симулякр

Can you find me?

I'm not hiding

All my memories aren't mine

I'm not me

Show yourself

Remember me (Intro) — Arcane, d4vd

Шэнь Цинцю открывает глаза и напрягается сразу всем телом. над ним не дышит обезумевший дикий зверь, а в округе не бушует, булькая, туман темной энергии — ведь белый потолок ему виден ясно и четко. Шэнь Цинцю бешено дергает глазами, оглядываясь в истинном ужасе, но с чего бы? — он смеет спокойно, пусть резко, дышать, хотя ощущения сбежавших с шеи удушающих рук с толстыми пальцами все еще при нем. Шэнь Цинцю щупает страх кончиками тонких пальцев, и он так колет по всей кровеносной системе, испепеляя своей кислотой мозги и глаза. от предмета его страха не убежать, но Шэнь Цинцю почти порывается — ему страшно, нужно убираться отсюда, и этот ужас колючей змеей связывает Шэнь Цинцю по рукам и ногам болезненнее, чем не раз связывало вервие бессмертных. Шэнь Цинцю просыпается в животном ужасе, потому что над его головой пикает, хихикая, аппарат жизнеобеспечения. ни одному зверю, живому и неживому, ни одному демону не воссоздать этот звук, — а, значит, он вернулся в свой мир. и что прибивает его к постели уже не ужасом и страхом, а цепенеющим, словно камень из ледяного мрамора, отчаянием — он не слышит тепла Бинхэ. Шэнь Цинцю, разрывая окаменевшие от долгого сна мышцы, вертит головой, притягивает руки к себе. в голове не встает воспоминания, что совсем рядом с его пальцами была кнопка вызова помощи, он лишь вспоминал, куда положил свой меч давече вечером. он был похож на дикого зверя, который по ошибке родился человеком. словно влетевшая куропатка, в палату вбежала медсестра, не говоря, как оказывается, ни слова: она накрыла искусными женскими пальцами хрупкую грудь Цинцю, не позволяя встать, и успокаивающе погладила по плечу. — господин, прошу, успокойтесь. все хорошо, Вы в больнице. Шэнь Цинцю не успокаивается, но дергаться перестает. тело болит так, словно он сразился с целым лесом демонов, но в реальности же он не двинулся едва ли на миллиметр — больничная койка все так же цепко обнимала его истощенное тело. только с помощью девушки у него получается сесть на постели. — где Бинхэ? — пугливо озирается он и смотрит на бедную девушку так, словно она могла бы решить все его проблемы. — простите? — я спрашиваю, где Ло Бинхэ? — простите, господин, но я не понимаю, о ком Вы, — девушка тычет на кнопку вызова врача и подносит ему воды в стеклянном стакане, и Цинцю думает — этот сосуд и станет его смертью. он видит, как в прозрачном стекле отражаются запахи ужаса. — Вы поступили в реанимацию один и пролежали в коме три месяца. сейчас врач придет и все Вам расскажет, а пока что, пожалуйста, успокойтесь. Цинцю не может успокоиться. он пытается размять одеревеневшие пальцы — сознание все еще кричит ему бежать — и тяжело дышит. — где я? — Вы в третьей городской больнице города Шанхая. господин, Вы помните, как вас зовут? Цинцю даже не успевает нахмуриться. — Шэнь Цинцю, — хрипит он отчетливо и сразу, не сомневаясь в своем ответе. — …господин, Вы уверены? *** ужас черной жижицей сползает с кожи Цинцю, отпуская из своих цепких объятий, и вторым слоем его накрывает неверие. он прислушивается к телу, пытаясь уловить хотя бы отголосок темной энергии, все еще надеясь, что очередной демон охватил его сознание и вьет из него веревки, наглотавшись воспоминаний из прошлой жизни. он не хотел верить, что теперь брак с Бинхэ — его прошлая жизнь. — ночью, во втором часу, у Вас случился инфаркт, с ваших часов поступил вызов скорой помощи, — скучающе, но достаточно четко диктует врач, перелистывая запылившиеся страницы его личного дела, — хорошая вещь, Вы молодец, что такую сделали. иначе ту ночь Вы могли не пережить. но врачи долго не могли попасть в квартиру, пока ваша соседка не открыла, так что без осложнений не обошлось. Цинцю сгибает ноги в коленях и смотрит на доктора, щурясь. худощавый мужчина средних лет гладил себя по лысине и чесал щетинистый подбородок с забавным шурканьем. — как Вы себя сейчас чувствуете? головные боли, туман, шум в ушах? — виски тянет, — скучающе отчитывается Цинцю, сглатывая. — это от обезвоживания, должно скоро пройти, — кивает мужчина, что-то помечая. — сестра сказала, что Вы неверно назвали свое имя. сейчас Вы понимаете, где находитесь? Цинцю, бегло кивая, обводит взглядом палату. пол был чистым, а тумбочки — не захламленными. кто-то учтиво поставил искусственные ароматизированные орхидеи, а вот яблоки уже покрылись темными пятнами. природный узор на них был знаком. он понимал, где находится, но очень уж не хотел верить. ведь такие яблоки падали и танцевали у него в ногах по осени, но специально для него Бинхэ забирался на самые верхушки деревьев, чтобы добыть ему свежие. Цинцю тянет руку, оплетая дрожащими пальцами фрукт, но аппетита у него совсем нет — так что он просто разглядывает рыжие пятна-веснушки на кожуре. — на Вашем месте я бы повременил с едой, — вклинивается в его размышления мужчина, — сестра принесет Вам кашу, когда мы все катетеры достанем. — что вообще случилось? — едва раздраженно бурчит Цинцю. — не совсем ясно, что предшествовало инфаркту, но, возможно, вы чего-то испугались или подавились. у вас довольно слабое сердце, как говорится в медкарте. мы посмотрели Ваши снимки год назад и сделали новые — судя по ним, ваше состояние стало еще хуже. теперь для поддержания стабильного состояния Вам нужно будет пить лекарства, иначе снова вернетесь к нам — повезет, если в это отделение. *** квартира кажется враждебной. это первое, что понимает Цинцю. второе — она ни капли не изменилась. Цинцю запомнил свою обитель ровно такой: свежей, светлой, просторной от его нелюбви к лишней мебели и очень, очень пыльной от его нелюбви к мытью полов. она не была грязной в ненавистном ему понимании этого слова: плитка на полу была светлой и свежей, ровной, не мельтешила серыми разводами, не потемнела от старости. пятна на полу от чая или чего еще, он знал, легко оттирались даже влажными салфетками, а пыль с углов соберет даже метелка, не то что пылесос. сейчас их не было. его родители, кажется, немного привели ее в порядок. ворох посуды, что всегда был частью интерьера, теперь отсутствовал, и на кухне оттого казалось чище, еще просторнее. кровать была заправлена, и оттого визуально скрипела ровностью. коллекционные фигурки, что он годами собирал у себя в шкафу, все стояли ровно, и пылинки на них не было. паутина проводов не мозолила глаза. квартира была, как новенькая, и оттого казалась еще более чужой. Шэнь Цинцю проходит в спальню и садится на кровать; слишком медленно, чтобы матрас отпружинил. Цинцю смотрит на стул: вот он-то точно был протерт до дыр, с пятнами чая и чего еще. взгляд утыкается в темный кружочек грязи на спинке кресла. на стене механически тикают часы, гудит вода в батареях, трещит. едва ли слышны изредка проезжающие за окном машины. шорох колес по ершистому асфальту сливается с тишиной, что плотным облаком окутала его, и становится теми шипами с внутренней стороны ошейника, который его душил. ноги в тонких носках мерзнут над холодным кафелем, накрыть ими ковер не помогает — сам воздух в квартире слишком холодный. большой палец водит туда-сюда по синтетике простыни. она гладкая, почти мягкая бумага, и Цинцю несколько раз оглядывается на нее, проверяя, а точно ли это ткань: он привык к более грубой текстуре, рельефной. но нет. все так, как и должно быть. кроме Шэнь Цинцю. только в этот момент к нему приходит осознание. воспоминания, давно затертые более яркими событиями, возвращаются, вымещая драгоценное. Цинцю насильно старается это предотвратить: нет, ему нельзя забывать — и потому закрывает глаза, затыкает уши, запирает квартиру. *** он зовет Бинхэ по имени, словно бы тогда его муж появится перед ним. Цинцю пытается материализовать его хоть в каком-то виде в этом мире. даже если это будет всего лишь набор звуков, рожденный его ослабшей