Black Cherry Cake

Я знал Тилла со своих семнадцати лет. Я знал, что он не любит сладкое, пьёт только чёрный кофе после еды, всегда носит свободную одежду и отлично играет на гитаре. Он, в свою очередь, знал, что я питаю слабость к шоколадному торту и горячим напиткам, всегда первым замечаю красный цвет и трачу уйму времени на написание анализов прочитанных книг. К несчастью, его чаша весов обнулилась, когда всё закончилось, и ночь, полная звёзд, превратилась в сон, который помнил только я, оставив меня одного в квартире. Возвращение к нормальной жизни было настолько скучным, что тосковать по нему было неизбежно. Кружки, из которых он пил, и гитара, на которой он играл, всё ещё были на своих местах, но вмятина на кровати с той ночи давно сгладилась от постоянного использования. Когда прошёл месяц и я решил сменить постельное бельё, оказалось, что он не оставил даже ни одного волоска. Разбирая одежду, я вспомнил один наш разговор. Он как-то спросил, зачем я всегда ношу столько слоёв одежды, а я тогда так и не смог ответить. На самом деле, мне было куда интереснее, как он сам мог придти ко мне в одной только футболке против колючего осеннего ветра. Позже я постоянно заходил в магазин в поисках мятных конфет, стеклянных бусин и акварельных красок. Я боялся, что если пройдёт слишком много времени, я забуду цвет его глаз. Жаль, что в тот день я не сделал ни одной фотографии, хотя, думаю, даже если бы и сделал, демон всё равно заставил бы меня их удалить. Так продолжалось до тех пор, пока Суа не порекомендовала мне одно кафе. Вряд ли она имела в виду это, но именно там я понял, что, смешав сироп из медовой дыни с каплей блю кюрасао, могу воссоздать ту самую знакомую мозаичную зелень. После этого я стал бывать там каждую неделю — даже чаще, чем сама Суа. Усевшись у веерообразного окна в стиле Сёва, я заказывал ту самую содовую с медовой дыней — иногда с шариком мороженого, а иногда просто с вишенкой. Под тусклыми стеклянными лампами я читал в сонной, тёплой дрёме, словно вернулся в ту ночь с пот-о-фё. Но когда у дверей звенели ветряные колокольчики и врывался холодный воздух, я понимал, что теперь уже зима. Когда пришёл декабрь, я понял, что больше не могу ждать. Если честно, мне никогда не было свойственно ожидание. Охота и зарабатывание на жизнь требовали терпения, но только при условии, что оно принесёт результат, а я не мог представить себе ни единой пользы от того, чтобы просто сидеть в этом городе без него. Конечно, я не собирался идти против предупреждений ангелов... Это просто одна встреча, всего одна, —уверен, всё будет в порядке Мне удалось обойти Хёну и обратиться за помощью прямо к Айзеку и Дьюи. По сравнению с Хёной, с ними порой было легче договориться, да и даже если бы Хёна узнала, это бы ничего не изменило, — я ведь не собирался делать ничего экстремального и всегда бы нашёл способ её убедить. Я впервые что-то узнал на Сочельник. В этой школе ученики сами устраивали танцы. Мизи купила себе новое платье из струящегося атласа — голубой свет играл на её чёрной юбке, — а Суа выбрала подходящее по стилю белое. Я подарил им ожерелья из розового кварца и лунного камня в качестве раннего новогоднего подарка и сказал, что у меня ещё есть работа, и мне жаль, что не смогу пойти с ними. Суа долго смотрела на меня, но в итоге ничего не сказала. Я не знал, устраивает ли танцы школа Тилла, но с Ураком, скорее всего, Тиллу придётся петь на любом подобном мероприятии. Служба безопасности там была хуже некуда — я взял такси прямо от вокзала, и никто даже не попросил предъявить удостоверение личности. В зеркале заднего вида я видел своё отражение: щёки были такие раскрасневшиеся, что я вряд ли мог считать себя прилично выглядящим. Моим пунктом назначения был роскошный отель, где мне повезло — я наткнулся на только что нанятого официанта и без труда занял его место. Я бродил среди каблуков, кубиков