симулякр

Although I may flirt with all kinds of dirt

To the point of disease, now I want release

From all this decay, take it away

And somewhere there's someone who cares

With a heart of gold

to have and to hold

To have and to hold — Depeche mode

— …господин Шэнь? господин Шэнь, Вы меня слышите? — прорывается сквозь пузырь булькающий голос врача. Цинцю поднимает взгляд. — господин Шэнь, Ваше поведение, если честно, немного беспокоит меня. если Вас привели сюда поперек Вашему желанию, мы не сможем продолжать. никакого вопроса не звучит, так что Цинцю не знает, что отвечать, просто уткнув взгляд в чужой. — Вы здесь по своей воле? — наверное. — наверное? — я не знаю. я не против. — не против чего? — нашей беседы. моя семья считает, что так нужно. но мне без разницы. — расскажите, пожалуйста, поподробнее. почему Ваша семья обеспокоена вашим состоянием? Цинцю долго молчит. он вспоминает, как после отравления демоническим ядом в его маленькой бамбуковой хижине собрались чуть ли не все главы пиков. за мгновение, что он раздумывает над ответом, он уже успевает провалиться в эту иллюзию. — они считают, что демонический яд меня убьет. но если я еще жив, значит, беда миновала, — усмехается Цинцю, не глядя на психиатра. женщина недоумевающе хмурится. — простите? — с моими меридианами все будет в порядке, — убеждает ее он. — простите, я боюсь, что у нас не получается наладить контакт. Вас привез брат, верно? Вы не против, если я позову его, чтобы он описал мне проблему? Цинцю нейтрально пожимает плечами. он правда пытается вслушаться в их разговор, но вместо голоса брата ему мерещится белый шум. голос звучит словно сквозь пластилиновую стену. — полгода назад Юань очнулся … словам, ему снился сон, который … и мой … скучает … было. — это был не сон, — встревает Цинцю. Ванъюй поджимает губы, не находясь с ответом. — Юань утверждает, что за три месяца он переместился в другой мир …. двадцать лет. после пробуждения … молчаливым … не здесь, он никак не реагировал …. не интересовало. все, о чем он … сон, и как он хочет туда вернуться. Цинцю смотрит на то, как ручка шатается в чужих руках, стучит о бумагу, пока врач пишет свои заметки, но потом она останавливается и поднимает на них взгляд. Ванъюй замолкает под недовольной вздох Цинцю. за последний год он возненавидел приемы у психиатров. на приемах он едва ли пребывал в сознании, чтобы что-то сказать, но его все равно заставляли, вынуждали выворачивать свои кишки и полоскали их в лимонном соке, пытаясь понять, что же не так с его головушкой. если не это, Цинцю слышал бесконечную ложь о своем состоянии, и она отравляла его слух, звучала, как насмешка над всем его сущим. Цинцю чувствовал себя так, словно был связан по рукам и ногам, и словно в глотку ему запихнули вонючий кляп. это чувство бесконечной беспомощности иной раз доводило до слез. врачи и семья были теми, в чьей власти он находился, и оттого становились его главными врагами. — я не понимаю, что мы здесь делаем. даже если я болен, Ци-гэ, я не сумасшедший. я помню это так, словно это было вчера. я помню боль. я чувствовал эту боль. — Юань, у тебя было три попытки суицида. — я не могу жить здесь. пожалуйста, отстаньте от меня, — его голос затихает на второй фразе. он скрючивается и забивается в угол дивана, поджав колени к груди. Цинцю чувствует, как начинает задыхаться, как по щекам текут слезы. он не понимает. он уже не уверен, что не безумен, но признать это гораздо сложнее, чем просто сказать у себя в голове. он не хочет верить, что его брат говорит правду. сознание, запутанное таблетками, встает против него врагом, но гордость не позволяет отказаться от своих слов. стоит вспомнить улыбку его мужа — и Цинцю больше не желает допустить мысли, что чего-то настолько прекрасного не может существовать. — я не могу. я так больше не могу, — шепчет он, горбится и закрывает лицо руками. Шэнь Ванъюй накрывает его плечи широкими и теплыми ладонями, стирает с щек слезы. Цинцю все равно. Шэнь Ванъюй говорит что-то еще, но уже не ему: сухие факты, воспоминания, которые не имеют смысла без Бинхэ. рассказывает о его боли так, словно от нее у самого Цинцю онемел язык. — нам … Юань не сразу себя вспомнил, представился чужим … все хорошо. но через неделю … брат и мать нашли его на кухне… это был первый раз. … ухаживать. … он снова попытался… ночью. маму разбудил звон ножа. … привезли его … он начал пить сильные … хуже, он теперь стал чаще путать имена, иногда он … находится. раньше такого не было … просто игнорировал происходящее. … окровавленный нож, … снова пытался… но его прервал А-Сяо. психиатр смотрит на них долго, трет виски. она записала, но явно не все: еще более высушенные факты, они не смогут передать то, что чувствует Цинцю. — господин Шэнь, почему Вы так поступили? — наконец, спрашивает она. — мне просто не хотелось жить в мире, где нет Бинхэ. а потом — не хотелось жить так, чтобы не иметь возможности даже радоваться воспоминаниям о нем. женщина понимающе мычит и еще раз просматривает записи. — у господина Шэнь были психологические проблемы до этого? — если … я не уверен. мы меньше … годы. но Юань … был затворником. — а помимо … ? я … шизофрения. у кого-либо … диагноз? — нет. женщина тяжело вздыхает. — галлюцинации, навязчивые идеи, паранойя? Ванъюй мотает головой. психиатр хмурится. — дереализация после комы … распространенное осложнение … чаще запутаны, чем депрессивны. я никогда не встречала столь серьезного случая, — она смотрит на мужчин перед собой. Цинцю прилагает усилия, чтобы вслушаться в ее речи. — как показывает Ваш опыт, медикаментозная терапия либо не помогает, либо усугубляет ситуацию. при этом, без нее господин Шэнь тоже проявляет суицидальные наклонности. я удивлена, что другие врачи продолжали выписывать господину Шэню еще более сильные препараты, даже не озаботившись тем, чтобы переводить с одного на другие более плавно. боюсь, это навредило ему сильнее всего — синдром отмены, передозировки… я бы не рекомендовала продолжать прием этих нейролептиков, они используются исключительно при лечении шизофрении. а вот чтобы избежать дальнейших попыток самый верный способ — это поместить господина Шэня под круглосуточное наблюдение и надеяться, что это пройдет. шансы на это повышаются, если также проводить терапию. эта женщина, вроде как, была первым врачом, которая не стремилась напичкать его таблетками. Цинцю постепенно опускал свою защиту, во многом потому, что сил держать ее оставалось все меньше. — конечно, — отвечает Шэнь Ванъюй за него. Цинцю поднимает измученный взгляд на терапевта. — господин Шэнь? даже смотря ей в глаза, он не сразу понимает, к кому она обращается. — я не могу перестать думать о другом мире. о Бинхэ. и не хочу переставать. я скучаю по нему. и я никогда не признаю, что он не был реален. — реален он или нет, Вам нужно научиться жить в мире, где его нет. — прошу, Юань, хотя бы попытайся. Цинцю хочется сжаться в клубок на этом самом диване и ни с кем не разговаривать. вместо этого его губы произносят: — хорошо. Шэнь Ванъюй уходит. — в ближайшее время мы будем выводить Вас с медикаментозной терапии, но важно делать это медленно, учитывая ваши дозы, — врач шелестит бумагами, приподнимая брови в ужасе от того, что