Setsunai (せつない)

Чон У лежал, уткнувшись лицом в подушку, но сон не приходил. В голове шумело от осознания произошедшего несколько минут ранее. Джы-Ын изменила ему. Из всех людей, с которыми она могла это сделать, она выбрала самый худший вариант — его начальника, человека, который, улыбаясь, бесцеремонно разносил его неровную систему в клочья. Мир вокруг потерял четкость, расплылся в удушливой мутной пелене, но стоило Чон У закрыть глаза, как всё становилось ещё реальнее. Он сжал простыню так сильно, что пальцы заныли. Ногти грозились впиться в ладони, как если бы боль могла переключить его на что-то иное. Но всё же душевные страдания ощущались куда мучительнее, чем физические. Его сердце сжималось всё сильнее и сильнее, необъяснимая душевная тяжесть давила и ныла где-то под рёбрами. Стало труднее вдыхать, будто лёгкие сократились вдвое, а кислород ощущался угарным газом. Спать было невозможно. Чон У и не хотел засыпать. Вот он прикроет веки, представит себе какие-то отвлекающие от реальности сюжеты на восемь часов, встретит рассвет. И что дальше? Вновь пойти на работу, смотреть на эту самодовольную рожу Джи-Хо, слушать его распоряжения, как будто ничего не случилось? Или всё-таки врезать ему при первой же встрече? Хотя, к чёрту. Плевать на всё. Думать о мести заранее не интересно, лучше пустить всё на самотёк и принимать решение в моменте, когда его глаза встретятся с чужими. Забота, угодничество, терпение — всё это теперь кажется таким заезженным, однообразным и пресным, будто люди делают это на автомате, без капли искреннего желания. Всё, ранее упомянутое, стоит оставить в прошлом — там же, где и Джи-Ын, единственную девушку, кому он дарил эти приятные ощущения; девушку, которую Чон У мечтал оберегать всю оставшуюся жизнь. В памяти резко всплыло другое лицо — спокойное, дерзкое, пристальное. Мун-Джо. Его взгляд, изучающий, проникающий под кожу или вовсе насквозь. Голос, осторожный, но так сильно цепляющий что-то внутри и попадающий прямо в глубину души. Его крепкие, но одновременно нежные руки; сильная хватка, будто обещающая безопасность и надёжность. Его нежное и краткое «Лапуля», вызвавшее странное чувство внизу живота, которое он пытался (правда пытался!) прогнать. Чон У раздражённо выдохнул, резко перевернувшись на спину. Если продолжит думать об этом человеке, он точно не уснёт. Но желание тлело глубоко внутри. Назойливое, мучительное, слишком живое. Он резко сел, будто страх опоздать мог лишить его чего-то важного, и в следующую секунду уже дрожащими пальцами пытался вставить ключ в дверное отверстие. « Меня с самого начала непреодолимо влекло к Мун-Джо и я не мог устоять перед своими навязчивыми желаниями увидеть его хоть краем глаза. Я всегда списывал неожиданные встречи на случайность и сильно злился на это, но где-то в глубине души расцветал цветок удовольствия. Поэтому я и пошёл к нему. Тогда я решил, что мне просто не хватило сил убедить себя остаться, заставить себя закрыть глаза и забыться во сне. Но теперь я вижу всё иначе. Это было неизбежно. Судьба вписала этот исход в мои строки ещё до того, как я появился на свет. Всё должно было сложиться именно так». Чон У шагнул на кухню, и взгляд тут же зацепился за знакомую фигуру. Мун-Джо сидел за столом, небрежно облокотившись на спинку стула, покачивая в пальцах банку пива. Его лицо было отстранённым, но взгляд, хоть и опущенный, выглядел задумчивым, словно он не просто размышлял, а обдумывал, оценивал, проигрывал в голове тысячи всевозможных сюжетов. Чон У замер в дверном проёме, будто не был уверен, стоит ли ему входить. Ведь то, как он бросил