глоткой, это будет хоть что-то. просыпаться в мире, где нет Бинхэ, невыносимо. ужаснее — засыпать в таком мире. самое отвратительное в таком мире жить, потому Цинцю просто существует, как сосуд для последней формы существования Бинхэ: память. *** он так и не привыкает к шуму всевозможных приборов. почти всю технику приходится выключить из розеток, Цинцю даже на холодильник с такими мотивами поглядывает. но это не помогает. высокочастотный писк, как после взрыва, режет его слух, что Цинцю не может заснуть. только крайнее изнеможение позволяет ему впасть в сон хотя бы на короткое время. Цинцю запахивает шторы, надеясь, что это ограничит шум с улицы. Цинцю не заряжает телефон, боясь отравиться его излучениями. Цинцю закрывает все двери в квартире, чтобы не засыпать под гул вентиляции и громкое, отвратительно громкое тарахтение холодильника. Цинцю старается заглушить как можно больше звуков, чтобы не слышать и своих мыслей тоже. в них звучат: лязг мечей, шелест ветра в бамбуковой роще, скрип половиц, стук дерева, мертвые голоса. в них звучит: «учитель!» последнее заставляет его плакать. каждый раз. *** на третий день Цинцю не выдерживает и выключает холодильник из розетки. сил изнеможденного тела не хватает, чтобы отодвинуть от стены плиту и отключить и ее тоже. эту проблему Цинцю решает тем, что просто перестает заходить на кухню, запирает в нее дверь, словно запечатывая логово зверя. на подушке он продолжает находить волосы. они короткие, значит, это не его. кажется, в его квартире обитает призрак. Цинцю не понимает, что призрак — это он сам. *** в виски стреляет болью, но она не отрезвляет. отрезвляет холодный кафель. Шэнь Цинцю не смог дойти до туалета — в глазах потемнело спустя два шага, и он упал — опустился, можно сказать — на землю, но из сидячего положения все же грохнулся, ударившись. он не знает, как долго пролежал вот так. сил хватает только на то, чтобы сесть и облокотиться на стену. пятки ошпаривает льдом кафеля, Цинцю долго смотрит на то, как осунулись костяшки. из комнаты разрывается, подзывая, мобильник. Цинцю даже не торопится ответить, заранее зная, что не сделает этого. *** в особенно пасмурный день Цинцю не может найти своего Бинхэ почти до вечера. в этом никогда не должно было быть тревоги — Бинхэ всегда возвращался. по большей степени, ему было интересно, куда же его ученик так надолго запропастился, и чем он занимается? они так мало времени проводили порознь в виду удивительной прилипчивости Бинхэ, что теперь не слышать чужие шаги после своих было немного странно. когда солнце уже достает теплые краски, чтобы покрасить землю в золотой, Цинцю слышит знакомые шаги за пределами бамбуковой хижины. — учитель, — говорит Бинхэ, входя в их дом с улыбкой. — Бинхэ, — звучит более обеспокоенно, чем Цинцю бы хотел. — ты оставил своего учителя на весь день без предупреждения, и теперь возвращаешься домой с такой улыбкой, словно бы ничего не было? — этот ученик просит прощения у учителя, — говорит Бинхэ, проходя в дом, но улыбки с лица не снимает. Цинцю вдруг замечает, что у него сложены руки за спиной, словно в дурацкой попытке что-то спрятать. в груди теплом разливаются догадки, и он, спрятавшись за веером, позволяет себе предвкушающе улыбнуться. его взгляд, наверняка кажется Бинхэ, мелькает одобрением. — учитель, сегодня утром у вас было недовольное выражение лица, так что этот ученик позволил себе дерзость и решил сделать вам подарок. этот веер расписали самые искусные мастера провинции Цунь лично по моему заказу. Цинцю в искреннем удивлении поднимает брови, смотря на выписанные бамбуковые стволы на белой ткани. провинция Цунь почти что в сутках путешествия отсюда, и, пусть Бинхэ и был королем демонов, даже полет на мече занял бы несколько часов. он поднимает взгляд на супруга, выискивая в чужом лице хотя бы эхо усталости. — он прекрасен, Бинхэ, — в конце концов улыбается Цинцю и отнимает веер от лица; намеренно задевает пальцами чужие, принимая подарок. в глазах Бинхэ растекается жидкое счастье, но потом оно вытекает из его глаз, словно реки. любимое лицо, словно пластилин, искажается и течет вниз, из зоны видимости Цинцю, и оставляет после себя серую пустоту нового, но покрытого чайными пятнами кафеля. Цинцю всхлипывает в очередной раз и собирает с уголков глаз еще немного слез и дорисовывает пальцем очередной листик к водяному бамбуку возле своих ступней. на белом полу рисунок выходит совсем не так искусно, как у мастеров провинции Цунь. *** гул, наконец, становится выносимым на пятый день. теперь в голове у Цинцю только белый шум. от него он тоже быстро устает. он от всего сейчас устает. Бинхэ так и не приходит, чтобы уложить его отдохнуть, и Цинцю больше не может ждать. *** Цинцю едва доводит себя до кухни. в ушах что-то долбится, кровь, кажется. ничего, сейчас он ее выпустит. иначе это невыносимо. еще какое-то время Цинцю просто стоит, приставив нож к запястью. не мешкает, нет, он четко все решил. просто сил не хватает, чтобы надавить на кожу достаточно. лезвие чувствуется горячим, но боли почти нет. даже когда кровь сбегает через его вену, в ушах что-то продолжает стучать, кажется, даже квартира трясется. волнуется, что ли? как мило. не стоит. с ним все будет хорошо: либо он вернется, либо нет; либо он будет счастлив, либо он не будет. все, лишь бы не было, как сейчас. *** когда он просыпается, на лице непроизвольно мелькает улыбка. кто-то теплый сжимает его руку, запутавшись в его пальцах. в нос врезается знакомый запах благовоний, а в груди растекается тепло. Цинцю открывает глаза, уже складывая губы в любимое имя, но слепнет от света ламп. — брат, — встревоженно вскидывается человек, что сжимает его руку, и все, что Цинцю понимает — это не голос его Бинхэ. это не рука его Бинхэ. это не их бамбуковая хижина. это не его мир. просто он выжил. на глаза наворачиваются слезы, и он вырывает руку из заботливой хватки, как он теперь понимает, женских пальцев. Цинцю с ненавистью ищет взглядом то, что запутало его: палочки с ароматизатором. — зачем вы издеваетесь надо мной, — шепчет он обиженным и слабым голосом. — пожалуйста, перестаньте меня мучить. девушка, немного похожая на него, смотрит озадаченно и взволнованно. — брат, что не так?.. — тихо шепчет она. Цинцю отвечает ей не сразу. он подтягивает руки к лицу, и в бинты на запястье удобно утыкаться, чтобы вытереть слезы, пока он задыхается от слез обиды. — неужели вам мало? — спрашивает он, неясно, у кого. его тихий голос прерывается от всхлипов. — мало того, что вы забрали его, и вы напоминаете даже так? прекратите. хватит, пожалуйста. Цинцю не может остановиться. слезы текут по щекам и закатываются в уши, а губы все шепчут и шепчут просьбы. — брат, пожалуйста, успокойся, — тихо просит девушка рядом, ее нежная и теплая рука ложится на худое плечо Цинцю. от этого становится немного легче, достаточно, чтобы хотя бы перестать умолять. в любом случае, это бесполезно. система молчит. Цинцю продолжает лишь всхлипывать от щекотки в легких, что сжимаются в болезненном спазме. это им так больно, не Цинцю. рука накрывает лоб в попытке поддержать, удержать. кажется, его Нин Иньин, раз ему стало так комфортно. Цинцю роняет руки обратно на простыни вдоль тела. безжизненный взгляд утыкается в лицо над ним. девушка смотрит на него со вселенской болью и тревогой, но Цинцю не видит в ней человека. это просто точка, в которую можно уткнуть взгляд. — Иньин, убери уже эти благовония. я молю тебя, не мучай своего учителя. по лицу девушки теперь текут слезы. — брат, это же я. ты не узнаешь меня? она наклоняется к его лицу поближе, и он продолжает следить за ней взглядом, словно бы слышит. на его лице мелькает слабая улыбка. — конечно, узнаю, — он тянет руку к ее лицу, утирая слезы. его милейшая ученица не должна проливать слезы над кроватью своего бесполезного учителя. — даже если ты так выросла и стала такой красавицей, я все еще помню, как ты ходила