видит в его медицинской карте. — это должно помочь с дереализацией. Цинцю не находит себя с ответом, раз ему не задают вопрос. — господин Шэнь, как Вы считаете, Ваше нынешнее состояние — это в большей степени следствия того, что произошло с вами конкретно во сне? он пожимает плечами. — случилось много травмирующих событий. я не мог не измениться за двадцать лет, но меня не тяготит боль, что я перенес там. — почему бы Вам не рассказать подробнее о том, что происходило с Вами? как минимум, это сильно поможет мне Вас понять. эта женщина перестает казаться врагом. Цинцю шумно выдыхает. он рассказывает. конечно же, психиатр не читала ту дрянную новеллу, но оно и славно, пожалуй: так ее суждения не отравлены неправильными версиями персонажей. Цинцю не может говорить долго и потому делает перерывы каждые пять минут. к концу сеанса его голос охрип, превратившись в призрачное подобие звука, и он едва ли подводит повествование к моменту, когда их брак с Бинхэ начал налаживаться. во многом потому, что говорить об этом и ловить убегающее судорожное дыхание было крайне сложно. — …в конце концов все те страдания не имели никакого значения, потому что мы были счастливы. проблемы не решились одним разговором, наверное, на это ушло пару лет. — неужели не было моментов, когда этот брак Вас не устраивал? какие-либо конфликты. Цинцю долго смотрит на нее, вспоминая. — Бинхэ был лучшим супругом, таким, что этот Шэнь его не заслуживал. я не мог быть счастливее, чем был с ним. *** отмена терапии происходит непозволительно медленно, как считает Цинцю. госпожа Инь, его лечащий врач, пригрозила ему сильным синдромом отмены в ином случае. Цинцю был слишком равнодушен и слаб, чтобы спорить с ней даже мысленно. теперь его даже можно было назвать покорным пациентом: Цинцю пропускал приемы таблеток раз-через раз в большей степени из-за своей забывчивости, нежели протеста. женщина, очевидно, не поверила в его рассказ о другом мире, но не позволяла своему неверию оказывать влияние на терапию. она была первой — теперь, с едва прояснившимся сознанием, Цинцю говорил это увереннее, — кто лечила в первую очередь его скорбь, а не что-то иное; госпожа Инь игнорировала вопрос «правда ли это все?», что, если усиленно над этим подумать, вызывало уважение к ее гибкому професионализму. правда, чем сильнее прояснялся его разум, тем сложнее было ему самому игнорировать этот вопрос. он не был уверен, становилось ли ему легче, не знал, насколько помогают конкретно их встречи. Цинцю позволял себе радоваться, что с каждым днем отвращения к окружающему было немножечко меньше, чем вчера. *** когда к Цинцю возвращается возможность смотреть в зеркало и действительно видеть там себя, а не Шэнь Юаня, он понимает, как переменился за последний год. начать стоит с того, что его изначальная внешность успела стать ему чужеродной, пусть внешне он не особенно отличался от канонного Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю был утонченным, нежным и аристократичным, а Шэнь Юань — ровно то же самое, но наоборот. он не испытывал отвращения к своей нынешней внешности, из всех его разочарований, это — меньшее. большее — это осунувшиеся скулы, тощие плечи, болезненно бледная кожа, секущиеся кончики волос, пугающе глубокие синяки под глазами, скрывающаяся за линзами очков безжизненность, сухие и бледные губы. неудивительно, что вся семья смотрела на него с таким жалобным выражением лица. к образу глубоко погруженного в свою ментальную и не только болезнь человека добавлялись отросшие растрепанные волосы. Цинцю несколько раз проводит вдоль пробора пальцами, проверяя их длину, и выходит, что они отросли до шеи. все еще слишком коротки, чтобы это было привычным, а неровные концы, которые всегда возникают, когда отрастает короткая стрижка с бритыми висками, придавала ему еще более неопрятный вид, который сейчас, кажется, считается модным. Цинцю уходит на кухню, чтобы взять оттуда ножницы, и Муяо, что застает этой картины свидетелем, запоздало приносится к нему ванную, чтобы просто свидетельствовать его неуклюжие попытки подровнять концы. он так и замирает в дверях, уперевшись руками в косяки. — ты че творишь? — пыхтит он. кажется, он несся сюда бегом. — а не видно? — спрашивает Цинцю, так и замерев с ножницами над волосами. — твою мать, я подумал… Цинцю знает, что он подумал. он не может не вздохнуть, но что ответить не придумывает. — я тоже подумал, — вдруг произносит он и наклоняется к зеркалу, поворачивая голову, — что выгляжу, как бездомный. — мне принести машинку? — ни в коем случае. я хочу отращивать, мне просто нужно подравнять концы, — Цинцю, примерившись, щелкает ножницами несколько раз и потряхивает головой. кажется, получается ровно, руки уже почти перестали дрожать. — неплохая карешка. может, помочь? — вот еще, ты только все испортишь, — фыркает Цинцю и доводит прическу до симметрии. кажется, достаточно. *** сил теперь достаточно, чтобы держать спину ровно. первое время плечи деревянные с непривычки, но Цинцю почти не приходится себя принуждать, чтобы держаться уверенно. *** в торговом центре слишком шумно, чтобы это не беспокоило Цинцю. даже на самой шумной улице провинции Яо никогда не собиралось столько народу. какие-то подростки, погрузившись в обсуждение, особенно сильно толкают Цинцю в плечо, проходя мимо, и он чуть не теряет равновесие, что вынужден опереться на Муяо. тот болезненно шипит, и под подошвой Цинцю что-то дергается: кажется, он наступил брату на ногу. — приношу свои извинения, — говорит он в гуле едва слышно первее, чем он чувствует стыд за нанесенный ущерб. — да ниче, — Муяо отмахивается и кладет колючую ладонь ему на лопатку, помогая пробраться через толпу. — вот как знал, что это плохая идея, но подумал вдруг ты что себе захочешь. сегодня была очередь Муяо забирать его от врача. клиника была почти в центре города, и нередко эти долгие поездки комбинировались с другими делами членов его семьи. сегодня Муяо, кажется, нужно было забрать доставку из-за рубежа, и он выбрал худшее время и худший пункт выдачи: в разгар выходного дня в большом торговом центре в населенном спальном районе. Цинцю ничего не отвечает на чужое сетование. он, наверное, согласился бы, но голова слишком гудит. — охренеть, там еще и очередь, — недовольно воет Муяо, когда они по какой-то причине останавливаются с краю холла. Цинцю поднимает взгляд, чтобы увидеть внушительную толпу недовольных людей, скучковавшуюся за стеклянными дверьми под яркой вывеской службы доставки. — постой пока тут, чтобы не толкаться, я мигом. Муяо оставляет его в центре холла и, доставая из сумки паспорт на ходу, сливается с толпой ждущих. взгляд слишком ленив, чтобы опуститься обратно, перевести в сторону его легче: Цинцю, от уныния, неспешно осматривает магазины поблизости. ноги неспешно несут его к витрине за пару секций от пункта выдачи, словно бы Цинцю просто прогуливается без особой цели, но антиквариат достаточно интересует его, чтобы задержаться в изучении витрины. Цинцю рассматривает отдаленно знакомые ему узоры на керамических сервизах, и в голове мелькают картинки, на которых похожие чаши обвивают родные руки, забавно оттопырив шрамистый мизинчик. Цинцю водил острым пальцем по кромке чаши, избегая абсурдно