его одного, стоявшего на крыше было неуважительно и грубо. Ему не стоило вести себя так грубо из-за личных противоречий и проблем в отношениях. Мун-джо не виноват. Несколько секунд он просто смотрел, потом, собравшись, медленно двинулся к кухонной раковине. Действия его были выверены, почти искусственные — открыть кран, налить воду, сделать вид, что ему действительно нужна эта вода. Но Мун-Джо не дал ему долго изображать безразличие. — Вам не спится? — негромко, лениво спросил он, прежде чем сделать ещё один глоток. Чон У, слишком погруженный в размышления, вздрогнул от неожиданности и, чтобы скрыть это действие за непринуждённым, опёрся на столешницу и развернулся к нему. — Простите, что ответил вам так резко на крыше, — выпалил он, тяжело вздохнув. В груди всё ещё кипела ярость, горечь, но ещё сильнее было желание — выговориться. Хоть кому-то. Хоть этому мужчине, который смотрел так, будто уже знал всё. — Многое навалилось за сегодня... Мун-Джо чуть склонил голову набок, задумчиво оглядывая его выражение лица, прежде чем плавно протянуть: — Не хотите поговорить за банкой пива? Он приподнял руку в лёгком приглашающем жесте, но взгляд — внимательный, цепкий — неотрывно следил за Чон У. Чон У дёрнулся слишком быстро, выдавая свою неловкость, и в следующую секунду уже опускался на стул напротив. Мун-Джо улыбнулся едва заметно, как будто этот порыв его забавлял. Он чуть развернулся, вытягивая руку к пакету, затем без лишних слов поставил перед ним холодную банку. — Пейте, — тихо бросил он, облокотившись на стол и чуть подаваясь вперёд. Чон У принял её, не сводя глаз с Мун-Джо. Мужчина смотрел спокойно, но в этой спокойной настойчивости было нечто, что заставляло сердце глухо стучать в груди. — Так что же всё-таки навалилось? — его голос звучал мягко, но с оттенком насмешки, будто он заранее знал ответ, но просто хотел услышать, как Чон У это произнесёт. — Я, кажется, расстался со своей девушкой… Слова Чон У повисли в воздухе, будто тяжелые капли дождя, и на миг воцарилась тишина, наполненная неуверенностью и болью. Он замер, ожидая хоть малейшего отклика от Мун-Джо, но тот лишь приподнял бровь, словно не веря услышанному. — Девушкой? — произнёс Мун-Джо риторически, его голос был одновременно легким и насмешливым, словно он высвечивал все скрытые противоречия в голосе Чон У. Затем, поспешно добавив, почти отстраняясь от темы: — Она, должно быть, была безумно красивой, чтобы соответствовать такому, как вы. Эти слова, полные притворной ласковости и едва заметной иронии, задели Чон У глубже, чем он хотел признаться самому себе. В его груди переполыхнуло чувство раздражения и растущей тревоги, смешиваясь с нежеланием поверить в ту боль, что заставляла его сердце биться учащенно. — Да, она красивая. Но это не имеет никакого значения… — успел прошептать он, как резкий, механический звук открывающейся банки прервал его речь. Мун-Джо, невозмутимо и с удивительной тщательностью, помог ему справиться с банкой, при этом его взгляд не отрывался ни на миг. — Почему вы продолжаете на меня смотреть и улыбаться? — наконец, с трудом, но искренне спросил Чон У, не заметив, как холодная банка уже мерцала в его руках. В ответ Мун-Джо лишь тихо произнёс: — Извините, если я вас обидел. Не могу заставить себя отвести взгляд. Вы продолжайте рассказывать. Я внимательно слушаю, лапуля. «Что же с ним не так. Жуткий...» — мелькнула в голове Чон У эта обрывочная мысль, смешанная с невыразимым трепетом. Он попытался сделать несколько глотков пива, чтобы хоть немного заглушить нарастающее чувство смущения и тревоги, но каждая капля лишь усиливала