Он взорвётся

Его глаза наливались кровью, вены надувались и темнели, по лицу шли трещины. Он улыбался, не замечая, а может, плюя на это, и издалека казался не то испачканным, не то подугленным. Оби-Ван отворачивался от такого зрелища и занимался своей работой. Энакин развлекался, смахивая с кончиков пальцев огонь, кружил голову Асоке и клонам и прятал своё искреннее за очаровательно-раздражающей улыбкой. Все знали, что он притворяется и кривит душой, все закатывали глаза, когда он так делал, но все и любили его за это и восхищались и были за него горой — они, клоны, и их Асока. Асока… Джедаи теряли этого ребёнка, это было ясно и очевидно всем, когда она возвращалась в родной тёплый Орден — сумасшедший зверёк, почти такой, каким его нашли давным-давно, с первородным восторгом и рогами наготове. Джедаи, все в плащах, все единые, расступались, когда индивидуальности вроде Скайуокера и Тано проносились меж их рядов; тогруты были жутко социальными, не могли жить, если не были интегрированы в общество, но Энакин медленно вытаскивал её из джедайского братства — ему, наверное, казалось, что он уводил её из тягучего болота. Джедаи же видели — и Оби-Ван был в их числе — что Асока стояла на краю обрыва с ревущим морем и неистовым ветром внизу, Энакин уже прыгнул, невероятным чудом уцелел и теперь звал прыгнуть Асоку, хотя ей никогда-никогда не повезло бы так, как ему. Энакин думал, что все вокруг него такие же удачливо бессмертные. Асока долго летела. Они мало говорили, мало пересекались, — Энакин его не слушал всегда, а теперь и подавно. Та же улыбка не сходила с его лица, он не был рад видеть Оби-Вана — Оби-Ван сам не был доволен собой, но умело это скрывал. Кислое лицо Энакина было трофеем, который Оби-Ван заполучил в результате своих стараний, его можно было повесить у входа в Храм, и это бы значило: «Энакин Скайуокер ущемлён в своём высокомерии». Высокомерие было у него в крови — в этом он был чертовски схож с Дуку, и Оби-Вана это волновало. Энакин не гордился положением, властью, привелегиями, — нет, пока ещё нет, — но безумно гордился самим собой. Он был горд тем, что живёт здесь и сейчас и что жизнь в его руках — опасное оружие; пока он держал это в рамках, пока был слишком горд, чтобы использовать «опасное оружие» для подчинения, порабощения, убийства беззащитных (и так далее по заготовленному для суда списку), джедаи терпели. Однако они видели в Энакине горячую страсть и страшились этого, потому что знали: страсть — бездумна. И безумна. Даже страсть к свету. Оби-Ван не любил слушать речи Энакина, потому что просто не мог вникнуть в их смысл: все его слова пышали жизнью, кипели Живой Силой, и Сила Оби-Вана отзывалась, как будто так и должно было быть. А Оби-Ван знал: не должно. Гордость лилась из Энакина лучами, клоны с Асокой купались в них и не думали, а Оби-Ван хмурился и просил его светиться глуше — мало ли кого во тьме привлечёт этот дерзкий вызов. Энакин кривился, потому что не любил слушать речи Оби-Вана — они, наверно, пышали хмурью грозы и затхлой тиной, какая набивается в нос и рот и не даёт дышать. Недоверие между ними давно царапало лица, било в спины, подобно ветру, что пробирался в тепло через нарочно оставленные щели. Они говорили мало; если кто-то был рядом, кто знал их прежде, приходилось снова лгать, задевать друг друга, колоть на грани опасного, однако для них было это не столько спектаклем, сколько… личным. В конце концов, общаться по-иному они так и не научились, искренность и правда существовали лишь на военных советах да непосредственно в деле. В деле, между тем, нападки и распри Оби-Ван забывал, забывал всё, чем клял Энакина мысленно и в лицо, с разочарованием и неприязнью, потому что там-то это было неважно. Когда Оби-Ван сам прятался в колдобинах и глотал дым с осколками, это было до смешного неважно. Энакин хватал его руку — впивался металлом в плоть накрепко — и тогда не думал, что Оби-Ван, как обычно, равнодушный притворщик, а Оби-Ван, пойманный Силой в падении, закрывал глаза на чванство Энакина и был просто рад, что не разбился. Рефлексы срабатывали быстрее, чем разум рождал мысль — Энакин давно устал бурчать оправдания и говорить, что ему это надоело, Оби-Ван устал корить его за намерение обменять жизнь за жизнь, потому что сам поступал точно так же. Он чувствовал, что выдыхается. Его глаза наливались кровью, вены надувались и темнели, по лицу шли трещины. Он улыбался, не замечая, а может, плюя на это, и издалека казался не то сумасшедшим, не то посланником преисподней. У клонов не было верований и религии, им внушали единственно верную и правильную доктрину Республики, но тем не менее они знали, что такое ад, что такое чёрт и дьявол. У джедаев была религия, но в ней некого было ругать и поминать скверным словом, разве что оборотную сторону — ситхов и их ситские мерзости, которые до того досадили джедаям в прежние времена, что даже теперь произносились с душевным отвращением. И мало