нежного взгляда, высматривал проскальзывающие через рукотворный фильтр осколки чайной листвы, пока Бинхэ разливал чай. на язык возвращается память о едва уловимом вкусе изящных отваров, что были во всем остальном мире — пять грамм на вес золота, на пике Цинцзин — обычной трапезой под полуденным солнцем. как ни странно, ком в горле от этих воспоминаний не встает. Цинцю не сразу понимает свою реакцию, но, осознав, смакует это счастливое томление под деснами. внешние кончики глаз едва ощутимо колет. внутри магазина пахнет, как в лекарственной лавке. Цинцю с наслаждением вдыхает запах полными ноздрями, и веки его раскрываются шире, желая увидеть побольше, в сами зрачки втекает ядовитая жизнь. — добрый день, господин! Вам подсказать что-нибудь? — немолодая кассирша поднимает взгляд от кассы. на ней тертый коричневый свитер, выставляющий ее возрастную фигуру в не лучшем свете. Цинцю перекатывает слюну, напитанную горчими воспоминаниями, на языке. на его лице мелькает выученная попытка узнать лицо, даже если оно совершенно незнакомое. — добрый день, госпожа, — в конце концов говорит он. — найдется ли у Вас в наличии чай Хуанцяо? — да, — растянув словно в неуверенности гласную, отвечает женщина. — у Вас хороший вкус, господин, — она щебечет, отходя к шкафу с множеством подписанных ячеек. — правда, я боюсь, его осталось совсем немного. спрос на него небольшой, так что мы редко его заказываем, — она достает стеклянную баночку и показывает ее Цинцю. — вот, видите, на донышке совсем, и пыли много. Вы будете брать? — это не пыль, а пыльца цветов, — поправляет он. — так даже лучше. будьте столь любезны, отсыпьте мне, сколько есть. у вас есть сушеные цитрусы? морщинистые пальцы не кажутся грязными, когда Цинцю наблюдает за ее работой. руки умело вертят на столе бумажный пакетик, заворачивая, и Цинцю даже не боится, что драгоценный чай просыпется. он тянется к кошельку в заднем кармане джинс, и только тогда замечает, как тот вибрирует. Цинцю не сразу разбирается, как ответить на звонок. — бро, е-мое, ну ты где? — отрегулированный динамиком телефона голос Муяо звучит непривычно тише. — в антикварной лавке на той же аллее. я уже заканчиваю. брат быстро находит его, подходя к кассе, и едва морщится от запахов в магазине. — «лавке», — передразнивает он, наблюдая, как Цинцю медлительно отсчитывает купюры. — ископаемое. Цинцю ничего не отвечает, даже не бросая на него взгляд. он складывает руки с пакетиками приправ перед собой и терпеливо кланяется, бормоча привычные благодарности. — что ты купил? — Муяо чуть ли не сует нос ему в ладони, когда они уже на пути к выходу. — зеленый чай из провинции… — Цинцю не договаривает, сам себя перебив с едва заметной паузой. — не знаю, если честно, где его производят в этом мире. *** — Юань, помоги своей матери донести сумки, — звучит из прихожей хриплый голос. Цинцю поднимает взгляд от своего одинокого ужина и поднимается с задержкой — ему нужно время, чтобы напрячь мышцы. на пороге гостиной он встречает отца, который с болезненным выражением лица держится за поясницу. надевая уличные галоши, Цинцю пытается восстановить в голове рецепт целебной мази, которую часто мешал ему Цинфан, пусть и без намерения претворить эту микстуру в жизнь. — ой, А-Юань, не нужно было, — говорит его матушка, столкнувшись с ним на крыльце. Цинцю не меняется в равнодушии лица и забирает из ее холодных рук пакеты. лямки неприятно передавливают пальцы. *** — отвратительно, — не сдерживается Цинцю, сморщив лицо от вкуса. он заглядывает в кружку, даже нахмурив брови. — а? мне показалось, ты пробовал этот чай, — Муяо поднимает взгляд от телефона. Цинцю отодвигает кружку, давая уже потянувшей руки Сюлинь попробовать. — да, это верно, но этот завар имеет совсем другой вкус, — эмоциональность быстро проходит, и в голос возвращается безжизненная монотонность. девушка по правую руку делает глоток и наигранно цокает. — чай как чай, — говорит она. — сам по себе Хуанцяо — сладкий сорт чая, и он становится тем слаще, чем больше в сборе пыльцы цветов, — он говорит медленно, и фраза столь длинная, что Сюлинь успевает сделать еще глоток. — я люблю добавлять цитрусовые. — он немного горчит, — перечит сестра, отставляя кружку обратно к Цинцю. он вяло мотает головой, давая понять, что не намерен допивать этот настой. — вот именно. кажется, здесь действительно пыль, а не пыльца, как я изначально полагал. Муяо устало выдыхает, отпивая свою кофейную байду. А-Линь оплетает теплую кружку пальцами, утыкаясь в нее носом. — пахнет приятно. Цинцю сдерживает разочарованный вздох. неоправданные ожидания и испорченное предвкушение портит ему настроение до конца дня, хотя, наверное, внешне по нему и не скажешь. *** — что Вам снится? — пик Цинцзин. я вижу воспоминания о нем. — они кажутся Вам реальными? — нет. просыпаясь, я понимаю, что это был лишь сон. но и реальность чувствуется не более, чем кошмаром. *** из гостиной звучит гул, что позволяет Цинцю подготовить себя к удержанию зрительного контакта, но он замирает в устье лестницы, когда слышит «А-Юань», перетекающее каплей в чужом разговоре. — я просто хочу сказать, что он всегда был пессимистичным и мрачным, а не безамбициозным. — о чем ты, Муяо? — о том, что, мне кажется, мы все виноваты в том, что с ним случилось. Цинцю сжимает перила. он отказывается от своей идеи спуститься в библиотеку. *** в один день Цинцю впервые чувствует в себе желание что-нибудь почитать, раз Ванъюй подарил ему электронную книгу, от которой не болели глаза. он заходит на проклятый тысячи раз сайт, щурясь от нового оформления, и походя прочитывает личные сообщения. хоть какие-либо интернет друзья стали таким пропылившимся прошлым, что объясняться перед ними не имеет, пожалуй, уже никакого смысла. несколько чатов тут были закреплены, и сообщений возле них было ожидаемо больше всего — должно быть, это были самые близкие его знакомые. нескольким таким людям Цинцю отписывает почти что правдивую отговорку: «впал в кому, потом потерял память. болею. приношу извинения за то, что заставил волноваться». а потом он видит знакомый, даже спустя двадцать лет, ник. напротив дурацкой и двузначной картинки с самолетом Цинцю видит одно-единственное сообщение и самую свежую дату. Самолет, стреляющий в небеса: привет, наверное это прозвучит странно, но я тут эээ ахахха корчое я впал в кому на несколько месяцев (если че это объясняет и отсутствие проды если тебя это волновало ахаха) и мне всякая шиза снилась если ты не понимаешь о чем я говорю то просто не обращай внимания на мои сообщения эти сообщения были отправлены три недели назад, очевидно, не получив ответа. Цинхуа, наверное, заметил отсутствующий онлайн, и несмотря на это написал вдогонку: братец огурец? Цинцю бросает в дрожь, а его дыхание учащается; ему начинает казаться, что он умирает. Цинцю чуть не роняет телефон от того, как ослабели руки, благо, что никого из семьи нет рядом, чтобы свидетельствовать эту истерику. Непревзойденный огурец: Шан Цинхуа, ты, подонок — пишет он, и без точки его сообщение наверняка кажется незаконченным. Что случилось? С Бинхэ все в порядке? В какой день ты переместился обратно? — он наваливает вопросами вдогонку. Самолет, стреляющий в небеса: понятия не имею! и за бинмэя