«Мухой, не зная покоя, на уме все вертится этот образ, то всплывая перед глазами, то вновь растворяясь, стоит мне отвести взгляд на подрагивающий язычок свечи. Он пляшет свой одинокий танец, распугивая темноту комнаты, а Ты где-то в ней, в глубине — протягиваешь ко мне руки, смеешься серебристыми переливами и все время куда-то убегаешь. Часто думаю, что Ты обитаешь под куполами соборов, в стройных фигурах колоколен — Твой смех слышится мне, помешанному, в игривом перезвоне, — в чарующем многоголосии певчих. Я слышу Тебя неизменно. Я чувствую Тебя, ощущаю всем своим существом, словно до того, чтобы, наконец, коснуться Тебя, мне не хватает лишь одного движения — или капли нахальства. Как можно коснуться Солнца, самой жизни? Как можно коснуться Звезды? Человек не способен на такое, его одно это краткое касание убьет, расщепит на миллиарды частиц, сожжет, уничтожит. Я обычный человек, именно поэтому никогда не позволю этому порыву завладеть мною. Но поверь, уже просто знать о Твоем существовании, наблюдать его, любить — это большее, чем возможно мечтать.
Свеча медленно догорает; по ее белому стану стекают слезы воска — так плачет юная невеста, стоя пред алтарем с нелюбимым женихом. Она сгорит, как эта свеча, уже через несколько лет, превратившись в оплавленный, некрасивый огрызок. Тебе не страшна такая судьба. И дело даже не в том, что никто и никогда не сможет хотя бы примоститься у лестницы, на вершине которой Ты стоишь; Ты неземной во всем своем существе, Ты есть Мир, Ты есть Жизнь, Свобода, Чувство — и Смерть. Разве можно сломать Тебе шею? Силой поставить на колени, окольцевать, как грубый ученый какую-нибудь приглянувшуюся птаху? Ты величав, и я падаю перед Тобою ниц, благоговея.
Я верую в тебя, как в Бога. Ищу глазами образ, перед ним — лампадка. Она освещает хрупкие черты Христа, внимательный взгляд его красивых глаз, преисполненный в понимании и всепрощении лик. Мне кажется, он светится сам по себе. Или это Ты — проводишь рукой рядом, и с Твоих одежд сыпятся играющие снежинки, что сейчас, злясь и бушуя, вертят пируэты за окном. Ветер воет… Возвещает о Твоем приходе. Ну же! Явись ко мне, Милый! Дай хоть раз еще на тебя взглянуть, чтобы сердце зашлось в неисправном ритме, а язык распух, ослабленный, не имея сил произнести ни одного слова. Знай, что, даже когда я молчу, я молюсь Тебе. О Тебе. За Тебя.
Я положил свою жизнь на служение Тебе. Нет ничего важнее и выше этого: моя голова пуста от сомнений и наполнена лишь любовью к Тебе. Хотя мое чувство намного, намного больше, объемнее, глубже любви земной. Та осталась далеко позади мертвенными куклами в уродливых масках и с неживым, разукрашенным лицом. Моя любовь к Тебе истинна. Правдива. Это любовь Небесная: ты либо принимаешь ее в себя без остатка, либо душа навеки превращается в иссохший изюм, неспособная на исключительное чувство. Я счастлив любить Тебя; иначе в мой жизни не было бы смысла — а нет людей несчастнее, чем те, которые не знают зачем живут. Я живу ради Тебя и для Тебя. И пусть я не знаю Тебя в полной мере, впереди еще многие лета, которые я клянусь посвятить Тебе.
Твой, А.
Петербург, 14.01.190Х г.»