Этюдник

      «Ну давай, помогай мне, место силы», — думает Арсений, вглядываясь в покрытые сумерками горы. Он ведь за этим сюда и приехал, в надежде на то, что Алтай его вылечит, успокоит и на всякий случай поцелует в лобик.        Только почему-то выходит все ровно наоборот.        В мыслях плещутся неприятные слова команды, пронизанные насквозь сомнением. Как в чашке с чаем — Арсений смотрит в нее, чуть отпивает горячего травяного, морщится и выплескивает все на землю. Горько. От чая или от ситуации?       Антон бы сейчас пошутил про «вам чай с сахаром или моими слезами?» Арсений бы обязательно посмеялся.        Внезапный порыв ветра пробегается по плечам, становится зябко и Арсений накидывает сползший плед. Совсем рядом шумит река, громадные птицы, раскинув крылья, парят под облаками, зеленые склоны словно обнимают своей мягкостью — этот умиротворенный пейзаж должен расслаблять, но на деле голоса в голове кричат все громче.        Неужели, он был не прав? Если действительно заигрался и гонит себя в могилу?       «Ты не сможешь!»              «Даже не мечтай о марафоне».       «Это невозможно!»       «Переигрываем сценарий, Арс не побежит».       «Полный дурак!»       Невыносимый хор. Он давит и давит, хватает Арсения за щеки и кричит прямо в лицо. От него никуда не деться.        Он зажмуривается до боли. Перед глазами в полной темноте возникает образ врача. Она смотрит строго и устало, повторяет в тысячный раз, приводит аргументы и произносит, наконец, страшное:       «Я не могу обещать, что у вас не будет проблем с ходьбой, если вы меня не послушаете. Бегать, само собой, больше никогда не сможете…»              А что если… правда?       Его пробивает дрожью от осознания, что это все уже давно не шутки. Он ведь может стать инвалидом. Навсегда.        Такого Арсений себе никогда не простит.        На одной чаше весов разум. Слова врача, друзей, съемочной команды и собственные опасения.        На другой — болезненное «хочу».        Компромисса не существует.        Следующий выдох выходит сбитым, сиплым. Арсений подтягивает ноги ближе, обнимает себя и утыкается лбом в многострадальные коленки. Плед свешивается вниз — Арсений теперь будто в домике.        Он взрослый мужик, образованный, вроде умный. Пора бы голову включить и оценить здраво все это дерьмо, конечно же приняв решение никакой марафон не бежать.        Естественно. Так на его месте поступил бы любой.        Арсений ненавидит себя за то, что не хочет выбирать то, что правильно. Он сам себя предаст, если откажется от марафона, если упустит эту возможность, потому что она может больше и не представиться. Да даже если через год — это же будет совсем другой марафон, он придет туда другим человеком, это будет не то.        Не то.        Хочется крикнуть: «Понимаете?!»       Арсений знает, что его никто не поймет.        Глаза щиплет. Он еще сильнее укрывается пледом, чтобы было темно и тепло. Чтобы быть наедине с собой.        Арсений думает, хорошо, что мама всегда позволяла выплакаться, сколько бы лет ему ни было, как бы сурово не сдвигал брови отец. Думает, хорошо, что отец его сейчас не видит — обозвал бы тряпкой и слабаком. Что такого в том, чтобы пробежать сорок два километра? Даже с опасной травмой? Арсений подготовленный, Арсений тренированный, Арсений терпеливый — сцепил зубы и вперед, от боли не убудет, зато характер закалит.        Проговаривая это все в голове, ему очевидно, что звучит нездорово. Но в этом весь он, вся его суть. Арсений давно смирился с тем, что он покарябанный, покоцанный, кривой и косой внутри — а будто бы кто-то нет. Ему собственная неидеальность не мешает; он настолько с ней сросся, что уже не выходит разобрать, кто говорит в его голове: отец или он сам.        Ну и пусть.        Для него нет ничего невозможного — и все, кто в него не верил, выкусят, когда поймут свою ошибку. Арсений докажет всем, что он не инвалид, что его «хочу» — имеет такой же вес, как и любое чужое.        Злая обида на команду, на свое колено, на весь мир вокруг выжигает изнутри. По носу стекает что-то горячее — когда Арсений пробует вдохнуть, рождается всхлип.        — Пошли они все нахуй, — шепчет Арсений в темноту, сжимаясь в комок еще сильнее.        В него никто не верит, значит, ему не доверяют. Не считают за дееспособного, в принципе не считаются ни с мнением, ни с поступками. Они все ополчились против него одного, и Арсений на этом фоне просто растворяется. Перестает существовать как личность. Ему надо пробежать этот марафон во что бы то ни стало, чтобы заслужить быть человеком.       Если так — а оно все так, без сомнений, — то он пробежит. Дойдет. Доползет. Отрубит ногу в лесу и допрыгает на здоровой — без разницы.        Рядом пиликает телефон. Арсений цепляет его пальцами, смотрит на экран — голосовое от Антона. Несколько мгновений он колеблется, стоит ли нарушать уединение на крыше минивэна, и все же включает сообщение.        — Ну че вы, как там? Как нога твоя, не перегружаешь? Сегодня на работе пиздец, еле на обед вырвался, а вечером не позвонить же, ты дрыхнуть будешь, как сурок…       Слушая родной голос, Арсений физически чувствует, как его отпускает. Как становится легче дышать, как теплеет воздух, как высыхают глаза, как внутри разгорается светом маленькое солнце. Антон рассказывает, как прошел день, много смеется, параллельно с этим что-то жует, и от этого просто очень хорошо.        — И это, Арс, что хотел сказать, — под конец Антон переходит на серьезный тон, — я всегда буду за тебя, помни, пожалуйста. У тебя совершенно дурья башка, но я тебя люблю, и это не поддается никаким сомнениям. Понял? А то знаю я тебя, загонишься щас, а обнять некому…       Антон еще что-то ворчит и голосовое прерывается. Ниже висит сообщением «У нас контакты, я погнал, целую» со стикером кота. Арсений улыбается одними губами, потому что к груди снова подкатывает ком. Он невозможно скучает.               Нет, больше. Он тоскует.        Фантомное ощущение теплых объятий со спины отзывается в сердце тянущей болью. Он так сильно хочет к Антону. Чтобы дурацкие голоса наконец смолкли, чтобы вина не грызла за то, что он вновь идет против всех, чтобы внутри все успокоилось и осталась только безграничная любовь и обожание к человеку, без которого бы просто не вывез. Тыкался бы слепым котенком во все углы, мечтая выбраться из коробки и при этом не умереть. Расстояние в четыре тысячи километров давит штангой на плечи. Так много. Так далеко. Не-вы-но-си-мо.        И как он только раньше без Антона справлялся?       Рука уже тянется, чтобы ответить что-то влюбленное и сопливое (Арсений сейчас в раздрае, ему можно), но останавливается в последний момент.        Антон любит его безусловно, но весь этот мрак его не касается.        Это личная война Арсения, в которой он обязан победить.        Только тогда все станет хорошо.