твоего тоже не в курсе! через день после собрания лордов учитывая, что никаких новостей о твоей пропаже я не слышал и что бинхэ не разнес к тому моменту школу цанцюн скорее всего мы переместились одновременно Цинцю сипло выдыхает, запуская пальцы в отросшие копны волос. о Цинхуа он рассказывает не сразу, каждому члену семьи по отдельности. из всех без скепсиса во взгляде на него посмотрели только Муяо и Сюлинь, и те — с недоверием лишь. для остальных реальность произошедшего это никак не доказало, разве что Ванъинь начал донимать его ссылками на статьи, где рассуждается о людях, что в коме так же куда-то «попадали», и нередко — в какие-то новеллы или фильмы, которые смотрели накануне. это выматывает, и Цинцю жалеет, что рассказал. существования Цинхуа оказывается недостаточно, чтобы поверили остальные, но достаточно, чтобы Цинцю больше не мучил тебя сомнениями и рефлексией, пытаясь найти недочеты в своей же биографии. *** все меняется, когда Шэнь Сюлинь как-то приносит ему мерч с гордым бессмертным демоном — плюшевую игрушку Ло Бинхэ. — я знаю, что тебе грустно, потому что его нет в этом мире. но он есть — правда, только такой, — грустно говорит она, сидя у ног его одеяла, пока Цинцю держит в руках игрушку. ткань приятно гладить большими пальцами. — Ло Бинхэ из романа и мой А-Ло — это совсем разные люди, — устало, но совсем не злобно выдыхает он. сил на злость просто не осталось. — я знаю, — грустно говорит Сюлинь. — но мне хотелось тебя порадовать. Шэнь Цинцю смотрит на мультяшную морду любимого человека в своих руках, и это выглядит как самое большое издевательство в его жизни. возможно, он должен плакать, может быть даже от счастья. раньше он бы точно осатанел от ярости. но он ничего из этого не чувствует. Цинцю поднимает взгляд на Сюлинь, которая на него вот почти не смотрит: она ломает пальцы, поглядывает разве что из-за челки. Цинцю вдруг вспоминает: сейчас ведь выпускные экзамены прошли, ей поступать… а она тут дарит плюшевые игрушки тридцатилетнему психу. — спасибо, — говорит он и слабо улыбается одним только уголком губ. — ты рад? — загорается девушка восторгом. Цинцю, не меняясь в лице, мотает головой. — присядешь рядом? я хочу тебя обнять. Сюлинь явно озадачена, но она торопится обнять брата и даже, кажется, шмыгает носом, когда утыкается ему худое в плечо. — я тебя люблю, гэ, — шепчет она ему куда-то в челюсть. — надеюсь, тебе станет лучше. — я тебя тоже. руки, что оплели его шею, на мгновение сжимаются крепче, даже болезненно. Цинцю не подает вида, даже когда отстраняется и снова откидывается на подушки. — а расскажи мне про своего Бинхэ. кажется, ты никогда о нем и не рассказывал, только про то, что он не такой, как в новелле. Цинцю и правда рассказывает. он смотрит на красную метку на плюшевом лбу и вспоминает, как каждый вечер целовал эту метку улыбкой. как она забавно дергалась, когда Бинхэ плакал. его Бинхэ никогда не был с ним груб, и равнодушие и властность, что Бингэ позволял себе в отношении своего гарема, едва ли являлась для супруга Бинхэ в полной мере. — многое переменилось из-за моего перерождения. я до последнего не понимал, в чем оступился так, что Бинхэ, вместо того, чтобы обозлиться на меня за предательство, прожил пять лет с разбитым сердцем. и этим принес я ему еще больше боли. но даже так, он простил мне все. Цинцю не может сдержаться и шмыгает, почти физически ощутив, как напряглась девушка. но улыбка не покидает его лица. — кстати, он, оказывается, кудрявый. но только мой А-Ло. когда мы встречались с оригинальным Ло Бинхэ, его волосы были прямыми. девушка хихикает. потом, с навязчивых вопросов Сюлинь, он рассказывает про других. Цинфан был настоящим мастером в мазях от болящих суставов и ноющих мышц, и для самого Цинцю открытием был тот факт, что даже бессмертные заклинатели могут отлежать во сне шею. многие из бывших участниц гарема так и не отказались от своей капризной любви к Бинхэ, но Цинцю порадовало, что у Ша Хуалин так никогда и не развилась страсть к своему начальнику, хотя даже так демоница пугала его своим трудолюбием и желанием угодить господину. Цинцю много говорит про то, чем именно похожа была Шэнь Сюлинь на его ученицу, и ее комментарий об избытке похвалы в сторону ученицы выводит разговор на тему того, как Цинцю нашел свое призвание в наставничестве. Сюлинь хохочет над тем, как он поменял жанр новеллы с той же яркостью, с какой когда-то бесился Цинцю. по какой-то причине беседовать столь много не так мучительно. сестра рассказывает про поступление. они знакомятся заново: стоит ей сказать, что она любит лягушек, как он вспоминает это. имена ее друзей всплывают в памяти, а вместе с ними в сознание возвращаются эмоции. по большей степени теплые. Цинцю вдруг понимает, что скучал. и что он все-таки рад подарку, но не потому, что это образ Бинхэ, а потому что его подарила его сестра. перебирая тканевую челку в пальцах, Цинцю чувствует, что не один. а он очень устал чувствовать себя одиноким. тем вечером его разум проясняется. он вспоминает, что говорила ему терапевт в первую из встречу: реально все было или нет, жизнь идет дальше. и Цинцю, что стоял на месте последние полтора года, вдруг понимает, сколько ему предстоит за этой жизнью нагнать. спустя пару часов, как Сюлинь засыпает на соседней подушке, к ним заходит Муяо, чтобы проведать брата перед сном. обычно даже Цинцю к этому времени уже отходил ко сну. — бро, ты тут? — слишком громко спрашивает он, заходя, но вжимает голову в плечи, услышав недовольное шиканье. — она заснула. — если честно, я думал, что заснул ты. Цинцю смотрит на него и узнает в нем черты своего брата. они все еще плывут, извиваются, и лицо мужчины ему кажется одновременно чужим и очень знакомым — и теперь не потому, что отдаленно похоже на его собственное. — ты как? выглядишь, честно сказать, лучше. — мне правда лучше. смотри, что мне А-Линь подарила, — Цинцю кивает на плюшку, которую приватизировала девушка; Сюлинь, словно услышав, что говорят о ней, сжала губы, сонно промычав, и прижала плюшевую макушку к носу. — бля, ну дурында. тебе не стало хуже? — нет. и следи за языком. Муяо закатывает глаза и уходит, прикрыв дверь. ему не все равно на самочувствие Цинцю, как думал Юань, просто он боится сделать хуже. и ему понемногу становится лучше. он вспоминает то, о чем говорил: он нашел свое призвание. и пусть ему уже не обучить никого летанию на мече, у него же есть филологическое образование… он мог бы пойти работать в школу. когда нибудь, когда поправится. а сейчас в него есть целых две племяшки-погодки. он гладит уснувшую сестру по волосам и также слабо улыбается. мир понемногу обретает краски. игрушка совсем не пахнет Бинхэ или чем-то знакомым, она пахнет духами Шэнь Сюлинь и им самим. Цинцю засыпает, обнимая ее. *** матушка заметно постарела за эти полтора года. или не полтора, но она выглядела гораздо более уставшей, чем Цинцю ее запомнил. наверное, именно он был источником половины ее седых волос. но, сколько бы времени ни прошло, сколько бы отказов она ни получала, сколько бы раз Цинцю ни отказывался ужинать вместе со всеми, она всегда заходила и спрашивала, что он хочет на ужин. пусть ответом всегда было «мне все равно». губы уже складываются в знакомую фразу, но