Fragments

Мучительно. Мерзкий янтарный свет струится отовсюду: скребёт глазную сетчатку, выжигает остатки бессильных слёз. И впору снова зажмуриться, но веки лишь беспомощно трепещутся в попытках сморгнуть удручающую картину. Мраморная плитка, кожаная мебель — до абсурда претенциозно и походит на очередное игровое помещение. Вязкими потоками тянутся минуты, одна за другой сменяясь на часовом циферблате. В себя он приходит медленно, тягуче, словно выбирается из зыбучего песка. Вокруг всё клочьями и помазано красным — кровь его и Чон Бэ, а может и чья-то ещё. Погибших было много. Мокрая кофта липнет к телу, на ней сплошь багряные пятна — липко, грязно и пахнет металлом. Привкус на кончике языка такой же. Сглатывает — и тут же тошнит. Он не помнит, как его приволокли сюда. Мысли путаются, вьются обрывочными нитками во что-то невнятное. А вторят им непомерно отчётливые голоса: «…прости. Всё кончено. До нас добрались.» «…тебе понравилось играть в героя?» Липкий озноб скользит вдоль позвоночника, заполняя каждую клеточку тела неописуемым ужасом. Он проиграл. Остались позади все утопические идеалы. Осели рдяным пеплом в печах крематория, где сожгли тела тех, кто последовал за ним. И по всей беспощадной логике здешних правил он тоже давно должен быть мёртв, но что-то такое жгучее в костяной клетке по-прежнему мечется — выстукивает рваный, судорожный ритм. — Почему… — язык едва шевелится, во рту невыносимо сухо, и выходит что-то совсем смазанное, маловнятное. Говорит бесцельно — просто бросается тихим отчаянием в пустоту безжизненных стен. Но откуда-то со стороны вдруг звучит ответ: — «Почему» что? — ледяные нотки сквозят неприкрытой издёвкой. Тело тотчас хватает дрожь — колотит каждый мускул в мучительных конвульсиях. Хочется снова провалиться в забвение, увязнуть в липкой дрёме и больше никогда не слышать этот механический голос. Но его зловещее эхо вновь отражается от мраморной облицовки стен. — Значит, с геройством покончено? Какая жалость. Он крепко сжимает веки, пытается сомкнуть их так, чтобы те стали непробиваемой стеной между ним и ужасающей реальностью. — Закрываешь глаза, чтобы не видеть последствия своих решений? Как пренебрежительно, — голос вдруг раздаётся совсем близко, — Все эти люди ведь погибли за твои высокие идеалы. События последних часов вновь пролетают перед глазами: всё кусками, нечёткими отрывками, ускользает и прячется куда-то вглубь разума. Сознание словно застлано мутной пеленой, сквозь которую пробиваются страшные мысли. — Ты убил их всех… Чон Бэ, Ён Иля… — рефлекторно трясёт головой в неверии, — Они мертвы… — Нет. Это ты убил их, — спокойно возражает Ведущий, выдержав короткую паузу, — Твой неразумный план изначально был обречён на провал, и ты это понимал, но всё равно повёл их за собой. — Замолчи… Они и впрямь погибли, расплатившись за его ошибку, но это осознание он отчаянно вытесняет подальше. Отрицает до последнего. — Снова пытаешься убежать, как только реальность становится слишком, — Ведущий видит его жалкие попытки насквозь и давит, нещадно давит на самое больное, — Ты без умолку болтал о гуманизме, а после использовал людей как расходный материал в собственной игре. Занятно, правда? Наконец, он распахивает глаза и впивается яростным взглядом в чёрные пустоты маски. Ненависть — низменное, мерзкое чувство. И настолько оно интенсивное, что вытесняет даже животный страх перед этим монстром. По венам разливаются горячие потоки адреналина, заполняют каждую клеточку рассудка. Хочется впиться пальцами в глотку, сорвать проклятую маску и взглянуть в глаза того, кто низводит жизнь до игровой ставки. Он резко подаётся вперёд, намереваясь подняться, но тело тотчас обмякает, словно набитое ватой. Чужая рука крепко ловит плечо и помогает принять сидячее положение. — Не двигайся. В голове вдруг всплывает зыбкое воспоминание: жгучий укол в области шеи, а затем — тьма. — Что за дрянь вы мне вкололи? — цедит сквозь зубы и пытается высвободиться из цепкой хватки, но едва шевелится. — Кетамин. В умеренной дозе — обычный анестетик. Эффект кратковременный, а до тех пор не делай резких движений. — Иди к чёрту, — силуэт перед ним размытый, нечёткий, потому бьёт рукой наугад, но что-то в области предплечья сильно сковывает движение. — У тебя порваны сухожилия. Повредишь сильнее сейчас — и, когда вернётся чувствительность, боль будет