Этюдник

      Нос леденеет в секунду — Арсений звучно захлопывает дверь. За ней, суровой и седой, свистит ветер: в горах он обладает особой дикой силой. Хорошо, что стены общежития достаточно толсты, чтобы его не пропускать.       В тишине позвякивают замки, которые крутит Арсений, скрипом тоненько воет люстра— одна на весь коридор. Инженер здесь, конечно, каждый второй, но лампочки в остальных, подобных ей, еще советского образца, сейчас такие уже не найти. Ну и ничего, света от люстры вполне хватает, чтобы разглядеть номер комнаты и завядшие цветы в горшках — единственное, на что здесь можно натолкнуться.       Под мягкой подошвой тапочек привычно ворчат половицы. Арсений бредет на кухню, где на квадратном столе в одиночестве томится серая кружка. Из нее торчит хвостик пакетика — уже успел высохнуть и оставить свои следы. Арсений ставит чайник, закидывает в кружку новый пакетик и отходит к окну. Сторонний наблюдатель бы сказал, что не происходит ничего не обычного, но если приглядеться, все равно можно увидеть признаки легкого волнения. Арсений теребит печатку на безымянном пальце, то и дело хмурится, вглядываясь в плотную завесу темноты, покачивается — почти незаметно — с пятки на носок. Будто ищет что-то — или ждет.       Чайник заливается соловьем, Арсений, шебурша тапками, спешит к плите. Тоже старой, его ровеснице, возможно. Весь корпус общежития примерно такого возраста, если не старше — он сюда подходит как влитой. Сахар, возможно тоже доисторических времен, совсем не рассыпчатый, ложкой его приходится отколупывать и потом размельчать в чашке, чтобы он не лежал на дне утонувшим камнем. Арсений с завидной дотошностью этим занимается, стуча ложкой о керамические стенки.       — Тёма дошел, — бросает он в пустоту, когда слышит в коридоре глухие шаги.       Вскоре они становятся громче, их создатель оказывается на кухне, а на столе серая кружка больше не одинока — к ней добавляется точно такая же, только с отколотым кусочком. Им начальство всем такие дарило несколько лет назад, вот местный буфет и выглядит складом керамозавода.       — А ты?       Арсений медленно поворачивает голову на устроившегося рядом Антона в дурацком свитере с оленями. Медленно моргает, обдумывая вопрос.       — Замерз.       — Сейчас тепло?       Арсений кивает.       С сахаром он в этот раз переборщил — тут уж как повезет отломить. Но продукты растрачивать нельзя, к ним провизия только через две недели приедет, праздники же. Так что он пьет, пусть и морщится от приторного вкуса, слушая приятный голос Антона, как радио:       — Сегодня вообще мороз, неожиданно, правда?.. Я, пока в город ездил, отвык совсем, пригрелся в низах, тут по-другому… И снега там нету вообще, думаю, неужели точно зима? А мне на рынке говорят, мол, точно… зуб у этого торговца еще блестящий, на солнце так сверкает, думал, ослепну. Но если я от сварки за столько лет зрение не потерял, то тут-то что уж… Кошку встретил, ласковую, думал, к нам привезу, пусть обживается. Только руки к ней — она шипеть на меня давай, огрызаться… И бабка вдруг подскочила…       Слушает Арсений вполуха, даже не стараясь вникать. Антон говорит просто потому, что ему так нравится и хочется; Арсений слушает, чтобы заполнить гнетущую тишину и создать иллюзию того, что вокруг их обсерватории и рабочей территории, где находится общежитие, существует мир и другие люди. Хотя для него сейчас даже те, кто разъехались на новогодние праздники, перестали существовать.       Кажется, за все время работы тут — с момента окончания аспирантуры — Арсений вниз спускался раз… да по пальцам пересчитать можно. Не тянуло его к людям, а в этом крошечном мирке в конце длинного и непригодного для туристов ущелья было очень приятно прятаться от реальности. И большинство работников были такими же отстраненными от всего житейского. Арсений иногда ловил себя на мысли, что единственное, в чем есть смысл — небо. Точнее, космос, вселенная — это огромное, непознаваемое нечто, не имеющее ни конца, ни края.       За исследованием небесных тел, вырисовыванием физических формул, научными статьями проходили часы, дни, годы — кажется, уже можно считать в десятилетиях.       Арсения знали как увлеченного своим делом астрофизика, который в этой обсерватории старожил, работающий ради идеи, а не мизерных пособий, на которые в нормальном городе не прожить. Не его вина, что наука не финансируется, особенно требующая определенного уровня оборудования и не приносящая соизмеримых результатов. Здесь действительно собрались идейники, и только благодаря им обсерватория продолжает жить.       Антон один из тех, кто не просто контактирует с внешним миром, но и делает это регулярно: он доставщик провизии, техники — сегодня, вот, людей, разъежавшихся по домам. Поэтому с ним они пересекаются разве что в собственные выходные — либо вечерами, если время смен позволяет. Но после каждой из встречи Арсений засыпает с улыбкой на губах и замечательным спокойствием на душе.       — Вез Поза, он сказал, что думает уходить. Семья у него там, деньги только высылает, какие есть, и здоровье портит. Вот так и говорит.       — Я этого ждал, — без выражения произносит Арсений и встречается с расстроенным Антоновым взглядом.       — А ты? — снова спрашивает Антон.       — А куда я денусь? У меня дом здесь, вы все, — он чертит ладонью в воздухе окружность, — семья. Мне никуда не надо.       Антон задумчиво кивает, отпивает чай и почему-то замолкает.       — Это откуда?       — Свитер? Оттуда же, с рынка.       — Забавный. Тебе идет.       «Уродливый, — думает, но, конечно, не говорит Арсений, — но действительно идет».       — Получается, мы Новый год вдвоем встречать будем.       — А Тёма как же?       — А Тёма на смене до утра, а там я его в город везу. Ты отважный, конечно, вахту четыре дня подряд нести.       — Не верю, что тебе не с кем Новый год встречать. Как же друзья, семья, девушка в конце концов…       — Да какая девушка, Арс! — отмахивается Антон. — Не, друзья-семья есть, но я как-то… не хочу. Здесь хочу.       — Со мной.       — С тобой.       Арсений улыбается тонко, невидимо, как умеет, в чашку, чувствует на себе пронзительный Антонов взгляд. Они ничего не обговаривали, но изначально интуитивно было понятно, к чему все идет и какой характер обретает. Начиная с того, что Антон вычислил Арсеньевы любимые конфеты и возил их из города, подкладывая потом на тумбочку у кровати, заканчивая вот этим устойчивым «с тобой».       У них не могло сложиться иначе: Антон, как приехал на базу, так Арсения и выбрал. А уж у Арсения не было ни единого шанса против душевных посиделок на крошечной кухне и вечной «Маски» у кровати. Антон был одним из немногих, кто понимал — и с любопытством принимал — Арсеньев образ жизни.       И, судя по всему, был готов составить компанию.       — Чтобы не так уныло было, я тебе тоже свитер привез. Забавный.       — Боже… — смеется Арсений, чувствуя как его предплечья касается чужая ладонь.       Он поднимает глаза на светящегося теплотой Антона, качает головой: потому что знает, как ужасно на нем будет сидеть свитер. Хотя будто бы и плевать, все равно никто, кроме Антона не увидит…       — Тогда надо будет елку поставить, — произносит и чувствует, как ладонь сжимается на руке чуть сильнее.       Где-то в коридоре согласно мигает одинокая лампочка.