Setsunai (せつない)

« Время пришло. Чувствую, что должен сделать это либо сейчас, либо никогда. Даже не знаю, что мною движет — желание разобраться в себе или просто страх забыть. Я хочу записать всё, что произошло со мной и Мун-Джо три месяца назад. Проявить до сих пор беспокойные мною воспоминания на бумагу, чтобы уж точно никогда не забыть. А помнить вечность... Хочу рассказать историю своей жизни. Вернее, её переломного момента — того, что изменило меня до неузнаваемости и заставило смотреть на этот грёбаный мир иначе. Сейчас 01:34. В комнате почти темно, освещает только слабая, старая жёлтая лампа, которую я до сих пор не заменил. Сам я сижу за столом, сжимаю в руках черную ручку. Ту самую. Мун-Джо оставил ею свой номер на клочке бумаги в первый день нашего знакомства. Я тогда не придал этому значения. Теперь же кажется, что в тот миг что-то сломалось в реальности, как будто трещина пошла по стеклу моей жизни. Мун-Джо... Он ворвался в неё, смял, перекроил и оставил после себя только руины и боль. Слишком яркий, слишком необъяснимый, слишком неизбежный. Словно мы были обречены встретиться, словно сам мир подтолкнул меня к нему, в его опасные сети, влекущей меня без причины. Мун-Джо был... Блядь. Был. Не есть. Не здесь со мной. Не сейчас. Я не прощу себе этого. Никогда. В тот вечер... В тот проклятый вечер... Горло сжимается, пальцы дрожат. Слёзы подступают, но я упрямо их глотаю. Смешно. Всего пару минут назад мне казалось, что я смогу всё это записать. Теперь — не уверен. Зачем я начал? Зачем снова разрываю старую рану? Зачем вспомнил его? » Воспоминания. — Наконец-то я могу насладиться тишиной, — шёпотом произносит Чон У, откидываясь на жёсткий, ледяной матрас. По спине пробегает дрожь, но он не двигается. Эти слова срываются сами собой, как будто произнести их вслух — единственный способ убедить себя, что он, наконец, один. Первая ночь. Первый момент за весь этот проклятый день, когда он может закрыть глаза и остаться наедине с собой. Погрузиться в мысли, переварить случившееся. Хотя… лучше бы не думать. Чон У кладёт руку под шею, устраиваясь удобнее, и рассеянно всматривается в окно. Точнее, в то отверстие в стене, которое пытается называться окном. Тусклый свет снаружи почти не проникает внутрь, оставляя комнату погружённой в вязкий полумрак. Ему вдруг становится не по себе. Здесь так тесно, так душно… Он на секунду замирает, прислушиваясь к дыханию. Глупо. Конечно, он не задохнётся. Не в первую же ночь. Вероятность того, что он умрёт от чего-то другого, куда выше. Эта мысль почему-то звучит слишком логично. И пугающе правдоподобно. Первое впечатление от общежития было таким же удушающим, как и воздух в его коридорах. Плесень в стенах, затхлая вонь, будто впитавшая в себя чужие страхи и разложение. Антисанитария, живущая в каждом закоулке. Лестницы, ведущие в никуда, как обрубленные пути к спасению. И свет... Тусклый, желтоватый, похожий на больничный морг. Двери, за которыми скрываются те, кого он даже не хочет видеть. Жильцы… Он снова замирает, вспоминая их лица. Комната 313. Извращенец, коллекционер чужой плоти, рассыпавший по стенам облупленные, выцветшие фотографии голых девушек. Ещё тогда, при первой встрече, от него исходило что-то липкое, вызывающее дрожь в пальцах, в позвоночнике. Он всегда наблюдал. За ним, за другими, за всем. О чём он думает? Никогда не догадаешься. Комната 306. Один из братов близнецов с кривой улыбкой, смеющийся без причины. Или, может, причина была? Только он её видел. Владелица общежития говорила, что у него проблемы с психикой. Как будто это кого-то могло утешить. Комната 310. Бандит. Хам. Грубый, неприятный, будто созданный для того, чтобы выводить людей на эмоции. Чон У достаточно было одного взгляда, чтобы понять — этот человек не принесёт ему ничего хорошего. Комната 302. Таинственное, скрываемое под маской спокойствия лицо, которого Чон У увидел впервые глубокой ночью, когда тот останавливал бандита от драки. Ещё один странный человек. Комната 307. Такой же чудак, как и остальные. «Здесь вообще есть адекватные жильцы?» В его комнате нет ни души. Ни единого движения, ни шороха — только холодное дыхание ночи, зажатое в узких стенах. И всё же. Что-то снова не так. Чон У не сразу понимает, что именно. Ощущение чужого присутствия, липкое и тягучее, словно невидимые пальцы скользят по коже. Будто его разглядывают. Будто в темноте есть кто-то ещё. Он замирает, сердце выстукивает рваный ритм. Внутренний голос твердит, что это лишь паранойя, нервное напряжение, накопившееся за день, но страх растекается внутри медленно, размеренно. Это место. Это жильцы. Это... что-то ещё? Чон У резко переворачивается на бок, намеренно впиваясь взглядом в стену, внимательно изучая каждый её дюйм, будто она прозрачная. Ничего. Только пустота. Только слабый гул вентилятора, мерное дыхание ночи — ни малейшего намёка на присутствие другого человека. Здесь и вправду слишком тонкие стены. Даже поразмышлять вслух не выйдет. Чон У всегда так делал — подводил итоги дня, проговаривал моменты, пытаясь обуздать собственные нервы. Сейчас это невозможно. Воздух тяжёлый, и каждое слово, кажется, прилипнет к стенам, застрянет в трещинах, останется жить среди этой плесени. Эмоции сдавливают грудь, требуя выхода, но вместо этого они смешиваются во что-то странное, почти противоестественное — гнев, равнодушие, усталость. Всё сразу, ни одно из них не доминирует до конца. И в этот момент. Мягкий, вкрадчивый, почти ласковый шёпот. — А ты очаровательнее, чем я думал. Милый. Голос. Он точно слышал голос. Холодок пробегает по позвоночнику, пальцы непроизвольно сжимаются в простынях. Это было сказано? Или просто родилось в его голове? Но стоило этим словам прозвучать — его сознание, истощённое за день, сдаётся. Проваливается в липкий, тяжёлый сон. «Ещё в тот день мне казалось много странных вещей. Бессмысленные приглушённые стуки сверху, чувство чужого взгляда, проникающего даже сквозь закрытые двери. И чей-то голос... "Просыпайся, лапуля." Сначала я думал, что это просто усталость. Последствия долгой дороги, истощения. Рациональное объяснение. Я хотел в это верить. Но нет. Ласковая, почти интимная интонация. Я услышал её за стеной. Может, это было адресовано не мне. Может, он вообще всё выдумал. Но что-то в глубине подсознания утверждало обратное. Эти слова были сказаны для меня. И что-то в них, несмотря на тревогу, успокаивало. Гасило раздражение, оседавшее в нём весь день. Даже если этот голос был лишь игрой его уставшего разума. Даже если его вовсе не было».