хвостиком за своим братом. девушка улыбается, и в груди ненадолго теплеет. она вздрагивает, что-то вспомнив, и поворачивается к прикроватной тумбочке, вынимает ароматизирующие палочки из флакона и убирает их в ящик. Цинцю уже не чувствует их запах. — все будет хорошо, — шепчет она, и вновь наклоняется к нему, ее ладонь снова накрывает лоб, стирая холодный пот теплыми пальцами. Цинцю облегченно прикрывает глаза. — да, — доверившись, шепчет он. — Иньин, побудь со мной, пока не вернется Бинхэ. большой палец на лбу ненадолго замирает. слышен удивленный выдох, а затем — очередной всхлип. — да, хорошо, — шепчет девушка сквозь слезы, и запускает пальцы в его короткие волосы. *** когда он просыпается во второй раз, сознание уже не такое тугое. мужчина в белом халате дребезжит капельницей, шум, видимо, и разбудил его. закончив, он уходит, кажется, так и не заметив, что пациент проснулся. Цинцю болезненно мычит и старается поставить локоть, чтобы сесть, но игла в вене мешает согнуть руку. — подожди, давай помогу. девушка помогает ему подняться. он и на заметил, что здесь есть кто-то еще. Цинцю долго всматривается в отдаленно знакомое лицо пустым взглядом. девушка смотрит на него в ответ, пока что ничего не говорит, но ждет его фразы явно с нетерпением. — я тебя знаю, — наконец, произносит Цинцю хриплым голосом. в голове мелькают образы и воспоминания еще более давние. — ты из школы… а, нет, — Цинцю осекается и хмурится, вытаскивая имя из забытых закоулков памяти. — А-Линь, — наконец, обращается он к младшей сестре. Шэнь Сюлинь судорожно выдыхает и улыбается. — да, — кивает она. — до этого ты принял меня за кого-то по имени Нин Иньин. ты странно себя вел. кажется, она чувствует себя свободнее, теперь, когда Цинцю, судя по всему, узнал ее. — прости, — неискренне бормочет Цинцю, переводя взгляд на свои руки. — почему я здесь? почему он жив? — ты не отвечал на звонки, и мама с Муяо поехали навестить тебя. они… нашли тебя в луже крови на кухне, — ее голос подрагивает. — если бы не соседка, у которой были ключи, то… Цинцю понимающе мычит, хотя по нему не скажешь, что он рад своему спасению, потому что он не рад. — брат, почему ты… что… Шэнь Сюлинь явно не находится в словах. Цинцю не спешит перебивать ее ответом, хотя явно знает вопрос. — почему ты так поступил? и даже услышав вопрос, он не отвечает сразу. либо он не знает ответа в принципе, либо считает, что он слишком очевиден. — у тебя что-то произошло? ты ведешь себя так, словно случилось что-то ужасное. ты можешь рассказать мне, я ведь твоя сестра, — бормочет девушка, наклоняясь к нему ближе. — тебе не обязательно переживать это одному. в чем-то она права, понимает Цинцю, но не соглашается ни с единым ее словом. несмотря на это, он признается: — я скучаю по Бинхэ. — кто это? — мой муж. девушка удивленно выдыхает и, кажется, хмурится даже. — я не знала, что у тебя есть отношения… — мы в браке десять лет. Шэнь Сюлинь хмурится теперь уже озадаченно. — брат, ты бредишь? Цинцю смотрит на нее печальным, но осознанным взглядом, мысленно усмехаясь. конечно. — нет, — отвечает он. — если бы это правда было всего лишь сном, было бы легче. *** — он сильно обезвожен и ослаб. тело истощено от голода. могут быть проблемы с пищеварением, есть риск язв. лекарства, прописанные кардиологом, он, конечно же, не принимал, — отчитывается врач, стоя у его койки. женщина преклонного возраста взволнованно вздыхает после каждого его слова, а потом переводит взгляд на Цинцю, что таким же пустым взглядом смотрит в одну точку. — помимо прочих препаратов, я бы рекомендовал вам обратиться к психиатру. последствия комы проявились сильнее, чем мы ожидали. ваша дочь сказала, что он бредил по пробуждению, и не только. Цинцю даже не возражает. он знает, что это бесполезно, а сил у него нет. — как же так вышло-то?.. ему почему-то становится смешно. — знаете, я все слышу, — говорит он так, словно сам для себя открывает этот факт. его мать не знает, что на это ответить, да и врач смотрит озадаченно, но, кажется, он находится с тем, что ответить. — иногда у господина Шэнь возникают проблемы с восприятием, но в большей степени сознание не затуманено. реакция на свет и звук есть, пусть и заторможенная. он слышит, просто не отвечает. Цинцю почему-то становится очень обидно и гневно, но эти эмоции быстро исчезают, как и все другие. потом, когда ему выписывают антидепрессанты после первого приема у психиатра, они почти и не появляются. *** — просто отпустите меня, — говорит однажды Цинцю, когда к нему приходят братья. — о чем ты говоришь? — настораживается Шэнь Му. — ничего не изменится, если я исчезну отсюда. а там меня ждут, — Цинцю перебирает в пальцах принесенное братьями яблоко. с их участка, теперь Цинцю знает. — Бинхэ, наверное, уже оба царства перевернул. он улыбается. он так соскучился. Шэнь Муяо возмущенно пыхтит, но не находится в словах. Шэнь Ванъюй отвечает за него: — не говори глупостей, А-Юань. мы все очень дорожим тобой и будем скучать, если ты умрешь. Шэнь Ванъюй был взрослее и оттого мудрее. всегда знал, что сказать. Цинцю переводит взгляд на мужчин. Шэнь Муяо с недовольным лицом продолжал чистить яблоко от кожуры, поглядывая из-под бровей, а Ванъюй смотрел прямо на него. — мне все равно. *** мучительнее всего было, когда его навещала матушка. с ней Цинцю совсем не хотелось быть грубым. спустя несколько дней он понял, что слова, над которыми он даже не задумывается, очень обижают его семью. ему было все равно. но лорд пика Цинцзин не мог позволить себе так обращаться с собственной матерью. именно поэтому большую часть времени он молчал, пусть и смотрел ей в глаза время от времени, давая понять, что слушает. это ее тоже расстраивало, кажется. *** визиты Шэнь Сюлинь были единственным, что могло принести хоть какую-нибудь радость. взгляд Цинцю хотя бы ненадолго, но теплел, когда она навещала его. она щебетала и щебетала, рассказывала истории, до которых Цинцю не было никакого дела, и этим они были хороши. истории не имели никакого значения, но Шэнь Сюлинь не ожидала от него ответа, даже осознанности. она, и ее голос, и ее прикосновения, и ее взгляд — это все просто было рядом. существование в этом мире в такие моменты не казалось таким бессмысленным. — кстати, я прочитала ту новеллу, путь гордого бессмертного демона, — говорит она после недолгой паузы, когда очередная история заканчивается. в ее голосе — озорство, а взгляда ее Цинцю не знает, он обращен к мандаринке, которую девушка чистит. Цинцю замирает. его лицо бледнеет, потом зеленеет, а скулы сжимает судорогой тотального ужаса. — не всю, конечно. знаешь, я даже немного удивлена, что ты принял меня за Иньин. неужели я так-… — заткнись сейчас же, — елейным голосом чеканит Цинцю. Шэнь Сюлинь послушно осекается и смотрит на него со страхом, обидой и даже возмущением. ему почти не совестно, что он ее задел. последнего человека, чьей компании он был рад почти что искренне, и ее он оттолкнул с такой легкостью на сердце. — я думала, ты порадуешься, — грустно шепчет девушка, комкая в руках кожуру мандарина. — никогда не говори со мной об этом, — чуть тише говорит Цинцю, и его фраза звучит теперь даже похожей на просьбу. — хорошо. прости, — еще тише говорит сестра и кладет очищенную мандаринку ему на колено. Цинцю тянет к ней руку и отламывает половину, одну — себе, вторую — оставляет Шэнь Сюлинь по привычке. есть много того, что он может сказать. но он не говорит. *** его выписывают спустя две недели. почему-то, этот период кажется слишком маленьким. Цинцю пытается понять, сколько времени прошло с его пробуждения в этом мире, и приходит к выводу, что почти месяц. в голове все еще звучит эхо: «учитель!» Цинцю может ходить. всевозможные капельницы, которые в него влили в больнице, вернули его коже более живой вид. так или иначе, былой слабости в теле Цинцю уже не ощущал, хотя и прилива энергии в нем никакого не было, даже подобия. 
