Этюдник

      — Кстати, знаешь, ты мне ведь нравился тогда… пиздец как.       — Ого, прикол, ты мне тоже!       Антон пьяно усмехается: все его движения грубее обычного, голос ниже и тяжелее. Он качает головой, будто размахивает грот-мачтой; всегда несуразный, громадный — Арсений его таковым в одиннадцатом классе и запомнил. Запомнил — и полюбил. Только вот годы идут, они стареют — уже не взрослеют, — а что-то остается таким же: глубокие Арсеньевы чувства да тугодумство Антона, который, кажется, только через несколько секунд понимает смысл сказанного.       — Это получается… получается, мы могли?..       Арсений губы поджимает и кивает под стремительно наливающимся болью взглядом. В груди больно тянет, комната наполняется шумом — есть только огромные глаза напротив.       Резко Антон хватает его за запястье, Арсений дергается, шипя:       — Отпусти, дурак, увидят!       Антон отпускает — кисть чуть влажная, ноет от сильного хвата — и со стоном падает головой в локти:       — Блять…

***

      Осознание накатывает снежным шаром утром: Арсений бездумно глядит в потолок и тянет повыше одеяло, чтобы согреть, видимо, захворавшее сердце — безуспешно. Оно не стучит даже, так, дергается скомкано, еле подавая признаки жизни. Жизни, которой можно было бы позавидовать, но которая уже для самого Арсения стала невыносимой: потому что без Антона.       Они были знакомы сколько Арсений себя помнит: жили рядом, учились вместе с первого класса, даром, что за одной скамьей не сидели — до десятого класса. Тогда что-то перемкнуло в голове у обоих: Антон, казалось, поумнел, посерьезнел, вырос, а у Арсения, наоборот, начался припозднившийся подростковый бунт. В ход пошли кривые стрижки, эксперименты, первая и единственная татуировка на щиколотке… И как-то они с Антоном на этом уровне сбалансировались — да так, что не разлей вода были до выпускного.       Чувства свои Арсений облек во что-то конкретное только к середине одиннадцатого класса. До этого влечение к Антону, восхищение, громадный фонарь, зажигающийся от одного чужого присутствия, казались чем-то разумным: они ведь друзья. Настоящие друзья. Арсений даже ревность к Нинке смог оправдать, но все его иллюзии рухнули в момент, когда на новогодней дискотеке — их последней в этих стенах — Антон светился настолько счастливо, что его хотелось расцеловать. Желание это потом никуда не делось, но ни разу так и не осуществилось.       Арсений не мог допустить, чтобы их дружба — настоящая дружба! — раскрошилась таким образом. Так он свою влюбленность в сердце и проносил, млея от чужого внимания и тактильности, после ненавидя себя ночами за то, что во все эти невинные касания и слова вкладывает подтекст.       Тогда хотелось верить, что это пройдет со временем, но — спойлер — не прошло. Напротив, только усугублялось из-за того, что после выпуска их встречи начали стремительно сокращаться, а потом и вовсе дошли до раза в пять лет: когда собирались одноклассники. Да и то не угадаешь: у всех уже взрослые дела, семья, работа — так просто не выбраться.       Со страхом в груди, морозившим ребра, Арсений вчера спрашивал о жене или хотя бы девушке. После чужого отрицательного ответа с высоты всего Арсеньева роста пролетел камень, вдребезги разбившийся где-то у пят. Наступило молчание — важное, во время которого мелкими молниями искрили мысли.       Арсений решился первым, не надеясь ни на что. Просто момент показался удачным, чтобы выплеснуть хоть часть чувств, от которых он за двадцать пять лет так устал.       А Антон… А Антон сказал, что Арсений ему тоже нравился. Тогда.       Грудь пронзает чем-то острым, шея горит в невидимом душащем захвате. Арсений тщетно глотает ртом воздух, колотя кулаком по одеялу.       — Сука! Сука-сука-сука!       Внутри него сейчас плачет навзрыд тот восемнадцатилетний парень, чье сердце так и осталось криво-косо сросшимся куском мяса, которому так и не дали любви.       Они вдвоем упустили столько шансов, столько возможностей построить свое счастливое будущее! Ах, вот если бы Арсений тогда был чуточку смелее…       Рука нашаривает телефон в складках одеяла, вводит в мессенджере давно заученный наизусть номер — благо, Антон его с тех времен не менял. На Арсения глядит пустой диалог, аватарка с каким-то нелепым котом, всратый стикер с лупоглазой уткой, которым можно поприветствовать собеседника. Открывается клавиатура, а у Арсения внутри мигом пустеет.       Надо ли Антону писать? Может, как он вчера выразился, это «прикол» такой? Может, его чувства и правда остались в прошлом, в «тогда», а Арсений просто придурок, как дед, пытающийся вернуть молодость? Пальцы от всех этих мыслей холодеют, но Арсений диалог упрямо не закрывает: чтобы не потерять, нужно хоть что-нибудь отправить.       Курсор многозначительно глядит на Арсения от его пытливого, въедливого взора никуда не деться. Хочется уже просто от всего этого нервяка отделаться и вернуться в привычное состояние, где страдания скрываются тщательно прежде всего от самого себя и выливаются наружу пару раз в году.       Но только дураку было бы не ясно, что вчерашний вечер изменил все к чертовой бабушке, всю его жизнь с восемнадцати лет. Арсений не дурак, вот и не может себя пересилить и выйти из диалога.       Внезапно под чужим, почему-то «ореховым» ником разгорается надпись «в сети». Арсений дергается, но глаз оторвать не может от экрана, одновременно и желая больше всего на свете с Антоном поговорить, и выкинуть телефон сейчас же вместе с симкой в окно, чтоб его там раздавил мусоровоз. Но пока Арсений мечется между двумя крайностями, Антон заканчивает писать, и на месте пучеглазой утки возникает:       «Пиздец, Арс, я спать не мог, только о тебе все думал»       Ни щебет птиц за окном, ни надоедливое пиликанье мусоровозов, ни скрежет у соседей сверху Арсений больше не слышит. Он должен быть счастлив. Ведь ждал этого момента двадцать пять лет — в два раза больше, чем мог бы в Азкабане, — но почему-то вместо наводняющей радости он чувствует… ничего.       Гребаное ничего.       Ни-че-го-шень-ки.       Наверное, это шок, потому что Арсений расстроиться от такой новости не смог бы — это точно признак либо сна, либо сумасшествия. Но все равно, чтобы понять, чтобы до конца осознать, нужно время и присутствие Антона рядом.       «Приезжай», — пишет Арсений.       «Буду через полчаса», — мгновенно отвечает Антон.       Одновременно они выходят из сети, а на губах расползается робкая улыбка. Стук сердца набирает обороты, но тахикардию по такой причине он приветствует, глаза непроизвольно мокнут, а в груди разгораются теплом солнечные зайчики.       Это что, получается, и не прикол вовсе?..