Цинцю вдруг так и замирает, уставившись на женщину. после долгих раздумий он отвечает ей: — …лапшу, наверное. ее грустный взгляд в мгновение оживляется, будто бы она не привыкла, и не ожидала даже отрицательного ответа. — у нас есть чай Линши? — вдогонку спрашивает Цинцю, перебирая в руках ручку. — нет, — несмотря на это, на ее лице появляется неверящая улыбка. — но твой отец собирается в магазин, можем попросить его купить. а ты умеешь его заваривать? — да. Бинхэ меня научил. ты приготовишь лапшу с говядиной? — конечно, сынок. Цинцю учит матушку заваривать чай, монотонным и тихим голосом подробно объясняет каждый шаг. он не смотрит на нее, но догадывается, что она не может налюбоваться. ужин уже готов, запах наваристого бульона разносится по кухне, и они ждут только Муяо, который снова задержался на работе. впервые за долгое время Цинцю не отказывается от того, чтобы поужинать вместе со всей семьей. и пусть он почти не участвует в диалоге, пусть и сидит, задумчивый, раз в несколько минут его взгляд проясняется, когда он оглядывает присутствующих за столом. он не слышит, как его семья вспоминает байки про людей, что после комы начинают говорить на других языках, не замечает снобного взгляда жены Ванъюя, которая не верит в такое чудо — но чай получается почти такой же, как вышедший из-под руки Бинхэ. — я пытался научиться по статьям, но постоянно получалась какая-то байда, — говорит вдруг Муяо, для надежности быть услышанным пиная его в плечо. Цинцю вздрагивает и тихо а-кает, вспоминая, о чем они говорили. — в чем вообще прикол чая, который хрен поймешь, как заваривать? Цинцю открывает было рот, но осекается. он мнет губу в раздумьях. — все дело в том, что этот сорт нельзя заваривать в стекле, — медленно выговаривает он. — некоторые травы в нем очень чувствительны к высоким температурам, и потому воду нужно разогревать вместе с чаем, а потом процеживать, чтобы он не сильно горчил. благодаря этому, вкус чая раскрывается в полной мере, он насыщенный и глубокий, но не горький. — ну и морока… — к тому же, его категорически нельзя оставлять в стеклянной емкости. стекло легче выпускает тепло, а вкус кардинально меняется от температуры. также возможно, этот сорт чая определенным образом оседает на глине. стоит почитать профессиональную литературу, если ты желаешь разобраться. — ай, к черту, — машет рукой он, — просто теперь чайные церемонии — это твоя ответственность, понял? все за столом хихикают. Цинцю поджимает губы в едва ли честной улыбке и тянет глоток чая. он закрывает глаза — и чувствует горный ветер, что танцевал между пиков Цанцюн. он открывает глаза — и слышит ненавязчивый гомон его шумной семейки. *** — брат. Муяо рядом с ним вскидывается на оклик, и Цинцю подсознательно делает вывод, что обращаются не к нему, так что позволяет себе глубже опуститься в раздумья над построением предложения и причине, по которой оно звучит неправильно. он не имеет к возникающему обсуждению ни толики любопытства по очевидным причинам — очередная книженция низкого качества, попавшая в его руки велением судьбы, вызывает больше интереса. по крайней мере, сейчас. — Юань? — Юань, ты меня слышишь? — Шэнь Юань! Муяо делает глубокий вздох и, перебивая Ванъюя, рявкает: — Шэнь Цинцю! — а! — откликнутый вздрагивает на стуле, чуть не скатываясь, и отвлекается от текста. — господи, если ты на свое имя перестанешь отзываться, мы вообще с ума сойдем, — бормочет Муяо с чувством выполненного долга. Цинцю озадаченно хмурится. кажется, из всех проблем, эта — меньшая. — нет, я просто задумался, — честно отвечает он, поднимая, наконец, взгляд на обратившегося к нему Ванъюя. *** технологии ему в новинку. даже если для остальных прошел всего лишь год с тех пор, как Цинцю можно было назвать гуру социальных сетей, это все давно было им забыто. шум электроники преследовал его даже в загородном семейном доме, но к нему можно было привыкнуть. А-Линь даже научила его отправлять кружочки в мессенджере. со временем все эти мессенджеры стали хорошим дополнением к его жизни: оказывается, написать отцу, чтобы тот купил рисовой муки, потому что дома она закончилась — это удобно. позвонить Ванъюю и спросить, где лежит теплая одежда А-Сяо, спасает Цинцю от долгих минут поиска. но телефон редко пребывал в его руке более, чем на десять минут. он светящегося экрана ужасно болели глаза, всплывающая на всевозможных сайтах реклама заставляла хмуриться и отказываться от изначального мотива, зачем он вообще загружал эту страницу. чаще всего таким мотивом было ответить Цинхуа. по какой-то причине, они так и не перебрались в более удобные мессенджеры. на третий раз, когда Цинцю пропадает из сети на несколько дней, Цинхуа предлагает это сам. диалог там течет динамичнее, по первости потому, что на него у Цинцю стоят уведомления. а еще там можно отправлять голосовые сообщения. Цинхуа этой возможностью не пользуется, видимо, из-за своих проблем с микрофоном и дикцией, как показывает практика нескольких его попыток, а вот Цинцю — с избытком. Самолет: у меня новый телефон с нормальным микрофоном. можем созваниваться я: Это гораздо удобнее. Самолет: ты свободен? я: Да. Цинцю вздрагивает, когда телефон в руках начинает вибрировать. он отвечает на звонок и ставит Цинхуа на громкую связь, прикрывая глаза. — врач ска-казала, что мне нужно больше ра-азговаривать, чтобы избавиться от пробл-Ем! с дикцией. ты — единственная жертва, так что готовься. его механический голос едва-едва, но походил на тот, что был в том мире, и это его даже позабавило. цифровая обработка еще сильнее подчеркивала его новоприобретенный дефект, и особенно громкие гласные, которые возникали у Цинхуа из-за проблем интонирования и, отчасти, заикания, покрывались фильтром плохого звука. Цинхуа разговаривал так, словно был чем-то расстроен или очень замерз, даже когда они говорили о повседневных вещах. — гРУстно, конечно, что м-ы в разных городах. — я не смогу приехать в ближайшее время, — сразу отчитывается Цинцю. — да я в курсе. мо-ожет, сам прикачу. хоть семье твоей дока-ажу, что это не выдумка. Цинцю поджимает губы. — ты вообще к-как? — лучше. учитывая, как было. — я боюсь представить. сам был в таком раздр-рае, даже не сразу подумал тебе написать. из-за того, что Цинхуа прибило коротким замыканием, кажется, ток ударил в какие-то части его мозга, и долгая кома усугубила повреждения речевого отдела. это излечимо, убеждал его Цинхуа. Цинцю казалось, что он в большей степени пытался убедить себя, и Цинцю было все равно. не его работа вправлять мозги Самолету. было бы, правда, что вправлять. — я рад, что мы оба проснулись. д-даже если не сразу связались. мне это пом-могло, бро. Цинцю понимал, что, будь он на месте Цинхуа, простое подтверждение реальности произошедшего его бы не спасло. оно ему было не нужно. — я… уместно ли об этом рассказывать? — у меня было три попытки. — попытки чего? — ничего не подозревая, уточняет Цинхуа. Цинцю мнет губу, думая, хочет ли объяснять подробнее, раз начал. — самоубийства. на том конце провода звучит тишина, а потом явно пораженное: — блять… и Цинхуа в миг кажется таким далеким, незнакомым, и Цинцю тоже сразу ощущает себя чужим самому себе. словно бы они говорят о ком-то другом, и оба они тоже — кто-то