адская. Память подкидывает очередной размытый эпизод: перестрелка на лестнице, нехватка патронов и пулевое ранение. Тогда казалось, простая царапина, но теперь опускает глаза и видит, что бежевые простыни под ним сплошь запачканы алым. Касается предплечья. Практически невесомо — просто ведёт ладонь вдоль рукава, пока сквозь тонкую ткань не нащупывает бинт. Это сделал он? А если и не он, то кто-нибудь из персонала с его щедрой подачи. Чистый абсурд. Медленно поднимает голову и даже сквозь тёмные пустоты маски ощущает на себе тяжёлый взгляд. — Чего ты хочешь? Вернёт его в игру? Доставит обратно в Сеул и скажет обо всём позабыть? Ни одна из смазанных мыслей не кажется хоть сколько-то логичной. Но ответа не следует. Убедившись, что он не рухнет вновь на окровавленные простыни, Ведущий наконец убирает руку и отходит. Звук его шагов разносится эхом, прежде чем растаять в гнетущей тишине. Ступает к стеллажу с алкоголем — театральная роскошь — и вынимает оттуда стеклянную бутылку. Нарочито неспешно льёт янтарную жидкость в стакан, словно вдруг утратил всякий интерес к беседе. — Я спрашиваю, что тебе нужно? — в голосе сквозит напор — тень от прежней бравады. Не поворачивая голову, Ведущий отвечает: — Я уже говорил: брось свои безрассудные попытки. От этого холодного, отстранённого голоса всё нутро клокочет от гнева, но с ясностью мыслей постепенно приходит и ужасное осознание: больше не за что сражаться. Все те, кем он дорожил, и кого жаждал защитить, мертвы. Горло сдавливает жгучая скорбь. Волнами расползается по всему телу, и её много, слишком много — не уместить внутри. Выливается. Обводит контур бледных губ, стекает по подбородку и капает вниз. Цикл вновь замкнулся: в живых остался только один, и он так жалок, до смешного жалок в собственном желании умереть. — Почему ты не убил меня? — срывается в унисон со сдавленным всхлипом. Пелена слёз застилает взор, размывает всё нечёткими пятнами, но он замечает, как человек, по-прежнему стоящий к нему спиной, медленно снимает маску и откладывает её в сторону. — Догадайся, Ки Хун. Каждый позвонок пробирает липкий озноб. Этот голос ему до боли знаком. Ток крови судорожно бьётся в висках, и дыхание вот-вот сорвётся… Тут же бросается в отрицание: исключено. Это лишь губительное действие наркотика. Игра сознания. Ему просто показалось. Не может… это ведь никак не может быть он. Но внутри, точно бомба замедленного действия, всё громче тикает страшное осознание. — Кто ты? В ответ слышит мягкий, почти снисходительный смешок. — Ты ведь уже всё понял. Эффект препарата стремительно слабеет, и предплечье уже жутко саднит, но это совсем не важно — ничего не важно. Кажется, будто сейчас случится что-то ужасное, и это непомерно слишком, и хочется всё поставить на паузу, хочется прекратить, хватит, хватит… —Хватит… — губы шевелятся в беззвучной мольбе. Замри, ну пожалуйста, просто замри. Но тот неумолимо разворачивается. Один-единственный взгляд — и всё, на чём зиждился его мир, вмиг рассыпается на крошечные фрагменты. Ён Иль мерно вращает в руке стакан, заставляя янтарную жидкость слегка колыхаться, а затем делает глоток. В его движениях деланное равнодушие, но пристальный взгляд ни на миг не отрывается от лица Ки Хуна. — Почему, Ён Иль… — слова застывают где-то между трахеей и глоткой, и воздуха вдруг становится нестерпимо мало. Произносить это имя больно. Оно слетает с губ с привкусом крови и пепла, а внутри, точно яд, разливается горькая ненависть. Ненависть к человеку, которого никогда не существовало. Захлёстывает без остатка, кутает рассудок мутной пеленой. Он действует, повинуясь отчаянному порыву — всецело отдаётся этой ненависти и бросается вперёд, но резкое жжение в предплечье тут же заставляет потерять равновесие. Меж кроватью и стеллажом пара-тройка шагов расстояния, которые Ён Иль мгновенно преодолевает и подхватывает его прежде, чем он успевает упасть. От боли темнеет в глазах, металлический запах вновь оседает в лёгких. Удушливо. — Я предупреждал, — в голосе скользит раздражение, но хватка рук совсем лёгкая и больше походит на объятия. Рваное дыхание щекочет шею, когда Ён Иль наклоняется и, не выпуская Ки Хуна ни на секунду, помогает стянуть окровавленную кофту. Рана обильно струится алым: крупные капли просачиваются сквозь бинт и разбиваются о ледяной мрамор плитки. Ки Хун не сопротивляется — больше