Временщик и бездна

      Что-то долгие годы искало её. Вонь гниющих водорослей, тяжёлые хрипы волн бьющихся о берег, холод прибрежных скал и блеск океанита. Хотя она никогда не знала моря лично.       Но сейчас, сейчас эти чувства гнались за ней безотрывно. Являлись вспышками галлюцинаций в том состоянии, когда сознание ещё плавает на грани сна, горячечным бредом подкрадывались в минуты болезни. Солью и тиной отдавались в подаваемой к больничной кровати воде.       Она умела читать знаки.       Она знала что в мире есть вещи которые нельзя объяснить, вещи столь ужасающие в своей противоестественности что они скрыты ото всех. Кто-то мог их забыть, кто-то загнать в глубины разума и запереть там: Амелии не была позволена такая роскошь. Фотографическая память цепко хранила каждое касание и каждую вспышку этих противоестественных видений.       Ужас и отвращение накапливались. От привкуса соли всё чаще возникавшего в еде и аромата гнилой рыбы выворачивало, шёпот и рёв океана мешали спать, складываясь в слова загадочного языка. И она искала. В библиотеках, в сети и архивах. Она пользовалась своей репутацией и пробивалась к известным и не очень учёным в поисках ответов. Но не находила их.              На каждый вопрос находилось своё: "Есть вещи что сейчас нам не подвластны". На каждый гневный взгляд - свой отведённый или безразличный.       Она бывала там и общалась с теми кого даже шарлатаны назвали бы лжецами и безумцами. Но сколько бы она ни платила за знание, она не получала того что искала.       Ей казалось что с каждым днём она всё дальше от того что ищет. Чем бы оно ни было, но каждое сказанное о нём слово делало его более злым, напористым. Отчаянным.       Берега исчезли совсем, теперь она тонула в глубинах морской пучины. Она видела в глубине очертания величественных городов, а во мраке океана — тысячи глаз и сознаний что следили за ней. Еле заметные касания чуждого сменялись яростным напором: вместо отголосков, она ощущала на себе давление тысяч тонн, она просыпалась от удушья и отхаркивала солёную воду с кровью.       И каждый раз перед самым концом вновь вспыхивали старые образы: знакомые с детства громады прибрежных скал вставали пред ужасами глубины нерушимой стеной, а океанские волны заглушали их слова. Они защищали её от окончательной смерти. Они отчаянно звали её куда-то, которого не существовало.              Но с каждым днём она искала всё меньше. Раз каждое слово приближало её к поражению, то ей не оставалось ничего как всё глубже погружаться в себя. Постепенно научные труды по океанологии и истории на полках сменились психиатрией и фармацевтикой.       Всё реже её имя мелькало в научных публикациях и всё меньше учёных читали о себе критические статьи, написанные лишь в глупом обречённом бешенстве от их невежества и слепоты. Теперь уже она сама была той что говорила - есть вещи нам не подвластные.       А с тем что неподвластно нельзя бороться.              Чтобы облегчить зов хватало находиться возле воды, она переехала на берег океана. Всё что вело её вперёд и не давало склонить голову осталось где-то там, на большой земле. Смиряя голод темных глубин она гуляла ночью вдоль кромки воды.       Гуляла, пока однажды хрипы волн не прервал кашель. Сквозь вонь водорослей не донёсся аромат гнилой рыбы. А в глазах лежащей на берегу человеческой фигуры не мелькнул океанит. Она слепо бросилась к истоку и следствию своей истории.       С тихим щелчком её вечно сбоящие часы перевелись на идеально точное время. Ложное и истинное сошлось