другие. — когда? — последняя три месяца назад. ты проснулся позже. — вот и добр-рое утр-ро… на проводе повисает молчание. — знАю, что тебе это, наверное-э! , не нужно, но после всех твоих слов в тОм мире я чУ! вствую, что это и моя ответственность тоже. не могу не о-ощущать вины за то, через что ты про-роходишь. Цинцю не хочет его переубеждать, но не потому, что согласен. — корОче, я к тому, что, е-если что — я тоже тут. и я-… — Цинхуа делает глубокий вздох, все же ловя интонацию, — шарю. — я знаю. они снова молчат пару мгновений. — я т-тоже скучаю по Мобэю. невыносИ-Иимо скучаю. так скучаю, что рыд-даю, как девчонка, каждую ночь, — слышен механический смешок. — так что ты в этом дерь-дерьме не один. будем с тобой, как две ба-бабули, обсуждать былое. Цинцю улыбается, но Цинхуа этого и не видит, так что потом он даже звучно усмехается. от чужих прыгающих и дрожащих слов ему действительно легче. *** первое время работа приносила больше проблем, чем профита. Цинцю в проектах держала только предоплата от заказчика и долг самому себе, убеждение, что от принятого решения нельзя отказываться. чужие тексты он распечатывал на домашнем принтере, выделяя ошибки в них маркером, а после, сверяясь с этими заметками, переносил это все в электронный документ. именно процесс сверки был самым мучительным. когда он вчитывался в текст, эта монотонная работа была достаточно мозгозатратной, чтобы забить мысли, а смотреть в безумно яркий экран было мучительно. Ванъюй предложил ему работать на свежем воздухе при солнечном свету, и это немного помогло — до тех пор, пока не начало холодать с наступлением осени. в целом, было вполне ожидаемо, что в результате он подхватил простуду. Цинцю переживал и худшие состояния. слабость во всем теле была не такой уж новой для него, и даже с насморком, пусть и с трудом, он мог бы смириться. он как раз отдал недавно последнюю работу, получив вторую часть оплаты, и не торопился брать следующие, пока не поправится. мучительнее всего был тот факт, что к нему перестали пускать племянников, чтобы они не заразились, а на улицу, где он мог проводить с ними время безопасно, его не пускали. однажды утром он проснулся в таком плохом настроении, что эти мысли окончательно придавили его к кровати. книжка, в которую он мог бы уткнуться, лежала на столе в другом конце комнаты, как и его очки, так что все, что Цинцю мог — это лежать, шмыгать и кутаться в одеяло поплотнее. — гэ-э! — в комнату постучала А-Линь. вчера он так и не застал ее приезд. — уже два часа, ты все еще не встал, что ли? — мм, — подал ленивые признаки жизни Цинцю. голова от застоявшихся соплей так гудела, что даже перевернуться на другой бок лицом к Сюлинь было сложно. — ты чего? — взволнованно спросила она, подошла и села на край постели. — плохо мне, А-Линь, — честно ответил Цинцю, все же переворачиваясь на спину. это покрасило лицо в страдальческое выражение лица, и в глазах у него потемнело. — не могу и не хочу вставать. даже не переоделся. — мне одеть тебя? — вдруг предлагает девушка, и это заставляет Цинцю поднять голову, высунувшись из-под одеяла, и поднять удивленно бровь. это предложение было произнесено слишком естественно, и Цинцю не мог понять, почему. — вот еще, — фыркает Цинцю. — просто подай мне очки и книгу со стола, будь любезна. этого будет достаточно. Сюлинь действительно приносит ему книгу, но смотрит все еще взволнованно. — с тобой точно все в порядке? — обеспокоенно спрашивает она. — нет, — гундосит Цинцю, в очередной раз шмыгнув. — у меня температура под сорок и сопли вместо мозгов. а что, не видно? — ворчит он. Сюлинь это почему-то забавит, и она нервно смеется. — у тебя всегда что-то не то вместо мозгов, — ехидно отвечает она. — издеваешься над больным человеком, Сюлинь, как не стыдно, — попрекает Цинцю. — в качестве извинения, предлагаю посмотреть фильм сегодня. в честь выпуска друзья подарили мне проектор, от него глаза не будут болеть. Цинцю устало вздыхает, без закладки находя страницу, на которой остановился. — никаких комедий. современный юмор извращен до невозможности. и не боевик. — как тяжело тебе угодить. — фильм должен быть произведением искусства, а не закуской к рисовым чипсам, — бурчит Цинцю. — может, байопик какой? Цинцю пожимает плечами, но Сюлинь понимает, что его ворчание — напускное. *** их матушка была самым классическим образом патриархальной домохозяйки, а их отец — самым классическим образом добытчика семьи. он не владел многомиллиардной компанией, но и затхлой его контору по предоставлению страховых услуг нельзя было назвать. к тому же, будучи единственным ребенком в семье, он умудрился не только не растерять наследство, но и грамотно вложить его так, чтобы капитал только приумножился. неизвестно было, работал ли он так усердно из-за того, что дома его ждали четыре, а потом — шесть голодных ртов, либо же все было наоборот: усердие в делах позволило его семье разрастись на плодородной почве его трудов. Ванъюй, будучи старшим сыном, слишком близко к сердцу воспринял эту ответственность, и со средней школы шел по его стопам. он был примерным сыном и надежным старшим братом, и Юань все ждал, когда он сорвется, но потом его брат встретил свою будущую жену: свою саркастичную, боевую, немного мрачную будущую жену. Яньляо устроилась в компанию их отца почти одновременно с тем, как там полноценно начал работать Ванъюй, и естественным образом закрутился их служебный роман. они до сих пор работали все вместе: Ванъюй был прямым помощником отца, а вот Яньляо перевелась в отдел маркетинга. если подумать, это было идеальной совместной жизнью: оба супруга так много работали, что наверняка им бы не хватало времени, чтобы уделять его и ребенку, и проводить друг с другом, а этим двоим вполне хватало и совместных обедов на работе и совместных поездок на работу и обратно. А-Сяо, как и подобает, большую часть времени проводил в частном саду, где за ним хорошо присматривали, и еще чаще гостил у бабушки с дедушкой, в доме, где была теплая и полная семья. Муяо всегда имел взрывной характер, и, поскольку они с Юанем были погодками, долгое время даже делившими одну комнату, его бунтарский период очень хорошо отпечатался у Цинцю в памяти. потом отец купил дом, продав слишком маленькую для этой огромной семьи квартиру, и они разъехались по разным этажам, а спустя пару лет Юань и вовсе съехал от них в общежитие от греха подальше. в награду за то, что он поступил в лучший университет на бюджетной основе, а позднее — и окончил с отличием, отец сильно помог ему с покупкой собственного жилья. честнее было сказать, просто купил, но всем ремонтом Юань честно занимался сам, и сделал его так качественно, как позволяла его тогдашняя работа во вшивом издательстве. Муяо в силу характера, очевидно, не обладал такими академическими успехами, но от него никто никогда не ожидал чего-то большего. он со скандалом отказался от того, чтобы отец оплатил ему обучение в более престижном вузе, и поступил на маркетинговое отделение в местном университете, где и встретил свою будущую жену. когда она забеременела на четвертом курсе и при всей семье заявила, что не планирует оставлять ребенка, Муяо впервые позволил отцу вмешаться деньгами в его жизнь и дать ей взятку. было