Скорость на край света

Интересно, как вести спидер было опаснее: невыспавшимся или неложившимся? Энакин не думал это проверять, то есть пока в голову ему это не приходило. Ему лично не приходило, но Оби-Ван, пожалуй, только и жил воображением новых испытаний для него. «Укрепляя дух и внутренний стержень, джедай должен быть готовым встать посреди сна бодрым и чутким», — говорил Оби-Ван ещё давным-давно, а сейчас ждал, что Энакин вспрыгнет с постели весёлым и пойдёт за ним. Ага. Уже бежит и падает, теряя сапоги. Энакин только что успел рухнуть на жёсткий пол, устроить голову на сухой тонкой подушке так, чтобы щека не затекла. Он не скинул огромный плащ, потому что комнаты были на удивление холодными, а плащ, новый, тёмный и тёплый, здорово хранил тепло. Ледяным кончиком носа Энакин тёрся о подушку, веря, что согреется и заснёт под утро, а учитель без стеснения открыл дверь, пропустил противный для глаза свет и сказал, что нужно идти. Сейчас. Им обоим. Если б можно было ругнуться, прикрыться рукавом и перевернуться на другой бок, Энакин так бы и сделал. Но он уже давно не считал такое возможным, это были какие-то отголоски прежней жизни — в этой жизни он, устало вытряхивая слова, просто спросил, кто поведёт. Оби-Ван окинул взглядом бледного, дрожащего от зябкости, полумёртвого с виду человека, что был его падаваном. Вздохнул. Ушёл, оставив открытыми полные двери света, Энакин ёжился, мирясь с зевотой, но вот он уже вёл спидер, жуя безвкусный прессованный тоник — всё, что откопал у себя Оби-Ван и кинул ему по выходе. Ветер, ледяной, ещё ночной, надувал плащ пузырём. Звезда не взошла: Корусант-Прайм над Храмом появлялась поздно, — и в глазах рябило во тьме особенно красным, ядовитым, кислым. Спать хотелось жуть как. Оби-Ван сидел рядом, закутавшись в плащ, обхватив себя крепко (возможно, не от холода, а оттого, что его вжимало в сидение), и не чувствовал ни усталости, ни голода, ни какого-нибудь недовольства поручением в неудобный час. «Не бывает неудобного часа для нас, падаван», — Энакин знал всё заранее, знал, что правильно и что неправильно было по мнению Оби-Вана, но это не мешало ему думать по-своему. И копить негодование для тех, по чью душу их вызывали. Он давил зевоту. Чувствовал, что вот так, с ладонями на штурвале и индикаторами под носом, с гулом Корусанта вокруг и с музыкальной волной, которую врубил соскользнувший палец, он уснёт быстрее. В тишине келий он слышал своё сердце, пульс в сильно прижатом к подушке ухе, слышал своё дыхание, даже и спокойное, даже и ровное, и это отвлекало. А в предутреннем трафике, на перекрёстке, когда он был один из миллионов и стоял в пробке с этими же миллионами, он растворялся, терялся и распадался на Силу. Хоровое эхо всего сущего будоражило и кружило, укачивало лёгкую душу, и Энакин даже, наверное, был рад, что учитель вытаскивал его раным-рано покататься… — ВПРАВО, Энакин, — умудрялся спокойно вопить учитель, когда Энакин действительно клевал носом и вёл спидер на таран. Оби-Ван смотрел только вперёд, словно если бы отвёл взгляд, двигатель тут же заглох бы, не убирал бившихся волос с лица будто из упрямства. Музыку тоже, к большей рассеяности Энакина (где он? кто он? крифф за ногу), не заглушил. Пелось с грубым кореллианским выговором про запредельную скорость и закат, даже, скорее, не пелось, а кричалось. Энакин такое не любил и вообще едва ли уважал музыку. Но ему просто нравилось это крохотное бунтарство. Они с Оби-Ваном, джедаи, мчались, почти превышая, с орущей музыкой утром чёрт знает куда. И им горланили вслед. Трясли кулаками с угрозами. А Оби-Ван делал вид, что не слышал, — наверное, вот это больше всего нравилось. Потом они больше так не делали. Не бывали оба ночью на Корусанте — в этом смысле. Но укреплять дух и стержень приходилось всё равно: нежданно будили, вызывали, он пропускал противный свет на подушку Шпильке, отламывал для неё половину бодрящей безвкусной дряни, и они вместе топали в связной штаб. Там было темно и голограммы ярко светили, всё голубое смазывалось в сплошные пятна. Там уже говорили по открывшимся обстоятельствам. Никто не скрывал усталость — одну общую тяжесть в себе несли и делили — но ни у кого и мысли не было, чтобы подождать до утра. Теперь уж точно, для того чтоб проснуться, не бывало «неудобного» часа. Шпилька клевала носом, глаза её насилу моргали и тупо пялились сквозь все голограммы в стену. А