его внутреннюю неустойчивость. — Она мне изменила с моим начальником… А сегодня был мой первый рабочий день в его компании… — слова вырвались с трудом, и в этот момент тело Чон У охватила тонкая дрожь, напоминая ему, что все пережитое — не плод воображения, а горькая реальность. Кожа его рук покрылась мурашками, и Мун-Джо, казалось, невольно сосредоточил на этом свой пристальный взгляд. — Как это ужасно… — тихо возразил Мун-Джо, невольно приблизившись, так что их взгляды встретились. Его глаза вспыхнули ярким пламенем, словно он уловил нечто, недоступное для понимания Чон У. Затем, словно играя с тонкой гранью между сочувствием и хищным интересом, он спросил: — Что вы почувствовали, когда узнали об этом? В этот миг внутри Чон У вспыхнула боль — резкая, словно колющий нож, которая быстро перерастала в невыносимое отчаяние, а затем, почти незаметно, растворялась в гневе. Желание вырваться, ударить Джи-Хо, ощутить его уязвимость пробудилось так стремительно, что само бессилие в тот момент лишь усугубляло его внутреннее смятение. Но тут, едва уловимый вопрос от Мун-Джо заставил его замереть: — Конечно же боль. Почему… — недоверчиво начал он, — вы это спрашиваете? Мгновение спустя взгляд Мун-Джо потемнел, а тонкие морщинки на его лице заиграли загадочной тенью. Он вновь сделал глоток холодного напитка, вкус которого, казалось, растекался по пищеводу, усиливая неуловимое предчувствие. Мун-Джо ничего не ответил. Вместо этого на его лице медленно расплылась пугающая, но притягательная улыбка, как будто он уже знал всю правду, которую Чон У сам ещё не осмеливался принять. Спустя несколько минут, когда напряжение в комнате стало почти осязаемым, Мун-Джо разрядил тишину: — Вы выглядели так хорошо в тот момент... Ваши глаза сияли. Мне стало любопытно, от чего, — произнёс он спокойно, как будто его слова были лишь констатацией очевидного. «Почему он продолжает это делать? Это очень странно, ведь мы едва знакомы. Я вообще только его имя знаю», — мелькнула в голове Чон У горькая мысль, пока его щеки незаметно залила румянцем тревога и смущение. — Не знаю, о чем вы говорите. И к тому же я о вас ничего не знаю, чтобы рассказывать такие вещи, — резким тоном отрезал он, поставив пустую банку на стол с характерным стуком, который, казалось, должен был положить конец разговору. Как только Чон У собрался встать, чтобы окончательно разорвать эту странную связь, его внезапно остановила сильная рука, нежданно обвивавшая его худое запястье. Неожиданное прикосновение заставило его вздрогнуть и обернуться. — Уже уходите? Как насчёт того, что я вам расскажу о себе, а вы мне о себе? Когда я вас встретил, я почувствовал, что мы довольно похожи, — произнёс Мун-Джо, делая паузу, как будто в раздумье о том, насколько глубокими могут быть эти слова, и добавил, с едва заметной просьбой: — Пожалуйста? Чон У ощутил, как внутри него что-то дрогнуло, как будто он на грани между желанием убежать и неодолимым притяжением. Его мысли метались, переплетаясь с внутренним голосом, который тихо, почти робко говорил: «Это не звучало как обещание чего-то хорошего и приятного… Я хотел уйти. Мне стало не по себе». Время незаметно подступало к ночи, а алкоголь расползал по венам, превращая каждую секунду в мутное, неспокойное течение. Голова Чон У плавилась, а тело, будто подвластное неведомой силе, всё больше поддавалось расслаблению. Последней каплей стало давление в руке Мун-Джо, сжимавшей его до предела. И вот, в тот момент, когда все силы покинули его, Чон У беззвучно погрузился в темную бездну бессознательного. Мгновением позже Мун-Джо, словно проснувшись, молниеносно