много конфликтов, но Юань тогда был похоронен дипломом, работой и равнодушием к своей семейке, чтобы вникать в эти скандалы. спустя девять месяцев Муяо прислал фото какого-то новорожденного уродца с приписью: «познакомься с племяшкой, это А-Мяо». когда жена ушла от него, оставив ребенка, очевидно, на отца-теперь-одиночку, у него словно открылось второе дыхание: все еще упрямый до невозможности, не готовый принимать деньги от семьи, он работал так, словно каждый день был последним, и старался обеспечить дочку всем самым лучшим. помощь он принимал исключительно нематериальную: матушка была только рада почаще сидеть с внучкой. а спустя год и родился А-Сяо, и дом стал еще более шумным. А-Линь была первой дочкой в семье, к тому же, самой младшей, и закономерно было все то отношение, что к ней проявляли остальные. отец любил ее просто ужасно, как и все три старших брата, и, пожалуй, только строгость матушки и пример рассудительной Яньляо не позволил ей превратиться в ту еще суку. Юаню хотелось верить, что это также была и его заслуга: он с подросткового возраста на контрасте с Муяо стал таким снобом и занудой, что не позволял ей зазнаваться. их отец воспитывал в них семейность и любовь к ближнему, а матушка на примере учила, как эту безусловную любовь давать. в то же время, его отец и старший брат были трудолюбивыми и успешными, и от этой мысли у Юаня всегда в зубах скрипело кратно сильнее, чем теплело в груди от их заботы. Муяо от них не особо отличался, и в какой-то степени был даже хуже: прорывался зубами и своими силами. а Шэнь Юань… ну, ни к чему такому не стремился. он вообще ни к чему не стремился, всю жизнь выбирал более простые обходные пути, ленился, пока его удача ему позволяла, и все свое накопленное усердие тратил на то, чтобы доказать авторишкам в интернете, как ужасны их тексты. он убедил себя, что был разочарованием для всей семьи, и на этом закончил с попытками догнать остальных. только когда сознание начало проясняться, Цинцю задумался, что за разочарованием не будут так ухаживать и заботиться, как заботились о нем родные. все слова поддержки и любви канули в забвении последнего года, или даже больше, и только сейчас они, как задержавшиеся письма, дошли до Цинцю. Юаня, которому они были нужны, уже не существовало, как человека, а вот Цинцю… для Цинцю они, пожалуй, стали тем, что могло заменить любовь Бинхэ. *** — а чего это ты вдруг воспылал к самодельной лапше? — спрашивает как-то сестра, когда помогает ему подготавливать тесто. Цинцю отряхивает руки и вытирает полотенцем, но на его верхней губе все равно остаются белые усы, над которыми она смеется. — признаться, это даже забавно, — усмехается он. — я ведь до. комы питался преимущественно лапшой быстрого приготовления, а в том мире ее нет. и однажды я сказал Бинхэ, что люблю лапшу. тогда я подумал, что он притащит мне миску из лапшичной, а он сам научился делать. впрочем, это было ожидаемо. — бли-ин! — тянет Шэнь Сюлинь, разложившись на пятнистом кафеле столешницы, и неминуемо пачкает свою черную футболку в муке. — мне бы такого мужа! Цинцю грустно вздыхает, замирая с ножом в руке над зеленью. ему стали доверять ножи. — да, Бинхэ был хорошим супругом. жаль, что я этого не ценил. девушка осекается, жалея, что завела этот разговор. — да ты всегда придурком был, — говорит рассевшийся возле них Шэнь Муяо. он не помогал в готовке, просто отпуская свои едкие комментарии то тут, то там. Муяо все же успевает увернуться от оплеухи мучным полотенцем с дерзким хохотом. — а что? помнишь ту девчонку на первом курсе? Цинцю хмурится, явно не помня. он уже открывает рот, чтобы повторить, что в его понимании прошло сильно больше времени, и Муяо машет рукой, откидываясь на спинку кресла. — ой, да конечно не помнишь! ты вообще на нее внимания не обращал, вечно по своим фестам гиковским шастал. а она, между прочим, мне и нылась. — я не понимаю, к чему ты ведешь этот разговор. — к тому, что ты не ценишь мой вклад в твою личную жизнь! он еще что-то говорит, Шэнь Сюлинь ему возмущенно отвечает, а Цинцю вдруг резко, одновременно с тем, как опускает руки на обсыпанную мукой столешницу, говорит: — значит так, Шэнь Муяо, — твердо заявляет он, сурово поджимая губы. — допиздишься у меня сейчас — и не получишь лапши, — угрожает он, подыгрывая настроению. Муяо от неожиданности гогочет, как не в себя, так, что уши лопаются от грохота, и даже Сюлинь удивленно вскидывает брови. *** Цинцю еще давно приучил себя медитировать. и хотя в этом мире нет духовной энергии, которую он может наращивать, в этом процессе есть и другие плюсы. сегодня он хотел попробовать уединиться на природе, вместо того, чтобы пытаться игнорировать шум их дома, сидя в своей комнате. их участок был самым дальним в поселке, и спиной поворачивался к большому для пешего гостя лесу. отец любил ходить туда по грибы, хотя на рыбалку, например, ездил подальше. наверное, в этом был какой-то ритуал, который Цинцю не до конца понимал. быстром шагом он стекает по ступеням, и все равно не издает достаточно шума, так что, прощаясь, бросает: — все, я пошел. — куда?! — вскидывается матушка, выглядывая из кухни. Цинцю замирает между лестницей и прихожей, пристально смотря на нее через всю гостиную. — в лес. повисает неловкое молчание. матушка мнет ртом удивленно, а отец складывает газету и поправляет очки, глядя на него недоверчиво. — в лес? — скривившись, уточняет он. Цинцю глубоко вздыхает и улыбается дежурно — у Муяо бы от этой улыбки скулы свело, но на родителей она работает. — врач прописал мне прогулки на свежем воздухе. — но куда ты в такую рань! холодно ведь, оденься хоть теплее, — на удивление ему, говорит женщина, отбрасывая тряпку на стол. она проходит с ним в прихожую, откапывая куртку потеплее. Цинцю приходится отказаться три раза, прежде чем она позволяет ему выйти из дома в легкой кофте. Цинцю нет дома до самого вечера, и, по возвращению, на пороге он встречает обеспокоенного Ванъюя с фонариком. Цинцю и правда задержался, не привыкнув, что день становится короче. он извиняется перед встревоженными родственниками с такой же дежурной улыбкой, вот только теперь действительно чувствует вину. дети говорят, что от него пахнет травой и влажностью, а он еще долго вынимает из волос засохшие иголки — в отличие от пика Цинцзин, еловый лес в окрестностях круглый год линял и потел. — ты там не труп случайно закапывал? — шутит А-Линь, ероша его волосы. это позволяет ей найти еще одну иголку у висков. — точно! кстати, а где Муяо? — доносится голос матушки. отец громисто смеется. Муяо проводил выходные менее полноценно — рубился с дочерью в компьютерные игры. но потом его семья привыкает, особенно тогда, когда Цинцю пропадает в зарослях не на весь день, а лишь на пару часов; часто возвращается еще до того, как большая часть семьи проснется. иногда медитаций не случается, иногда Цинцю просто берет детей и идет собирать ягоды. им весело, а Цинцю — полезно. сознание уподобляется лесному воздуху: становится таким же холодным и чистым.

— мне кажется, когда психиатр говорила ему гулять на свежем воздухе, она имела в виду посидеть с книгой на террасе, а не превращаться в маугли, — хихикает Ванъюй.

— слушай, чем бы дитя ни тешилось, — отвечает его жена.