 матушка на какое-то время переезжает к нему. вся семья яро настаивает на том, чтобы он просто вернулся в отчий дом, но Цинцю просто по очереди выбирает одну из фраз «нет», «не хочу», «не надо», «я хочу домой», и комбинирует их по настроению. то, что семья к нему прислушивается, даже ему кажется странным: признаться, Цинцю бы просто не смог сопротивляться, его можно было увезти куда угодно. как Цинцю понимает позднее, основной задачей для его матери было следить, чтобы он ел и принимал таблетки. с таблетками проблем не было: ему достаточно было протянуть горсть медицинских отрав и дать стакан воды, и он послушно все выпивал. но вот с приемами пищи, видимо, возникли проблемы. Цинцю не помнил, считается ли сидение за столом и просмотр плавающей в курином бульоне лапши за прием пищи. кажется, нет, судя по тому, как часто плакала его матушка, запираясь в туалете. — может, мне приготовить что-нибудь другое? — спрашивает она, когда у Цинцю уже почти получается взять ложку в руку. он переводит взгляд: его мама сидит рядом с ним, одна ладонь обнимает локоть другой руки, на которую она и облокотила щеку, странно вывернув кисть. такой мамин жест, думает Цинцю. — чего бы ты хотел? он бы хотел увидеть Бинхэ. вместо того, чтобы это сказать, он снова опускает взгляд на тарелку. женщина тяжело вздыхает и поднимается с места, за спиной слышится журчание воды. без ее пристального взгляда есть все же легче. *** — о чем ты думаешь? Цинцю переводит взгляд на мозолистые руки, что перестали вдруг заплетать нитки в тканевое волокно. — о Бинхэ, — честно отвечает он, хотя это и не совсем правда. только что он по большей степени вспоминал, сколько шагов было от их бамбуковой хижины до ближайшего ручья, где Бинхэ набирал воду. — о, А-Линь упоминала о нем, — кивает матушка. — кто это, твой друг? Цинцю долго на нее смотрит, сдерживая желание презрительно нащуриться. кажется, тень недовольства все же проскальзывает на его лице, потому что женщина смущенно отводит взгляд. — мой муж. — что? но как такое может быть? — кудахчет матушка. — ты никогда нам даже об отношениях не рассказывал. к тому же, в Китае ведь запрещены однополые браки, — она явно звучит озадаченно. Цинцю какое-то время формулирует объяснение. самым понятным было бы сказать, что он из сна, ведь все они считают, что это все сон. но ведь это неправда. — он из того мира, — в конце концов, слабо говорит он, и берет в руки отложенный женщиной клубок пушистых ниток. его приятно крутить в руках, хотя пух и хватается за его засохшие огрызенные костяшки. его мать на то ничего не отвечает. в комнате повисает тишина, и Цинцю вообще забывает, что они о чем то говорили. — об этом ты и думаешь все это время? — а о чем еще мне думать? *** матушка заходит в комнату, и раздражающий звук заходит вместе с ней. с тем, как она к нему подходит, он становится громче, и Цинцю хмурится, подбирая колени к груди. оконное стекло обдает его холодом. — А-Юань, тебе звонят, — говорит матушка и зачем-то подносит телефон еще ближе к нему. спустя какое-то время Цинцю понимает, что она хочет, чтобы он взял его. на цифровом экране в левую сторону течет чье-то длинное имя. Цинцю не узнает иероглифов. на цифровом экране светится чье-то улыбающееся выражение. Цинцю не узнает лица. он нажимает на зеленую кнопку, и картинка меняется, становится менее яркой, а отвратительные рингтоны прекращаются. блаженство. матушка, удостоверившись, что Цинцю взял трубку, возвращается на кухню, чтобы не мешать разговору. разговору? — Юань, привет? алло? — телефон, сволочь, снова подает признаки жизни. — алло, — тихо отвечает Цинцю спустя преступно, наверное, долгую паузу. голос у него такой же, как обычно: мертвый. — алло? меня слышно? — зачем-то повторяет юноша на том проводе. Цинцю начинает раздражаться, но пока что просто поджимает губы. на большее сил у него не будет. — да, слышно. — ты чего-то вялый, все окей? Цинцю перекатывает язык во рту. — кто это? — это Цзяохань, — отвечают ему. то же имя, что он прочитал в бегущей строке контакта, и оно ему, конечно же, ничего не дает. — ты че, спал что ли? — нет. повисает молчание. Цинцю думает, что для собеседника оно кажется неловким. — …так, ладно. ты что-то пропал в последнее время, все переживают. мы завтра в бар собираемся, не хочешь с нами? — этот Цзяохань говорил слишком быстро и слишком много. — нет. — а? но мы так давно не ходили никуда. что-то случилось? Цинцю снова не знает, что отвечать, на тот же вопрос. — да. — что? — да, случилось. — нет, я имею в виду, что случилось? — неважно. что Вам нужно? телефон снова молчит какое-то время, и Цинцю даже надеется, что трубку сбросили. — Юань, ты меня чет пугаешь. ты на что-то обиделся? — нет. — почему тогда делаешь вид, что мы не знакомы? — я Вас не знаю. — …чего? это Цзинь Цзяохань. Шэнь Юань, ты? Цинцю сдерживается, чтобы не ответить «нет». — да. — ты че, крышей поехал? ты поэтому пропал? что у тебя происходит? в незнакомом голосе начинает звучать беспокойство, но даже оно — чужеродное. Цинцю не знает, на какой из множества вопросов ему отвечать, учитывая, что отвечать он не хочет совсем.

кажется, он вспоминает, что и раньше не любил телефонные звонки. терпение подходит к концу, но он не может просто бросить трубку, ведь так? этот Цзяохань выглядит как человек, который будет звонить снова и снова, спрашивать снова и снова. он вспоминает чужие вопросы. — я болею. можете считать, что я действительно поехал крышей. Цзяохань ничего не отвечает — не сразу. они оба молчат, и Цинцю снова забывает, что сейчас что-то происходит. — там есть с тобой кто-нибудь? — терпеливо спрашивает он. — мама. — ты у них что-ли? — нет. — ладно, дай мне ее. Цинцю делает глубокий вдох. какое этому человеку вообще дело, если цинцю его даже не знает? наверное, не помнит скорее. колени отзываются затекшей под чашечки болью, когда он спускается с подоконника. комната шатается в сознании. изначально Цинцю не планировал вставать до самого ужина. — он просит тебя, — устало отвечает Цинцю на вопрос в глазах матушки. пухлые теплые руки забирают у него трубку, и они начинают о чем-то говорить, и Цинцю еще несколько секунд стоит, не зная, куда себя деть. хочется сесть на пол прямо тут, но мама его потом все равно поднимет. кажется, у него на кухне тоже был подоконник. Цинцю огибает женщину, нечаянно скользя по ее плечу своим, и устраивается в той же позе на новом месте. — нет, не в порядке. … слушай, А-Цзяо, это долгая история. если он не хочет рассказывать, то я не думаю, что мне стоит. … — матушка взволнованно смотрит на Цинцю, словно бы ответ на вопрос есть у сына, и он отвечает ей взаимным, но холодным взглядом. — нет, нет, боже. просто не до конца отошел от комы. … да, хорошо, буду держать тебя в курсе, если что. если что — что? *** шипит сковорода. кухня его квартиры слишком маленькая, чтобы вместить хотя бы двоих человек, и потому с визитом Муяо Цинцю здесь и вовсе чувствует себя выщемленным призраком. ведет он себя, наверное, так же. — .бро, ты слушаешь? он не слышит, но рука, встряхнувшая его за плечо, вынуждает поднять взгляд. — нет, — шепчет Цинцю слабым голосом. Муяо недовольно супится, поджимая губы, и, благословение, убирает руку, обратно скрестив ее с другой на груди. — так, давай еще раз, — чеканит он. — в коме ты пробыл три месяца, так? Цинцю держит недовольный взгляд ровно, но ничего не отвечает. Муяо отвечает на свой вопрос сам кивком головы. — но сон длился десять лет. — брак длился десять лет, — вялым голосом поправляет Цинцю. — пробыл я там почти двадцать. — а, еще до брака, значит, — кивает сам себе Муяо. — в любом случае. хоть тридцать, тебе не кажется, что такая реакция — это перебор? что у вас за отношения были такие, что тебя так разнесло, как только все закончилось? взгляд Цинцю сатанеет. этот человек даже не верил ему, и сейчас пытался обесценить его скорбь? это не читалось иначе, кроме как крайняя наглость и невежество. Цинцю весь вскидывается, сжимая руку, что лежит на столе, в кулак. Муяо бросает на нее едва испуганный взгляд, явно додумывая дальнейшие события за этим столом. — Шэнь Муяо, тебе стоит выбирать слова, которые можно обращать в речь, — елейным голосом тянет он. от ярости сознание даже ненадолго проясняется. — в силу твоего неверия, ты даже не можешь представить, что чувствует твой брат, и потому твои суждения оскорбительны и невежественны. Цинцю резко поднимается из-за стола, едва пошатнувшись от слабости. в сторону обернувшейся на конфликт матери он даже не смотрит. стол вздрагивает, испугавшись его резкого движения, а стул, как Цинцю на секунду кажется, пошатывается, грозясь упасть. но, когда он уходит, он слышит только удивленные голоса. *** звук кулинарии, издаваемый матерью, заглушает разговор с кухни. Цинцю не может разобрать слов, просто знает о существовании спора в принципе. — эй, — доносится совсем близко, и Цинцю медленно поворачивает голову. Муяо смотрит