Энакин хоть и хотел спать до смерти, хоть и чувствовал, что сон ему нужен, чтоб не сдохнуть по крайней мере физически, любил вот так перед рассветом полуживым мозгом что-то решать. Не в тишине, не одному, не слышать собственного дыхания и сердца — для этого он готов был хоть на исправительные работы пойти. Сам. Ни за что, ни в жизнь не остаться наедине с собой, не заглянуть внутрь здорового тела, не увидеть там больную, нарывистую образину, никогда не разобраться — там, внутри, было скользко, мокро, слякотно, противно. И на вдохе что-то слиплось, стенками склеилось. Энакин окружал себя людьми, кидался в гущу, чтобы вокруг было эхо, хор и миллионы, чтобы Сила заглушала, растворяла его самого, раскладывала на частицы. Поэтому он никогда не жаловался на ночные вызовы. Даже молился на криффовых дроидов, чтобы что-нибудь сломали посреди полупустого сектора. Оби-Ван, сияя голубым, мутными прозрачными глазами глядел на него. Энакин усиленно бодро, наверно, сам с опухшими веками отвечал ему и толкал Асоку, которая почти бралась за меч с испугу. Здесь шло тепло от работавшей техники, она, Асока, украдкой тянула руки и грелась, украдкой тёрла плечи и неровно выдыхала. Потом зевала, пока шли до канонерок, встречались с разбуженным Рексом и парнями, пасмурными, но с родимым «сэр-есть-сэр». Ему много чего хотелось на самом деле, и больше половины из этого он мог добиться, думал Энакин, теряясь в рабочем шуме. Но если б можно было включить давно не хитовую кореллианскую попсу во все динамики (самую вшивую) и гнать по экуменополису (потому что одного города было непростительно мало), он бы решил, что всё-таки можно жить. И чтобы была ночь, а он не спал неделю и гнал по встречке. И чтобы можно было коситься на сухое вытянутое лицо справа — с Оби-Ваном-магистром он ещё никуда не гонял. Это было редкое излишество и блажь. Что-то из разряда сказок даи-бенду. О таком он мог думать только в полумёртвом состоянии в предвкушении драйва, на котором жил, а так его сжирала тишина изнутри и шёпот, глухой, складный, о том, что надлежало не прятать своё скользское уродство — не дай Сила увидят — а придать ему выгодную форму и выпустить, скрыв за спиной запачканные липкие руки… Он чувствовал себя умершим, когда понял, что валялся в ангаре лицом вниз. Бровь и нос были разбиты и саднили, как если б он шлёпнулся с размахом. Под рукой нашёлся датапад, в глазах было темно, но главное — крифф хаттову матушку да у сына на глазах, он не понимал, что происходит — с приёмной волны пели те самые кореллианцы. А ещё Оби-Ван сидел тут же, на полу, к слову сказать. Вид у него был такой, будто он проходил мимо, увидел труп Энакина и сел рядом работать как в совершенно обычных обстоятельствах, как будто каждый день генералы умирали в своих ангарах. Самое странное: Энакин не помнил, что Оби-Ван чёрт возьми делал у него в ангаре. Либо он больше суток здесь пролежал, либо всё-таки умер. Оби-Ван подал ему руку, не замечая его сплюснутого лица и соловелого взгляда, поднял бровь, вопрошая: «Как сам?». — Ты поймал «Блю Бар» на наш канал, — прохрипел Энакин, спотыкаясь о тёплый и тёмный плащ, всё ещё огромный, путаясь в его полах. — Представь лица и федератов, и наших, когда они узнают об этом с прослушки… А… Если на то и был расчёт… Оби-Ван делал вид, что не слушал. —… Тогда не отделаешься от моего уважения, — понял Энакин и хмыкнул (получилось, что скорчился), — и от выговора в личном деле, разумеется. — Вот именно. Использовать канал связи таким образом, как ты говоришь, — нарушение устава. Так что не знаю, о чём ты. Я никогда бы не стал заниматься подобным, все это знают. — О, да. Ещё пару раз такого, магистр, и я захочу иметь вашу «чистую» репутацию. Потому что эти все опять подумают на меня. Оби-Ван не ответил и даже не скосил на него взгляд, равнодушно прикрыл глаза, мол, воля Силы, неисповедимо и так далее. И пошёл прочь. Энакин подхватил датапад и пошёл за ним, растирая глаза и щурясь от ярких ламп. Была ночь или день — неважно; важно, что не было тихо, конечности затекли и болели, во рту было сухо, хотелось есть, и это всё чувствовалось таким живым, что Энакину это нравилось. Жить на грани и врезаться во всё подряд — вот что нравилось — и до износа, до последнего проводка ненавидеть тормоза. И то, что Оби-Ван не забыл ту криффову музыку минувших дней, значило, что ему пусть немного, но тоже это нравилось. И Энакин был в восторге.