льда и лимонных корок, искав его так же, как он тогда искал меня. Наконец, в углу лаунжа я заметил его, свернувшегося в комок. Он был заметно младше, чем тот, кого я знал, но всё таким же тонким и острым — словно бабочка-экспонат, отлитая из металла. Я перевернул его бессознательное тело, и зелёно-серые волосы, приподнятые глаза и обветренные губы снова вернулись в мой мир. При свете потолочных ламп было трудно различить точный оттенок его кожи, но я мог догадаться, что она тёмно-синяя от побоев. Единственное нетронутое место пряталось под расстёгнутым воротом, и я проследил пальцем, как сходятся его кости и прикреплённая к ним тонкая прочная кожа. Верно, сейчас ещё ничего не случилось. Я положил на это место ладони и надавил. Его дыхание участилось, стало рваным, но он не проснулся. И только когда его лицо исказилось от боли, я наконец отнял руки. Ничего особенного — просто канун Рождества. Вскоре после этого он вернулся в школу, и я убедился, что он действительно не боится холода. Даже зимой он носил только рубашку и оставался в музыкальном классе до тех пор, пока охранник не стучал в дверь. Когда он играл, я сидел в пустом кабинете рядом; когда он ел, я прятался за ближайшим деревом. Три дня в неделю он обедал в столовой — обычно это была просто тарелка риса с овощами и стакан либо холодного кофе, либо ледяной воды. В остальные два дня он был занят редактированием текстов. Я наблюдал, как он сидит один на крыше, рядом с кучей исписанных листов, наполовину съеденным томатным сэндвичем и пустой коробочкой из-под молока. Когда поднимался ветер, его белая одежда и волосы мягко колыхались. Тилл всегда был одиночкой, а его отношения с окружающими оставались скорее нейтральными, — ни хорошими, ни плохими. Кто-то однажды пригласил его в караоке — тогда он вежливо отказался. Преподаватель теории музыки отзывался о нём с похвалой, а классный руководитель просто предупреждал его, чтобы он не ввязывался в драки, даже если хулиганы будут его провоцировать. Когда никто не играл в футбол на улице, Тилл садился на траву. Я догадывался, что он действительно любит растения: его альбом был полон набросков роз и амариллисов, но эти хрупкие существа он не мог унести с собой домой, поэтому всё, что ему оставалось — просто гладить их мягкие лепестки. Когда я увидел это, во мне вспыхнула ревность, и я вдруг понял: скорее всего, мы чувствуем одно и то же. Теперь я знал, что он играет не только на гитаре, но и на фортепиано и скрипке. Когда в школу приехал оркестр, ему предложили попробовать арфу, и его глаза засверкали ярче, чем хрустальная люстра. В тот вечер я выпил стакан крепкого сидра сверх привычного. Позже я снял комнату рядом с его школой. Дёшево, но почти бесполезно, ведь уже приближались экзамены. Я вернулся туда во время зимних каникул, особо ни на что не надеясь, но обнаружил, что Тилл всё же иногда приходит в школу, пусть и реже. Видимо, школа была одним из немногих мест, где он чувствовал себя в безопасности. Жить рядом с его домом было невозможно — этот район принадлежал Ураку. С учётом того, насколько он был подозрителен, если бы я появился у него на виду, мою подноготную немедленно изучили бы под микроскопом. Так что ради нашей будущей встречи мне оставалось только терпеть. Иногда, впрочем, мне всё же удавалось пробраться через окно в подвал. Эти случаи были редкими — повсюду сновали люди, да и замки здесь на каждом шагу. Нужно было выбрать день, когда хозяин дома и все его подчинённые отсутствуют, а затем прикинуться почтальоном или одним из тех ребят, что разносят благодарственные письма от церкви, — только так можно было попасть внутрь. К счастью, жильцы этого дома не были особенно близки друг с другом, так что если действовать осторожно, проблем не возникало. Комната Тилла находилась в конце коридора — спальня, заваленная картинами и нотами. Но бо́льшую часть ночей он проводил в подвале — специальной комнате одиночного заключения этого особняка, в которую никто не хотел заходить. Что ж, мне это было только на руку. Полосы ткани сковывали его так, чтобы, скорее всего, не оставить следов, — глаза и рот были закрыты. Теперь я жалел, что тогда с ним так обошёлся, — наверное, это пробудило неприятные воспоминания. В знак извинения я снял все его путы, кроме тех, что закрывали глаза. В эти предутренние часы, после того как он так яростно сопротивлялся, у него уже не осталось сил даже на гнев, когда я его разбудил. — Кто ты? — вот и всё, что он спросил. Я не ответил — даже в самом конце. Позже я начал собирать обломки гитар, с которыми он выступал. Тилл был ещё не особенно известным и должен был избегать лишнего внимания, когда играл в барах, так что достать их было довольно просто. Через несколько лет мне бы пришлось бороться за них с другими людьми— и это было единственным преимуществом этого времени. Впрочем, когда все музыкальные инструменты и записи заняли целую стену, Суа поклялась больше никогда не заходить в мой дом. Я привык к такой жизни — молчаливому наблюдению, максимум — подбрасывал пару лимонных конфет в его сумку, пока Хёна не сменила моё имя в контактах на «Девочка-улитка». На выпускной вечеринке Мизи напилась водки с клюквенным соком и, навзрыд рыдая, начала яростно хлопать меня по плечу. — Теперь вы наконец-то сможете встретиться. Мне было слишком стыдно признаться, что этим утром я уже пил горячий шоколад у него дома. Суа не выдала меня, но подошла с подносом и с грохотом поставила передо мной стакан абсента. Я послушно поднял за них стакан в тосте, потом захлебнулся от горького вкуса и прослезился. Она расхохоталась. В этом году Тиллу пришлось снимать комнату за пределами кампуса из-за ремонта в общежитии. Там было сыро, тесно и темно, так что ему наконец пришлось научиться сортировать свои бумажные записи, складывая их в стопки на столе. Но он всё равно забывал закрывать окна, и, хотя я знал, что не должен оставлять следов, тогда мне пришлось сделать это за него. Он всё ещё плохо спал, всё время ворочался, часто просыпался среди ночи, включал свет и начинал рисовать или писать. Иногда даже пытался немного поиграть на гитаре. Сквозь трещины в стекле доносились глухие звуки музыки, а я стоял вне поля его зрения, под уличным фонарём, и пил горячее молоко из круглосуточного магазина. Я решил представиться ему на следующий день. Дождавшись его на дороге, по которой он возвращался из музыкальной школы, я позвал его по имени сзади. Он вздрогнул, взъерошился, как испуганный кот, а потом обернулся с недоверием. — Привет, — сказал я. — В общем... я твой поклонник. Его рот остался приоткрытым, и внутри виднелась розоватая полоска. Я понимал, что в это трудно поверить, и только собрался предъявить доказательства... — Я тебя знаю, — сказал он. — Ты ведь тот, кто всё время приходит на мои выступления в барах? Теперь уже я не мог вымолвить ни слова. Потому что Тилл уже видел меня. В первый год я съел столько мятных конфет и выпил столько газировки со вкусом дыни, что из обёрток можно было бы сложить гору. Во второй — собирал фантики от конфет бирюзового цвета и наблюдал, как он идёт в школу, будто по выложенной ими тропинке. А на третий год я уже ничего не делал специально. Всё ближе подбираясь к дню нашей встречи, я мог спать спокойно, просто представляя себе, как она пройдёт. Но сколько бы раз я ни прокручивал этот момент в голове, я ни разу не представлял, что всё будет вот так. — ...Да, — мне наконец удалось выдавить. — Мне всегда нравились твои песни. — О, спасибо, — немного смутившись, Тилл подошёл ближе. — Ты хочешь автограф... эй? Что за фигня? Я впервые за долгое время обнял это хрупкое, словно бабочка, тело. Он пошатнулся и по инерции попытался меня ударить, но я перехватил его кулак. — Серьёзно, — пожаловался я громче, чем когда-либо, — я так долго тебя ждал.