на него с яркой неагрессивной эмоцией, готовый к гневу в ответ, но Цинцю уже не злится. если честно, ему так все равно, что он даже не знает, зачем ушел с кухни. — слушай, я не то имел в виду, — говорит брат, подходя к нему ближе. он облокачивается бедрами на подоконник, там, где у Цинцю лежат стопы. — просто помнишь Сумерки? вот ты как Белла во второй части. Цинцю тупит взгляд в шелестящий за окном парк, вспоминая. неуверенно по карману двора ползет машина. — не понимаю, о чем ты. — выглядит так, что у вас был какой-то созависимый и нездоровый пиздец, потому что ненормально… потому что на потерю здоровых отношений так обычно не реагируют. будь это расставание или смерть. — нет, — Цинцю делает глубокий вздох, слишком дрожащий и судорожный — он на мгновение теряет землю под ногами, и отчаянно закрывает глаза в попытках ее найти. — дело не только в Бинхэ. я потерял все. к горлу подкатывает ком. рука немного дрожит, и он поджимает колени к груди, облокотившись на окно посильнее, чтобы найти опору. — двадцать лет, — тихо бормочет Цинцю. — братья, друзья, ученики. вчера это было, сегодня — этого никогда не существовало. Цинцю утыкает лоб в предплечье. — я даже не знаю, существует ли еще эта вселенная где-то там, течет ли там время, — скулит он, шмыгая. Муяо ничего не отвечает. наверное, он не знает, подыгрывать его самообману или снова спросить, что за чепуху он несет. — Юань, так или иначе, нужно жить дальше, — твердит он, и это вынуждает Цинцю глубоко вздохнуть и снова уткнуться в вид за окном. слезы на этом заканчиваются. сил не хватает, чтобы сложить губы в «я не хочу». в конце концов Муяо просто утыкается взглядом туда же, куда и он — в окно, и думает о чем-то близком, но другом. *** однажды Цинцю просыпается с улыбкой на лице. ему снились большие нежные руки; они гладили его лицо, подушечка большого пальца целовала ему губы. ему снились почти черные глаза, нижнее веко едва ли закрывало тепло, которое выливалось из зрачков, словно сладкое и солнечное вино. кудри щекотали ему шею под шелест простыней. однажды он просыпается с улыбкой на лице, которая тут же сменяется безжизненной гримасой отвращения. Цинцю садится на постели, оглядываясь лишь бегло без толики интереса — ничего, кроме подтверждения нереальности этого видения, его не интересует. пальцы заплетаются в волосы, когда он утыкается лицом в колени. это просто невыносимо. даже собственное сознание издевается над ним, подкидывая масло в огонь его скорби. мгновение назад душа радовалась, видя любимый образ, а теперь он в мире, где этого образа просто не существует. из горла вытекает жалобный вой, пока что тихий скулеж даже, из глаз — холодные слезы. пальцы сжимаются в кулаки, но от боли только хуже — она отрезвляет, отгоняя остатки сна еще сильнее, и вой становится громче. Цинцю не слышит себя, чтобы описать его самому. голос с течением как-то меняется, дребезжит, волнуется. рыдание наступает, как волны, превращаясь в размашистый пунктир на громких тонах, и сокращаясь до скулежа на тихих. когда голос в очередной раз скатывается на скрипящий хрип, словно рвущаяся ткань, он слышит обеспокоенный голос матери. он отталкивает ее руки, чтобы после сжать голову еще сильнее — если он посильнее зажмурится и закроет уши, эта реальность перестанет существовать, и нужная ее заменит. этого не происходит. *** в его сознании словно прорывает плотину. почти каждую ночь ему снится тот мир, либо не снится ничего. мироздание мучает его контрастами каждое утро, позволяя поверить в желаемое, и возвращая обратно с каждым пробуждением. они становятся просто невыносимы, и, каждый раз, засыпая, Цинцю с ужасом думает о том моменте, когда проснется. на третий раз у Цинцю даже нет сил плакать. даже если заснуть навечно означает, что он будет заточен в иллюзии собственного сознания, он все равно надеется, что однажды просто не проснется. этого не происходит. *** иногда он позволяет себе помечтать. представляет, что вот прямо сейчас в комнату войдет Бинхэ. возможно, на нем будет современная одежда, в которой его почти невозможно визуализировать. попытки это сделать вызывают улыбку. Бинхэ улыбнется и ляжет к нему в постель, согреет ему душу. мысли об этом сластят окружающий мир хотя бы немного. каждый раз, слыша дрязги ключа в замке, Цинцю, как умалишенный, надеется, что сейчас в квартиру войдет не матушка, а Бинхэ. этого не происходит. *** но однажды что-то все же случается. дверь в его квартиру была очень громкая, так что он всегда слышал ее особенно отчетливо. он слышит хлопок и удивленный голос его матушки, хотя он не помнит, чтобы она уходила. неужели?.. Цинцю подскакивает с места, его взгляд впервые за долгое время проясняется, а глаза распахиваются. тело слабое, так что он все равно чуть не падает, пока несется до прихожей. но Бинхэ там нет. этого достаточно, чтобы весь интерес и ожидание пропало из его взгляда, и его сменило разочарование. толпа незнакомых мужчин смотрят на него, улыбаются, и его реакция явно вводит их в заблуждение. — ты что, кого-то другого ждал? — усмехается один из них. Цинцю даже не уверен, сколько человек сейчас в прихожей, и не взглядывается. — да, — отвечает он и уходит. — кого? он слышит шаги за своей спиной, но и не думает обернуться, возвращаясь на диван в спальне. незваные гости зачем-то садятся рядом. — мы тебе кое-что привезли, — говорит другой голос. Цинцю все же поднимает взгляд, и понимает, что в комнате помимо него два мужчины: один уселся на его кресло, а второй сидел рядом с ним на диване. — что это? — спрашивает тот, что на диване, и тянет руку к его запястью. прикосновение к тонкой коже обжигает, и Цинцю одергивает руку. — Юань, ты… — уходите. — что? — уйдите, я не хочу никого видеть. Цинцю надеется, что эти назойливые незнакомцы его послушают и просто уйдут из его квартиры, позволят ему и дальше прокручивать в голове образ Бинхэ. этого не происходит. *** tw: гуро пространство плывет, но Цинцю не уверен, что плывет не он. был рассвет, или пасмурный закат, в этом он тоже не был уверен, просто кухня была вся монотонно-голубая, словно покрылась утренней росой и оделась в туман, смущаясь. Цинцю бы и рад не смотреть, но внутри так тошно, и смотреть больше некуда. он смотрит на часы, но палочек-стрелок на циферблате не видит. электронное время на духовке тоже его игнорирует: кажется, во всем доме отключили свет, и Цинцю не знает, что он чувствует по этому поводу. ему неинтересно, где матушка. внутри черти ворочаются, и вот от этого тошно. он проходит к столу и опускается с такой усталостью, словно весит пару тонн, не меньше. края болезненно впиваются в бедра, мнут кожу, щипают, да еще и заднице больно: оголенные худобой кости впиваются в округлую форму стула. дурацкий стул. выкинуть бы его в окно к чертям. Цинцю уже напрягает ноги, чтобы так и сделать, но никуда не встает. тикают часы без стрелок, гудит холодильник. Цинцю кроме этого гула ничего не слышит, даже шума машин за окном, даже шаги соседей, даже храп матери, даже воспоминаний в голове, своего дыхания или серцебиения, и надеется вот, что умер, вот только это не так. а внутри колет, жжется, и на глаза слезы наворачиваются — и они тоже колючие и горячие, как кипяток или яд. Цинцю сжимает зубы и скручивается, утыкаясь лицом в колени, лишь бы перестать плакать, потому что вот от слез еще хуже. всхлипов своих он тоже не слышит. комната крутится вокруг него, будто ее ме-едленно сворачивают, выжимают, как полотенце. Цинцю тоже скручивают — ме-едленно сворачивают, выжимают, как полотенце. и позвоночник вертится, как гены. и сам Цинцю — петля Мебиуса, с одной стороной, и вся она — болит. Цинцю скручивает, и его рвет прямо на серый монолит, но рвота почему-то чистая, как вода, и Цинцю видит в ней свое отражение, яснее даже, чем в зеркале: впалые скулы, черные веки и мокрые глаза, словно они сейчас вытекут вслед за рвотой. его ме-едленно сворачивают, выжимают, как полотенце. Цинцю хочется кричать от боли. Цинцю кричит от боли. он хватается за голову, судорожно сжимает пальцы-палочки, но череп все же крепче, и пальцы гнутся неестественно. Цинцю слышит, как что-то хрустит — его позвоночник ме-едленно сворачивают, выжимают, как полотенце. Цинцю кричит от боли, но крика своего не слышит, только гул холодильника. тикают часы без стрелок. словно назло, Цинцю воет громче, аж горло рвется, и становится только больнее: во рту у него теперь слюна, остатки зеркальной рвоты и кровь. легче не становится, меньше боли — не становится, никак вообще не становится, только остается. впрочем, нет. становится больнее, потому что его ме-едленно сворачивают, выжимают, как полотенце. ме-едленно сворачивают, выжимают, как полотенце. полотенце. полотенце. Цинцю хватается за полотенце, висящее на ручке ящика, и отчаянным рывком вырывает его из столешницы. ящик тянет обратно, и болезненная отдача проходится по телу очередной болезненной волной, но нет голоса, чтобы