его дурное, немного безумное сердце – безоговорочно одному тысячелетнему демону и связанному с ним желанию отданное. Забывает, как стучать. Тем временем на миг замолчавший Сукуна подается еще ближе, ласково и трепетно трется носом о его нос. То самое, непривычное, незнакомое в его глазах – опасливая, робкая надежда, которую он, вероятно никогда раньше себе не позволял. Может быть, за все тысячелетние – никогда. Постепенно принимается несмело разгораться, пока на губах Сукуны появляется улыбка – неуверенная, дрожащая, но такая искренняя и светлая. Шелестящим шепотом он выдыхает в губы Мегуми низко: – Так что, если твое желание, чтобы я был счастлив – то ты подписываешь себе приговор, Фушигуро Мегуми. Потому что тогда тебе придется прожить со мной наши с тобой человеческие жизни. Ты согласен пойти на такое? На секунду они застывают – пока Мегуми осознает. Осознает. Осознает… …но, не позволяя себе вот так сразу рухнуть во вспышку надежды и царапнувшее счастье, цепляясь за здравый смысл, за то, чего на самом деле сердце хочет. Выдыхает рвано, разбито: – Ты уверен, Сукуна? У тебя же есть целая вечность, весь мир у твоих ног, сила тысячелетнего демона – ты уверен, что готов променять все это на единственную человеческую жизнь со мной? Ты точно знаешь, что не пожалеешь? Подумай еще раз. Это же всего лишь я. Это… – Это не всего лишь ты, – твердо и решительно прерывает его Сукуна. – Ты – это целый космос и намного больше. Я искал тебя целое тысячелетие. Фушигуро Мегуми. Целое тысячелетние стоило того, чтобы прожить его, только ради встречи с тобой. Целая вечность, мир у ног, сила, власть, богатства, слава, что угодно еще – все это не стоит ничего. Но ты? – и он расплывается в широкой, счастливой, яркой улыбке, сияя благоговением в глазах и уверенно, без сомнений договаривая: – Ты, отбитый наглухо восхитительный засранец, который и впрямь всем сердцем пожелал чужого, моего счастья, стоишь абсолютно всего. Больше уже не остается сил для уточнений, для сомнений, для страхов, для боли, для отчаяния, для разрухи; не тогда, когда в глазах напротив столько счастья, восторга и решимости, уверенности в собственных словах; не тогда, когда надежда, окрепшая и расправившая крылья в грудине, топит подреберье согревающим светом, ярким ответным счастьем. Шумно и рвано выдохнув, Мегуми не выдерживает, просто не может – и резко подается вперед. Врезается в губы Сукуны. Чтобы сипло, рвано и счастливо в эти губы рассмеяться. Запоздало он осознает, что поцелуй у них выходит соленым – пусть и совсем не уверен, кто из них двоих этому виной. Наверное, оба. – Я так боялся этого хотеть, – шепчет Мегуми, когда они разрывают поцелуй. Больше не падающий в бездну – лишь летящий, летящий куда-то туда, к ясному небу, а может, к пылающим преисподним глаз Сукуны, это ведь совсем не важно, главное, чтобы с ним, чтобы вместе, чтобы оба этого желали. Чтобы оба – окрыленные и счастливые. Кажется, объективно красивые и невероятно мудацкие последствия идиотизма двух лучших друзей-придурков Мегуми обернулись лучшим, что с ним в жизни случалось. Кто бы мог подумать, а? – Я тоже, – отзывается счастливым эхом Сукуна. – Я тоже. Пока они смотрят друг на друга, пока впаиваются друг в друга взглядами, остатки страха и отчаяния, безысходности и боли тают в тепле, зарождающемся на донышке бликующих алым глаз тысячелетнего демона – ну, или больше уже не демона. Где-то догорают вселенные – пока за их ребрами рождаются новые. А Мегуми вдруг так просто становится дышать. Дышать. Дышать. Сукуной – дышать.