было слова «неправильно», по мнению Оби-Вана, чтобы оценить его мысли, но ему казалось «неправильным» видеть в Энакине в редкие минуты эти самые мерзости, это самое что-то, порождённое больной, измученной землёй, — «неправильно» было видеть Энакина мерзким. Мороз пробирал от разницы ощущений, от дисбаланса, оттого, что у Энакина буквальные тени плескались под глазами и рвался из груди нечеловеческий клич. Клич кому? Подобным мерзостям? Оби-Ван знать не хотел и крепче затыкал уши. Нельзя ведь было сказать: «Не надо, не стоит, не пробуй, не пытайся». Во-первых, Энакин — упрямец, во-вторых, Оби-Ван сам не знал, от чего его отговаривал. Вроде бы от неверного, очевидно, вроде бы от того, что не положено, но что это на самом деле, что не положено, что происходит?.. Энакин был слишком горд, чтобы быть мерзким, он сам ненавидел ситское гадство и готов был жизнь положить за искоренение. У него были убеждения. Но всё, всё, всё — что угодно — можно было смыть страхом, огромным, всепоглощающим страхом можно было стереть с лица ухмылку, с души — любовь, с разума — установки. Хоть Энакин и плюнул бы в лицо тому, кто сказал бы, что когда-нибудь он настолько испугается. Он не ведал страха. Говорил так. А на деле всё копилось, копилось, копилось, удивление росло в испуг, испуг — в страх, страх — в ужас, с гневом мешалось, с паникой — пустой, космической, безвоздушной — и в трещинах на лице тлели искры. Оби-Ван знал, по обрывкам чуял, что у Энакина внутри сгущалось нечто взрывоопасное. На самом деле. Энакин был какой-то точкой, крохотной, едва видимой, из которой взорвётся новая вселенная. Хоть бы вселенная. Все видели это, все обращались с ним, как с миной, только не знали, кто её заложил, и лихорадочно, в жуткой спешке искали детонатор. Или хотя бы экран с обратным отсчётом. Энакин был добрым человеком, открытым, юным, ищущим. Энакин был гордым человеком, великодушным, смелым, жаждущим. Энакин был просто человеком, хмурым, сбитым, алчущим. А глаза после проигранного Салукемая и Сертора плавились — слишком горячо было внутри, глазные яблоки таяли и текли по щекам, оставляя ожоги. Волосы пеплом осыпались на плечи. Искры в трещинах разжигались. Едва ли он был человеком — неведомая раса, странная, удивительная. Большая угроза. Теперь не найти его мать, не расспросить, теперь зашли слишком далеко, теперь Энакина боялись. На него многое ставили — всю Галактику — точно верили, что он из пророчества, потому что у него внутри наверняка был звёздный реактор или что-то такое: сенсоры всегда пищали, что от него несло радиацией, а теперь, когда он разгорался от гнева, их зашкаливало. Столь же многое ему не доверяли, и он отвечал взаимностью, и Оби-Ван просто не мог к нему подступиться. Оби-Ван был последним, кого Энакин бы послушал, но первым из тех, кого можно было использовать, чтобы манипулировать им. Оби-Ван чувствовал себя мерзким и прекрасно знал, почему Энакин хотел его испепелить. Только легче не становилось; Энакин ненавидел своё отражение, потому что от постоянной безнадёги лицо безобразно темнело и стекало вниз, как воск, когда с брошюр глядело красивое и улыбающееся. Орден на него давил, Сенат гнал на войну, Оби-Ван сосчитал, что Энакин становился седым до пепла восемь раз. Последний — когда ушла Асока (разбилась о те скалы, не допрыгнув до моря, Энакин её не поймал). Видеть это чёрное скошенное лицо, где на почти неразличимых губах больше не было улыбки, было в тягость, но жар его был заразителен, по-прежнему лих, и клоны всё ещё его любили. Возможно, только этой любовью он и жил последние осадные месяцы. Трещины больше не потухали, опаляли одежду и раздувались с каждым вдохом (Оби-Ван не знал, что ему шептал Палпатин, пока джедаи готовились к смещению канцлера, но ничего хорошего, потому что Энакин больше не появлялся в Храме). Как отголоску бывшего друга, Оби-Вану нужно было поговорить с ним, не боясь подгореть, нужно было быть рядом, когда мина отсчитает последние секунды. Но долго копившаяся волна страха, гигантская, погибельная — не помог, подвёл, загубил, разрушил, уничтожил, ошиблись: не пророчество, не Избранный, не Энакин, напрасно, тщетно, больно, смерть, ситх, — смыла всё. От убеждений Оби-Вана Кеноби ничего не осталось. Он смотрел в глаза Энакину, в ало-пламенные глаза, где отмерялось пять часов, разворачивался, чтобы взойти на крейсер, шёл нетвёрдым скачущим шагом. Потому что Сила, сама перепуганная, била ему в спину, трепала плащ и вопила: «БЕГИ». Потому что было ясно, что когда он будет гнаться за Гривусом, здесь, на Корусанте, что-то случится. Оби-Ван трусливо хотел быть просто как можно дальше. Через пять часов Энакина, который сам не зная зачем приходил его провожать молча, хмурясь, шатаясь, — не будет. Потому что мины не остаются целыми, завершая свою работу. Через пять часов — Оби-Ван цеплялся за крыло истребителя, корябая ногтями, прикрывая ладонью тошноту от собственной мерзости — будет кончено. Он взорвётся.