кричать, выть, стонать, умолять, мычать, звать, вопить, спрашивать, злиться, плакать, скулить, кричать, выть, кричать, кричать, кричать… Цинцю кричит, сжимая рукоять ножа в руке. слезы застилают глаза, и он не видит своего отражения на лезвии. Цинцю жмурится последний раз, пытаясь понять, где конкретно под его кожей спрятался демон, но сам он — демон, и боль — она просто везде. у Цинцю ничего не болело, его тело просто само по себе превратилось в страдание. потому что его ме-едленно сворачивают, выжимают, как полотенце. полотенце. Цинцю метит острием в сердце, чтоб уж наверняка. лезвие проходит между ребер и лопает этот орган, как шарик, он наверное внутри разрывается, как разрываются желтки в миксере. хочется прокрутить нож, и это он и делает, и ему становится так хорошо-хорошо-хорошо, что хочется сделать еще. Цинцю выпрямляется и вынимает нож, опирается колючей задницей и рукой о плиту, чтобы они его держали, а не дрожащие немощные ноги. теперь — легкие. вместо ядовитого воздуха — ядовитая кровь, и Цинцю дышит ей, как рыба. раны — три паралельные полоски под ключицей — его жабры. но уже не так хорошо. тогда Цинцю примеривается ножом к серединце между ребрами, даже футболку задирает, и надавливает. рука такая сильная, словно к нему вернулась духовная энергия, и он даже ведет ножом вниз, распарывая живот до пупка. но уже не так хорошо. кишки плюхаются на пол и согревают ступни кровью. это приятно, но недостаточно: яд все еще в его теле. ему не хорошо. нож впивается в тело, распарывает дыры и раны по третьему разу, а потом еще и еще, и ему больно, невыносимо больно, вот только это не помогает, и у него кровь со слезами на лице смешалась, и он продолжает двигать рукой, расчленяет себя, пытается найти это чувство потери и одиночества, которое в нем засело, всматривается, задыхаясь от ярости, в левую почку — может, оно там спряталось? почка в руках лопается, как шарик. он вытаскивает органы по одному, вокруг него на полу вырастает клумба, а Цинцю остается пустым, а нож прожолжает двигаться в нем, ворочает рваные ткани, стучит о позвоночник (если что, его ме-едленно сворачивают, выжимают, как полотенце), и ему так больно было и есть, вот только это не помогает, и он уже пустой, даже резать осталось неч-… Цинцю смотрит на затупившийся о его костей нож. смотрит. и направляет острие на левый глаз, чтоб не смотреть. боль так отдает в самый мозг сразу, и Цинцю пытается дотянуться до мозговой коры через глазные дыры в черепе, но нож слишком широкий, так что он просто застравает в кости. вот только это не помогает. Цинцю это не останавливает и он с вкусным хлюпаньем ворочает им в глазном яблоке: туда-сюда, как рычаг, а потом крутит, словно в руке не нож, а отвертка. Цинцю смеется, потому что какого черта, почему все еще так больно, и направляет было нож в глотку, но останавливается в последний момент: ему все еще хочется кричать. у него остался второй глаз. Цинцю распарывает себя, словно дикий зверь — добычу, и сам он теперь наверное такой вкусный для хищников, вот только это не помогает; Цинцю кончиком ножа выковыривает второй глаз, почти целый, вот только это не помогает, и видит им самого себя, всего в крови, с черными дырами вместо глаз и с улыбкой, и улыбку эту он тоже режет: оставляет глаз на столешнице наблюдать, как его тело само себя расчленяет, и отрезает себе по губе, вот только это не помогает; язык для криков ему не нужен, правда руки у него уже дрожат и нож дербанит еще и глотательный язычок, и так даже лучше, вот только это не помогает, это не помогает, это, сука, не помогает! Цинцю просыпается молча. сил, чтобы кричать, нет: его ме-едленно сворачивали и выжимали, как полотенце. он вдруг думает — а что, если это все выключить. выдернуть холодильник из розетки, раздробить плиту, сжечь часы. ему хочется, чтобы прямо в эту самую секунду кто-то из розетки выключил его. комната монотонно-голубая, раннее утро или ранний вечер, Цинцю без разницы. тикают часы без стрелок, гудит холодильник. Цинцю кроме этого гула ничего не слышит, даже шума машин, даже соседей, даже мать, даже воспоминаний, своего дыхания или серцебиения, и надеется вот, что он проснется прямо сейчас, либо же умрет. этого не происходит. *** второй раз это происходит, когда мама спит. это пробуждение не приносит ни слез, ни ревущей ярости, как обычно. сознание не гудит, стараясь ухватиться за остатки сна, а преступно быстро принимает в очередной раз сменившуюся реальность. ему снова снился Бинхэ, и он снова пропал по пробуждению. снова. ее не принимает Цинцю. даже такой сладкий сон на этот раз не приносит и шепота удовольствия или неги. он только проснулся, но совсем не чувствует себя отдохнувшим. Цинцю спускает ноги с постели, на которой спит вместе с матерью. ее тихий храп приглушает его шаги до кухни. свет фонаря помогает ему найти нужное место на запястье, так что свет включать не приходится. расходящаяся кожа, на удивление, болит. Цинцю на сей раз даже приходится пересиливать инстинкт самосохранения, тело почти порывается остановиться, чтобы избежать боли. закончив, рука дрожит, слабеет, и он роняет окровавленный нож на пол, где его спешно догоняют капли. достаточно ли глубоко? — думает он, опускаясь на пол с тихим шипением. по ощущениям порез даже глубже, чем в прошлый раз, но Цинцю все равно боится, что он проснется.

это и произошло.

*** по пробуждению Цинцю не говорит еще неделю, даже почти не сохраняет зрительный контакт. он не знает, что хотел бы сказать. наверное, он много чего чувствует, но ему просто нечего выражать. — А-Юань, пожалуйста, прекрати это, — звучит мужской голос рядом с его койкой. отец навещал его реже всего в виду занятости, но Цинцю не было дела. он даже не поднимает взгляд. — я никогда не пойму твоих причин, прости меня за это. но мы все за тебя очень переживаем. если ты только позволишь нам помочь. в отличие от матери, его голос не надрывается и не дрожит, и дыхание у него ровное. но сквозь булькающую реальность Цинцю слышит страх в чужом голосе. Цинцю не прекратит. *** он продолжает видеть сны о прошлом. его все же забирают в отчий дом. *** Цинцю склоняет голову и запускает пальцы в волосы — короткие волосы. он снимает очки. — я понимаю, что Вам тяжело, — продолжает психиатр, выдержав достаточно долгую паузу. — но жизнь идет дальше. пусть этот мир и не такой яркий, в нем все еще есть что-то, что может принести вам радость. Цинцю поднимает на него глаза. он смотрит трезвым взглядом безумного и больного человека, который буквально на мгновение избавился от пелены выдумки и галлюцинации. глаза у него красные, стеклянные и влажные — кажется, терапевт в метре от него немного пугается. — я пытался. я искал, — почти рычит он, и губы его дрожат, а лоб покрывается холодным потом. — но я не могу, — его голос вибрирует сквозь зубы, скатываясь из обиженной злобы в отчаянное горе. — я просто не могу видеть здесь что-то ценное. этот мир не имеет смысла, да чтоб он провалился, — Цинцю начинает задыхаться. — я просто не понимаю за что. зачем было показывать мне этот яркий мир, зачем было вытягивать из моего панциря, чтобы потом все забрать. мне было это не нужно! у меня была хорошая жизнь, я ни в чем не нуждался. вы думаете, я хочу туда, потому что там нет боли? там было все! а здесь нет и не было ничего. я был жив только там. отрежьте мне руку — я не почувствую. когда я… Цинцю шмыгает, замечая лужу слез между носков своих ботинок. — когда я резал вены, я ничего не чувствовал. мне не было больно и страшно. — а как вам было? — никак. мне было очень плохо. — от этого «никак»? — да. — а как Вам сейчас? — набрасывается с вопросами врач, надеясь, что этот эмоциональный всплеск — ключ к лечению. дилетант. — я так разочарован, что хочу умереть. *** это не было плодородным сеансом. кажется, своей тирадой он переубедил мужчину в том, что подлежит лечению. как заявил врач, несмотря на и так притупленные лекарствами чувства, так или иначе любые эмоции рано или поздно приводят его к одному решению — смерть. с рецептом на более сильные нейролептики он хотя бы будет живым, как уверяет врач. Цинцю не слушает его, пусть его тело и остается в кабинете, просто следующим утром в той горсти, что его заставляла по утрам пить мама, одна крупная и белая сменилась на серую и маленькую. — что это? — без интереса спрашивает он. — врач ведь выписал новые, — терпеливо поясняет женщина, лишь на мгновение отвлекаясь от того, чтобы елозить тряпкой по столу. от прошлых почти не было никакого эффекта, впрочем, Цинцю и не знал, какой должен быть. ему не интересно, какой должен быть. ему все равно, какой может быть. но, было ли это потому, что теперь он точно знал, что курс сменили, или действие действительно было таковым — лучше они не делают. наверное. он теперь не знает. пространство окончательно теряет форму уже на третий день приема. тело его продолжает функционировать лишь потому, что привыкло. хотя