не в силах. Безвольно опадает в чужие руки, хоть и мысли помазаны ещё упрямым отрицанием. Ён Иль едва слышно выдыхает, мгновение колеблется, а затем вдруг припадает к его предплечью губами. Оставляет короткий поцелуй, следом ещё один, и ещё… Полной грудью вдыхает аромат багряной жидкости, что теперь обводит его подбородок и стекает на ворот плаща. — Ненормальный… Ты чёртов псих, — изо всех сил отсекает мысли о том, как абсурдно привычно ощущаются его прикосновения. — Мы одинаковые, Ки Хун, — выдыхает в ухо, мазнув по нежной коже губами. — Ложь. Каждое твоё слово — грязная ложь. Всё нутро с отвращением отторгает услышанное. Ничего общего с этим монстром он иметь не хочет. Видеть не желает в его холодных глазах собственное измученное отражение. Ненависть заходится внутри страждущим криком: прикончить. Разорвать в клочья того, в ком давно не осталось ни толики человеческого. — Ложь? — Ён Иль на мгновение отстраняется, чтобы внимательно взглянуть ему в глаза, — Нет, Ки Хун, я действительно наслаждался, играя вместе с тобой. Всё это было по-настоящему. Ложь была лишь там, где ты сам отказывался увидеть истину. Вновь мягко касается губами теперь уже его шеи и ведёт дорожку поцелуев вдоль ключицы. В каждом жесте — разительный контраст между тёплыми, почти горячими губами и безжизненным механическим голосом, что въелся в саму подкорку сознания. Ён Иль и Ведущий словно слились в одного человека, который не является ни тем ни другим. — И ты, Ки Хун, ты тоже наслаждался происходящим. Я видел в твоих глазах ту искру азарта, которую однажды впервые заметил в зеркале. — Ён Иль вновь наклоняется к его уху и шепчет, — А знаешь, когда это произошло? Он слегка заторможено мотает головой — то ли в отрицании его слов, то ли отвечая на вопрос. — После моей победы в Игре. Ки Хун вздрагивает всем телом и поднимает глаза в неверии. Ён Иль тоже… — Верно. Никто не поймёт тебя лучше, чем я. Мы оба не просто выжившие, мы — победители. Подумай, разве это не будоражит? Получить такой шанс и стать единственным, кто поднялся на ступень выше. — О чём ты, чёрт возьми, говоришь? — резкий выброс адреналина притупляет боль, и Ки Хун заносит кулак для удара, — Ты тоже прошёл через этот Ад, ты был игроком, ты был такой же невинной жертвой, так почему в конечном итоге ты стал одним из них? — Я уже показал тебе причину. Это никогда не было об играх или ставках, человеческая природа всему начало. И ты видел её во всей красе. Дважды. Я же видел намного больше. Дай людям свободу действий — и они непременно начнут убивать. Убивать до тех пор, пока не останется один. Победитель. — Ён Иль перехватывает его кулак и медленно опускает вниз, — Поэтому прими свою победу. Перестань бороться с системой и стань её частью. Перестань убегать. После слов Ён Иля хаотичные мысли вдруг смолкают. Все те фрагменты, на которые разлетелся его мир, кажутся теперь пустышками. Словно всё это время он смотрел в калейдоскоп и принимал красочные картинки за реальность. Но стоило потрясти слишком сильно — и все цветные стекляшки рассыпались. Осталась лишь хрупкая картонная оболочка. — Ён Иль, я так сильно устал… — произносит совсем потерянно, без толики прежней злости и отчаяния. — Я знаю, Ки Хун. Пойдём со мной. Я покажу тебе настоящий мир. На пол по-прежнему падают алые капли. Образовывают крошечные лужицы и стекают в межплиточные швы. Путь, которым он предлагает пойти, и сам Ён Иль — сплошь запятнаны кровью. Ему этот металлический запах наверняка уже въелся в кости. Проник так глубоко, что ни в жизнь не вытравить. Но, может, в этом жестокая истина? Не система создаёт порочных людей, а порочные люди создают систему. Мысль, которую он так рьяно отвергал, кажется теперь пугающе логичной. Больше нет правильного и неправильного — осталась только ледяная логика. И Ён Иль. — Ну же, отпусти себя. И он отпускает: мягко обвивает пальцами шею Ён Иля, притягивает ближе и целует. На чужих губах мешается вкус его крови и дорогого алкоголя. Сладость, горечь, металл — резко, рвано, не сочетается вовсе. Сам Ён Иль — сплошной диссонанс, противоречие, такая же горсть фрагментов. Его руки, его прикосновения… Лёгкий напор и глубокая нежность. От нехватки воздуха кружится голова. Всего слишком много и мало одновременно, и весь его мир вдруг низводится до одного-единственного человека. Того, за кем он последует куда-угодно.