рванулся вперед. Его движения были такими резкими, что он ударился тазобедренной костью об стол, но, не обращая внимания на яркую вспышку боли, ловко подхватил падающее тело Чон У в крепкие объятия. Аккуратно, почти трепетно, он разместил его на своих коленях и позволил себе изучить каждую черту лица, мягко проведя ладонью по его щеке. В этот миг в его глазах вспыхнула не только нежность, но и некая холодная решимость — способность контролировать каждое малейшее движение этого раненого, уязвимого человека. — Лапуля, — прошептал он, продолжая бережно гладить щеку Чон У. — Такой упрямый… Для Мун-Джо не составило труда поднять безжизненное тело Чон У, словно оно было лишь игрушкой, молчаливо поддающийся его движениям. Он отнёс парня в его 303 комнату, едва сдерживая удивление от собственной неожиданной нежности, вспыхнувшей в каждом его движении. Каждый раз, когда его взгляд скользил по чему-то, напоминающему очертания этого парня, внутри Мун-Джо что-то тихо дрожало – неясное чувство, граничащее между жгучим азартом предстоящего убийства и чем-то куда более пугающим, похожим на симпатию. Не то чтобы Мун-Джо гордился насыщенностью своей жизни, но за все годы он так и не познал настоящей привязанности к другому человеку. Ги Хёка, которому он когда-то возлагал все свои надежды как на достойного преемника своего дела, был убит без малейшего намёка на сочувствие, даже если в его глазах тот казался чем-то особенным. Это была лишь фальшь, очередное разочарование, которое растворило его веру в лучшее. Однако этот новый парень… Появившийся спонтанно, почти незаметно, он запал в сердце Мун-Джо с первой встречи – односторонне, в тиши ночи, когда тот тайком наблюдал за ним, охваченный необъяснимым интересом. Не заметив, как время ускользнуло, Мун-Джо сидел у кровати Чон У и провёл больше часа, изучая каждую черту его лица. Мягкие линии, едва заметный изгиб губ – всё это, по его мнению, идеально сочеталось с богатым внутренним миром, который он ощущал, как пылающее, скрытое пламя. Внешняя оболочка парня казалась хрупкой, но под ней скрывался неистовый потенциал, манящий своей загадочностью. Наконец, почти шёпотом, словно пытаясь убедить самого себя, Мун-Джо произнёс: — Обещаю тебе, лапуль, я сделаю тебя лучшей версией себя. Просто доверься мне. Его голос был мягким и бархатистым, как шелест вечернего ветра, а горячее дыхание, скользнувшее по уху Чон У, обвораживало, пока уверенные пальцы легко находили пульсирующую венку на шее, неспеша надавливая, словно проверяя истинную чувствительность этой точки. Всего одно нажатие… Одно прикосновение, способное разорвать тонкую грань между жизнью и смертью, лишив возможности вернуться и переиграть момент. Одна попытка, множество исходов. Как отреагирует Чон У, если его рука вдруг схватится за горло? До чего прекрасным будет выглядеть его лицо, постепенно теряя краски жизни? Будет ли он умолять остановиться или примет неизбежное с покорностью? Мун-Джо жаждал услышать ответы на все эти мучительные вопросы. Но ещё сильнее его желание было почувствовать это на себе – ощутить каждую вибрацию, когда его уверенные пальцы, как приговор судьбы, прижимают сонную артерию, перекрывая доступ кислорода. На этот раз сомнений не осталось – его интуиция, проверенная годами, не подведёт. Выходя из комнаты, он на мгновение задержался у дверного проёма и последний раз вгляделся в безмятежное лицо Чон У. Он старался запечатлеть каждую черту, каждый тонкий отблеск невинности, чтобы, ложась спать, в своих грязных, тёмных фантазиях вновь и вновь воссоздавать этот образ, который теперь пленял его сердце.