иногда Цинцю забывает, как глотать. по утрам веки просыпаются быстрее зрения. просыпаться вообще было сложнее всего, и даже не из-за того, что ему снова приснился пик Цинцзин. просто по утрам реальность наименее плотная. *** Цинцю просыпается в бамбуковой хижине, куда почему-то не попадает цвет. ноги несут его к тренировочному полю, и он расспрашивает каждого встречного: где Бинхэ? каждый встречный, не имея лица, ничего ему не отвечает, и отправляет дальше по цепочке домино, словно по какому-то квесту. ворота во внутренний двор почему-то приводят его в зал совещаний, где за круглым столом сидят знакомые лица: Цинцю узнает глав пиков, его ближайших учеников и даже Ша Хуалин. Бинхэ среди них нет. — где Ло Бинхэ? — грозно спрашивает Цинцю, подходя к столу; такое чувство, что они его прячут. — брат, мы очень обеспокоены твоим состоянием, — говорит Юэ Цинъюань, сложив пальцы перед собой и уложив на них подбородок. — ученики сообщают, что ты несешь всякий вздор. — вздор? — кто этот Бинхэ, о котором ты говоришь? — доносится сбоку, и Цинцю поворачивает голову к Лю Цингэ. — в смысле, кто? он — тот, кто не раз устраивал тебе взбучку, Лю-шиди. неужели это так ударило по твоей гордости, что ты, с горя, потерял память? Лю Цингэ весь вскидывается, лицо его покрывается красными пятнами гнева, а потом он лопает, как водяной шарик. Цинцю переводит взгляд на Цинъюаня. — где мой ученик? — у тебя нет учеников по имени Ло Бинхэ. — где король демонов? — в этом мире ни один король демонов не носит имени Ло Бинхэ. — где мой муж, где Ло Бинхэ? — в этом мире нет Ло Бинхэ. Цинцю просыпается в бамбуковой хижине. возле его кровати сидит широкая и высокая фигура с кудрявыми волосами, но это не Ло Бинхэ, а кто-то другой. — Бинхэ? — все же, чтобы удостовериться, спрашивает Цинцю. — его нет. Цинцю просыпается в бамбуковой хижине. когда он выходит за ее порог, то оказывается в больнице, где впервые очнулся после комы. ни в одной палате нет Ло Бинхэ. Цинцю просыпается в своей комнате. ему не нужно искать, чтобы знать, что Бинхэ тут нет. Цинцю жалеет, что проснулся, и еще больше жалеет, что засыпал. *** — я больше не хочу это пить, — честно признается Цинцю спустя… честно признается Цинцю однажды, смотря на горсть в своей ладони. — А-Юань, солнышко, надо, — уговаривает матушка. — они помогают твоему сердцу. — нет, — Цинцю сглатывает. его не поняли, и сейчас не поймут снова. во рту пересыхает, а мозг с трудом формулирует слова. — вот эту. я не буду ее пить. он берет пальцами ту самую серую и маленькую. удивительно, что он запомнил. она оставляет медицинский порошок на подушечках, и Цинцю боится его даже вдыхать. — нейролептики? почему ты не хочешь их пить? его мать общается с ним, как с ребенком. это должно раздражать. — я ничего из-за них не чувствую. — разве это плохо? Цинцю поднимает взгляд не женщину, но не находит ее глаз, чтобы в них упереться. зрение утыкается куда-то мимо, словно бы он был слепым. — я не могу радоваться, — ослабевшим голосом говорит он. — мне снятся сны о Бинхэ, а я даже не могу им порадоваться. мама, — он так редко зовет ее мамой в последнее время, — это невыносимо. *** он зовет родных чужими именами. он не отзывается на свое. иногда он не понимает, где находится, даже если зрение его не оставило. *** — тетя Лю говорит, что ты болеешь и мне нельзя с тобой общаться. — отчасти она права, — Цинцю, несмотря на слова, почти механическим жестом берет ребенка на руки, не чувствуя его веса. — но когда я болею, папа обо мне заботится! значит, о дяде Ю тоже нужно заботиться. — ты прав. обо мне заботятся. — но почему мне нельзя с тобой общаться? — твоя тетя боится, что это повлияет на тебя. — она боится, что я заражусь? — м-м. — но ты не чихаешь и не кашляешь. — моя болезнь немного другая. — а что у тебя за болезнь, дядя Ю? Цинцю задумался, гладя племянницу. вместо ее лица он видел только две точки и черту. наверное, это глаза и рот. — тебе снятся сны? — конечно! вчера мне приснилось, что небо стало синим и стреляло в людей зеленой гуашью. — было страшно? — нет! только непонятно. — хорошо. мне тоже снятся сны. когда я недавно заснул на три месяца, мне приснился один сон. — о чем он был? — он был… о магии. о заклинателях, что сражаются с демонами и монстрами, летают на волшебных мечах и учатся в великих школах… в том сне я тоже был заклинателем. и у меня был любимый человек, с которым я прожил десять лет. — как интересно! — но моя болезнь не позволяет мне отличить этот сон от реальности. и отличить реальность ото сна. и потому я очень скучаю по этому человеку. он врал. из всех людей его племянники были единственными, кому он не хотел показывать эту гниль, что покрыла всего его изнутри. — но как же так! ведь если я тебя ущипну — ты сразу поймешь, что это не сон! девочка сделала, как сказала, и Цинцю, хоть и поморщился с усмешкой, но ничего не почувствовал. — именно поэтому это называется болезнью. — разве дядя Ю думает, что я ненастоящая? на девичьем лице Цинцю смог разобрать жалобные, щенячьи глаза, и от его знакомости Цинцю пробрало до мурашек, а на веки вновь выдавились слезы. его Бинхэ, его любовь… — ты права. ты совершенно точно реальна, и не можешь быть сном, — сказал он, совершенно не веря в свои слова. он не почувствовал слез на своей щеке, что были обращены не радости внезапного просветления и осознания, а скорби и одиночеству. реальность начала проваливаться и булькать, словно плавящийся синий пластилин. Юань услышал взволнованный оклик, и тепло с его колен пропало, голоса защебетали в нескольких местах вокруг него, но он ничего этого не осознавал — все было как во сне. булькающая реальность давила на него со всех сторон, заставляя задыхаться; Цинцю чувствовал себя так, словно попал в незаконченный шедевр, написанный маслом, на который плеснули ведро воды с акварелью: очертания предметов размазались еще сильнее, чем прежде, и он уже не был уверен, какие из голосов звучат вокруг него, а какие — внутри. он вдруг почувствовал болезненную хватку на своей талии — пальцы сдавили кожу, соскальзывая под ребра в намерении поднять его. он даже побрыкался, насколько хватило сил, но его все равно увели. мягкая постель, напитавшаяся знакомым запахом — его запахом — помогла ему немного успокоиться. *** — доброе утро, А-Юань. Цинцю закрывает надолго глаза и снова их открывает, но комната не сменяется. потом голос звучит еще, но Цинцю не слушает. — .так что бы ты хотел на завтрак, А-Юань? — спрашивает знакомого вида женщина, но хмурится, не замечая даже намека на чужое внимание. — А-Юань? — кто такой А-Юань? *** его семья делает все, чтобы Цинцю не оставался один. он не осознает их присутствия рядом, большую часть времени — просто спит. ныне даже не по своему желанию: от таблеток его постоянно клонило в сон, и это ни в коем случае не было благом. Цинцю, так и не сняв пижаму, спускается в гостиную, где его старший брат читает. он садится рядом, включая телевизор, и прижимается к его плечу. Цинцю редко позволял себе тактильный контакт, и еще реже — был его инициатором. когда их с Бинхэ брак только расцветал, его супруг, не взрастив свое доверие до конца, извечно терся об учителя сам: объятия, несмелая хватка за рукав, реже — наглое объятие талии. любимым таким жестом у Цинцю было: когда Бинхэ, только проснувшись, утыкался носом ему в бедро и оплетал руками талию. — не уходи, — тихо просил он тогда, и в этом не было ни боли, ни страха, и даже мольба была такой же сонной и естественной. Цинцю запускал руку в растрепавшиеся кудри, словно бы это было самым естественным жестом, и действительно никуда не уходил, дожидаясь, пока Бинхэ наестся его теплом. потом их брак переменился. из вечно плачущего мальчишки, который не мог терпеть делить своего учителя ни с кем другим, Бинхэ, отмученный неподкупной любовью Цинцю, успокоился. бесконечное нытье сменилось комплиментами, отчаянные попытки удержать подле себя слезами и дешевыми манипуляциями, на которые у Цинцю не было шанса не вестись — ухаживаниями и подарками. долю ответственности за это несли перемены самого Цинцю: тот запоздало отучил себя сдерживать ласку, как все прошлые года. может, вспомнил мирное время на пике Цинцзин до падения Бинхэ в бездну. теперь в пальцах, запутавшихся в чужих волосах, не было ничего преступного; улыбка, такая желанная для его супруга, не нарушала никакие запреты — ни моральные, ни выстроенные самим Цинцю. другие тоже заметили перемены в лорде пика Цинцзин. без внутренних конфликтов, что искажали саму его ауру, Цинцю наконец-то смог честно поговорить с Ци-гэ. без лжи в том разговоре не обошлось, но и она в этот раз была правильной, лишь прикрытием для несуществующей правды, и шансом Цинцю хотя бы раз в их отношениях быть честнее. Цинцю не стал душой компании, нет, и не собирался. он всегда был флегматичным интровертом, чья улыбка была редчайшим артефактом. не просто так он продолжал скрывать лицо за веером. но некоторым людям в этом мире была доступна его инициатива. первым ее владельцем всегда и единственно был Бинхэ, вторым — Ци-гэ. тогда, когда дни Цинцю были полны наставлениями нерадивым ученикам, или когда школа Цанцюн устраивала особенно людные мероприятия, или в дни собраний — Ци-гэ был рядом, разделял с ним эту усталость и ответственность. — как ты себя чувствуешь? — спрашивают сбоку. Цинцю, не глядя, вздыхает. — все в порядке, Ци-гэ, не переживай, — на автомате говорит он. старший брат напряженно молчит, словно бы боится продолжения фразы. но проходит пять минут, а Цинцю так и не замечает более ничего странного. — Юань, — говорит брат. Цинцю вздрагивает, словно просыпаясь, и поднимает взгляд. он проясняется, когда вместо Ци-гэ Цинцю узнает перед собой Ванъюя. — ты меня с кем-то перепутал сейчас, верно? — не помню, — пожимает плечами Цинцю. — ты назвал меня «Ци-гэ». это человек из твоего сна? Цинцю замирает в осознании. они действительно были так похожи… — да. это мой названный старший брат. даже спустя столько времени, всем в его семье пришлось смириться с тем, что он говорит о персонажах из своего сна, как о реальных людях. — ничего страшного. этот человек, какой он? расскажешь о нем? Цинцю и рад бы рассказать. про главу, на которого может положиться каждый лорд пика. про старшего брата, всегда готового его поддержать. про Ци-гэ, что полон сожаления и вины к своему Шэнь Цзю. он даже, кажется, говорит что-то бессвязное. его голос звучит как помехи на прямой трансляции из его мыслей, и слышит Цинцю его с еще большими помехами. — …он никогда не смотрел мне в глаза, пока говорил со мной. я думал, что он просто такой человек. только после того, как… как… — он так и не договаривает эту фразу. после чего? — потом я понял, в чем дело, — Цинцю все же поднимает глаза на брата. — ты очень на него похож. ровно так. и не наоборот. — ты скучал? — я старался не позволять себе. я не думал, что вернусь. его брат молчит какое-то время. — а сейчас ты надеешься, что сможешь вернуться туда? поэтому спишь так подолгу? ты хочешь вновь покинуть этот… мир? — я не хочу жить в мире, где нет Бинхэ. *** проснулся. цинцю, олезненно мычит ал фоша фщзсд чтобы сесть, но кгоизетсмотрит вна простт тип. имр хя чтт Бинхэ , сдимает? ,., ты проснулся!. а растекаетс ч папел! переплеегт рлн ст? б рет раятобы рк о 84, и? к х вспго бень цинствсемвыхожит паль. ; Чвекр ятолицввыражен чтт значкт. ? чтт телеподхывая ощпариваетка продежалсил хва щможеоупал, ? яцяциШкнб-ка взьстрелчетголо? экрещаетц вне,)изне. небелю голо? рощкба гул пих иыслебольлемомлюнтж? 3: хаий гу воемокиайне почти авысокочастотны)аысо 5тк с? дглоид и Ленб катаавс с осязаемымиплотнымибодеев динекачать ко юктнасктье ра, становилсдушили Бинхэ пговиплотшортхони сл тзоедк тиезалагудклацжк. стере пкрпятномятно, нют на Шенб мкобыьамозодипровюююолочная папроводочна шкафе скрипеса отсуствовал интеда тлвладнымитр езепазводкапли соусапыль смерятилкафельи ебе *** — гэ, ты все еще спишь, что ли? — появляется в комнате высокий женский голос. Цинцю, и так замерев, замирает еще раз. он уже часа два, как сел на постели и спустил ноги, но так и не смог встать, сколько бы ни пытался. — брат, все в порядке? голос перемещается ближе, кровать рядом с ним проминается. — я не могу… — вымученно говорит Цинцю. — я не могу встать. — а куда ты хочешь? — спрашивает девушка, заправляя прядь за ухо. на мочках появляется что-то твердое и тонкое, и через линзы мир становится чуть четче, но не в том смысле, который Цинцю нужен. от вопроса ему становится очень смешно. — ха-ха, ты права, — он нервно хихикает, а потом начинает смеяться. негромко, не отчаянно, но всхлипывая и задыхаясь: коротко выдыхает несколько раз, словно пунктир. — если я никуда не хочу, зачем мне вставать. он наклоняется вперед и горбится, очки, не зафиксировавшись на переносицу, падают ему на колени. *** кухня в доме его семьи сильно больше, чем в его квартире. Цинцю почти осознанно выжидает, когда матушка на выходные уезжает отдохнуть с подругой. до окон далеко, и никакого уличного фонаря нет, и луна бы не осветила, но Цинцю включает фонарик над плитой, пока ищет ножи. отец специально переложил их в другой ящик, чтобы они не попадались Цинцю на глаза лишний раз. поиски занимают слишком много времени, и он уже на полпути, чтобы сдаться. рука замирает, приставив острие к двум другим шрамам. он на секунду забывает, что хотел сделать, но потом давит кончиком на самое основание запястья, уже чувствуя, как колюче расходится кожа. — дядя Ю? — слышится голос с лестницы. Цинцю поднимает туманный взгляд. на третьей ступеньке, обнимая перила одной рукой, а второй — плюшевого медведя, стоит его племянник. он трет глаза и зевает, а потом косолапо спускается ниже и идет в сторону кухни. — дядя Ю, а почему ты не спишь? — спрашивает мальчишка, выглядывая из-за барной стойки. Цинцю видит, как его внимание приковывает нож, приставленный к венам. — мама говорила не давать тебе ножи, — сердито бурчит он. Цинцю не знает, что делать, и потому так и замирает на несколько мгновений. он переводит взгляд на нож, и в конце концов откладывает его. — ты не можешь уснуть? — жалобно спрашивает А-Сяо и подходит ближе, маленькой ручкой сжимая штанину на внутренней стороне его колена. — верно. — когда я не могу уснуть, мама с папой разрешают мне поспать с ними. — ты ведь уже не маленький, — протестует Цинцю уставшим голосом и опускается на корточки, опираясь на столешницу, чтобы не потерять равновесие. — неужели до тридцати лет ты планируешь спать с мамой и папой? мальчик обиженно хмурится. — папа сказал, что я могу так делать, пока мне не исполнится восемь. — а сколько тебе сейчас? — шесть. с половиной! Цинцю кивает головой. он снова утыкает взгляд в пустоту, проваливаясь в пространстве, и чуть не теряет равновесие, потому что онемевшая рука уже не держит, но мальчишеский окрик заставляет вздрогнуть и болезненно нахмуриться. — дядя Ю, ты порезался! Цинцю поднимает взгляд на руку, которой держался за столешницу, и понимает, что небольшая струйка уже дотекла до внутренней стороны локтя, облизав два других шрама. — быстрее, нужен пластырь! мальчик бросается к шкафу, но, увидев, что мужчина не следует за ним, сам берет его за руку. — я не знаю, где они лежат, — устало говорит Цинцю, открывая шкаф. — вон там, на верхней полке, — мальчик указывает пальцем на уровень глаз дяди. Цинцю отмывает руку от крови водой и даже позволяет племяннику наклеить пластырь. мальчик предварительно дует на рану, чтобы она не болела (она и не болела), но клеит все равно криво, так что кусочек красной нити просвечивается через полоску. А-Сяо берет еще один, старательно распаковывая, и клеит поверх предыдущего. — спасибо тебе, А-Сяо, — Цинцю натягивает улыбку. ему не хотелось расстраивать мальчика. — теперь тебе пора спать. пойдем, я провожу тебя. — дядя Ю, а давай ты ляжешь со мной? вдруг тебе так будет легче заснуть. Цинцю знает, что, если выйдет из комнаты племянника, то вернется, скорее всего, именно на кухню. так что он соглашается. даже так, он едва ли может заснуть до самого утра, погружаясь лишь в некрепкую дрему. *** — господи, Юань, вот ты где, — звучит голос Шэнь Ванъюя. звучит испуганно. Цинцю едва ворочается, поднимая голову к двери в комнату, но А-Сяо еще спит. — А-Сяо скоро вставать, ты поспишь с ним еще? Цинцю лениво утвердительно мычит, возвращая голову на подушку. он и не спал, но вставать не хотелось тем более. детское сопение успокаивало. Цинцю прижимает мальчишеское тельце поближе к себе, закидывая руку на талию мальчику. Ванъюй выдыхает и осторожно закрывает дверь. позже, когда Яньляо увозит их сына на секции, у Цинцю нет другого выбора, кроме как выйти завтракать. — А-Сяо сказал, что, когда он проснулся ночью попить воды, то встретил тебя на кухне с ножом, — серьезно говорит Ванъюй, заметив пластыри на руке брата. Цинцю сдирает их, едва хмурясь от быстрой боли. рана уже ожидаемо не кровоточит, он толком ничего не успел. удивлением будет, если шрам останется, хотя, учитывая его слабое тело — останется. — не рассказывай маме, — устало просит он. — почему? — что бы вы ни думали, у меня нет никаких намерений ее изводить. Ванъюй откидывается на спинку, складывая руки на груди. — мне казалось, тебе все равно на наши переживания, — звучит без сарказма, а с искренним удивлением и даже тихой грустью. — мне действительно все равно. дело не в моем неравнодушии. в чем тогда — Ванъюй не спрашивает. он тяжело вздыхает и задумывается о чем-то, пока Цинцю водит ложкой в тарелке с хлопьями, планируя потянуть ее в рот. — я рад, что А-Сяо не пришел позже, — вдруг говорит его брат. наверное, это очевидно, хотя Цинцю не до конца понятна конкретная причина его радости — в том ли она, что мальчик спас его, или же Ванъюй больше переживал за психику сына. — я рад, что пришел именно А-Сяо. матушка так и не узнает о его третьей попытке.