*** Цинцю спускается в уже шумную гостиную, листая новостную ленту. яркость на телефоне пришлось опустить до минимума. — почему ты так уверена, что это плохая идея? — что значит почему? да он же в люди не выходит — представь, что будет в людном аэропорту! мозг занят тем, чтобы осознавать читаемый текст, так что он не слышит сути обсуждения, а Ванъюй с Яньляо и не замечают его, пока он не подходит ближе. — о чем вы? — спрашивает он невинно, заметив, как Ванъюй с женой затихли. А-Сяо тут же бросается к нему, обнимая его ноги. — а мама с папой тебя обсуждают! вот же ябеда, усмехается Цинцю. он треплет мальчишку по голове и поднимает заинтересованный взгляд на супругов. — …мы едем в отпуск и думали предложить тебе поехать с нами. только боимся, что ты плохо будешь себя чувствовать в аэропорту. Цинцю задумывается, пожимая плечами. — благодарю вас за предложение, — на автомате говорит он; излишняя вежливость, к которой им всем пришлось привыкнуть. — а куда вы собрались? — в горы. Цинцю делает глубокий вдох — горы. интересно, Ванъюй специально? — в целом, у меня остались деньги со сдачи квартиры, но я не смогу раскошелиться. не хочу быть вам обузой, пусть и съездил бы с большим удовольствием. — а, — говорит Яньляо, забирая сына на руки. мальчишка тут же тянет руки к ее заколке — ему безумно нравилось висячее украшение на ней. — мы хотели купить тебе билет взамен на то, что ты будешь сидеть с А-Сяо. Цинцю хитро улыбается, одобрительно щурясь, и издает наигранное «о-о». — ты точно уверен, что перелет выдержишь нормально? — Ванъюй все не может отказаться от своего тревожного выражения лица. — неужели я такой антисоциальный со стороны? — кривится Цинцю. — мне приятна ваша обеспокоенность, но здесь она ни к чему. у меня ведь не социальная тревожность. — просто ты никуда не ходишь обычно, — голос Яньляо звучит более бодро. — я не люблю толпу, но это не значит, что я впаду в истерику в людном месте, — Цинцю самодовольно улыбается, и эта улыбка, кажется, обоих супругов успокаивает. — получается, дядя Ю летит с нами в отпуск? — мальчик, наконец, отвлекается от заколки в волосах матери. — получается, что так, — облегченно выдыхает его отец. — ура-а! — Яньляо негромко охает в попытках удержать взбрыкнувшегося сына. *** дела обстояли хуже, чем он ожидал. Цинцю понимает это сразу, как выходит из такси. горный холодный воздух бьет в лицо, не морозит, но освежает. работники отеля разгружают чемоданы, а его невестка утирает сопли уснувшему в дороге А-Сяо. Цинцю проходит вперед, к небольшой обзорной площадке; пальцы обнимают деревянный заборчик, слишком хлипкий, чтобы быть последней преградой перед шагом в пропасть. словно прочитав эту мысль, Ванъюй подходит со спины. — ты чего? — спрашивает он осторожно. Шэнь Цинцю испытывает слишком много эмоций, чтобы знать, какая из них ярче всего на его лице. он вспоминает Цанцюн, один только запах неба, который в горах всегда был ярче всего, заставляет организм на болезненную секунду поверить, что он вернулся туда. спустя едва ли полгода ремиссии Шэнь Цинцю снова испытывает это чувство нереальности происходящего: все, кроме глаз, говорит ему, что он дома. — я словно на пике Цинцзин, — одновременно с восторгом и скорбью говорит он. глаза слезятся, и Цинцю с неловким смешком тянется, чтобы вытереть влагу. — черт, это выбило меня из колеи сильнее, чем я ожидал. его брат молчит. Цинцю и не ожидает, что он найдется в словах, и не спешит убеждать его, что все на самом деле в порядке. им не придется следующие две недели прятать от него все ножи. просто… еще минуту. Цинцю закрывает глаза, втягивая ноздрями воздух. так можно поверить, что все это — приятный, мимолетный сон, который забываешь, проснувшись, но который остается отголоском тепла на весь день. — спасибо, что привез меня сюда, — говорит Цинцю, переводя взгляд на брата. мужчина смотрит на него с опаской и осторожностью, но, увидев ясность в его глазах, успокаивается. *** они селятся в небольшом, но аутентичном отеле. пятизвездочное обслуживание объясняло изысканные интерьеры, вкусные завтраки и полное спа, и у Цинцю, на самом деле, глаза разбегались. когда его «обязанности» по присмотру за А-Сяо заканчивались, он с задротким интересом исследовал территорию отеля. бесконечное количество балконов и террас со столиками казалось излишним для такого малого количества гостей, но на таких малолюдных террасах можно было с большим удовольствием поселиться с книгой и безалкогольным глинтвейном: Цинцю не упускал возможности надышаться горным воздухом. он даже успевает познакомиться с некоторыми другими гостями, что имеют схожие с его привычки: приятной внешности немец с седыми висками парадоксально радовался каждый раз, когда замечал его, хотя их немногочисленные разговоры на сильно акцентированном английском просто не могли так уж заворожить его, чтобы считать Цинцю своим лучшим другом. наверное, дело было в чем-то другом. Цинцю слишком хорошо выучил второй язык в свое время, чтобы, как при поездках на велосипеде, не вспомнить за практикой, которой ему, на самом деле, всегда не хватало. оказывается, что этот мужичок — писатель, приехавший за вдохновением для своей очередной книги, и это подливает масла в их разговор. ему было лет сорок, плюс-минус, и взгляд у него был полон мудрости и образованности, а на таких людей у Цинцю с пребывания на пике Цинцзин появился фетиш. — ты так молод, — с грубым акцентом говорит господин Беккер, — но говоришь на английском так хорошо, и так много читаешь. приятно видеть молодых людей, увлекающихся литературой, — хвалит он, и Цинцю сдерживает разочарованно поджатые губы: подобные реплики уместны, когда обращены к младшему, но этого мистера Беккера Цинцю уже начал воспринимать как равного себе по возрасту. если задуматься, так оно и было. — я работаю с книгами, мне положено много читать, — вместо этого, усмехается он с неизменным холодным и оттого немного властным выражением лица. эту улыбку мистер Беккер, кажется, воспринимает как-то иначе. — к тому же, ум — это сексуально. их энный по счету разговор давно зашел куда-то в иную степень, вернее, туда его увела какая-то чудная улыбка Беккера, но Цинцю не был особенно против. прошло достаточно времени, чтобы у Цинцю исчезли заблуждения о верности: тот, кому он был верен, в равной степени был мертв и не существовал в принципе. книга, которую Цинцю за сегодня прочитал уже наполовину, была отложена на стеклянный столик между ними, и Цинцю даже положил салфетку в качестве закладки. — твоя девушка не злится на тебя за то, что ты так много времени проводишь не в номере с ней, а в баре отеля? — мистер Беккер закидывает ногу на ногу, облокотив лицо на пальцы согнутой в локте руки. его поза была исключительно расслабленной, и в этой позе он даже выглядел привлекательно. — я здесь не с девушкой, а с братом и его семьей. к тому же, у меня ее нет, — Цинцю тоже откидывается на спинку кресла, но немного разводит колени в стороны — чуть более того, что считается приемлемым даже для мужчины. словно приглашает. — вот как, - по неведомой причине, мужчина выглядит слишком довольным этим фактом. — твой брат наверняка все время уделяет семье, разве тебе не одиноко? — вовсе нет. ваша компания, мистер Беккер, не оставляет мне шанса скучать. *** они видятся еще несколько раз, прежде чем Беккер, наконец, приглашает его в свой номер. — ты очень хорош собой, — говорит мужчина, проводя ладонью от его щеки до ключиц. — и очень хорош в соблазнении мужчин постарше. — не стоит перекладывать всю вину на меня, мистер Беккер, словно бы это не вы увели наше знакомство в эту сторону. больше мужчина ничего не говорит. Цинцю возвращается утром, и замечает, что Ванъюй выглядит гораздо более встревоженным, чем стоит. Яньляо, которую Цинцю заблаговременно предупреждал о своих перемещениях, чтобы его все еще можно было поймать для передачи А-Сяо, словно бы ему ничего и не рассказала. — Юань, ты-… — начинает Ванъюя, все не снимая со своего лица это жалобное выражение, так что Цинцю приходится пресечь его речь скептично приподнятой бровью. больше тот ничего не говорит. зато говорит Яньляо. вечером Ванъинь, прикрывая уставшие после очередной экскурсии ноги, вызывается сам уложить А-Сяо, так что именно Цинцю приходится составлять Яньляо компанию в спа. как и все прочее, зона с бассейном здесь была абсурдно огромной, да еще и отчасти на улице. Цинцю предлагает дважды, чтобы уговорить Яньляо выплыть на террасу, убеждая, что благодаря пару у нее ничего не замерзнет. удивительно, сколько денег отель тратил на одно только отопление. Цинцю поправляет немного съехавший от воды бежевый напульсник, который он носил, чтобы не привлекать к своим уродствам внимания, когда Яньляо заводит с ним разговор. у них были самые далекие отношения в семье, но лично к женщине он не имел никаких предрассудков. по правде, своим трезвым отношением, не опьяненным гиперопекой, она ему даже нравилась. — мне казалось, ты сохраняешь целибат и не собираешься ни с кем заводить отношения. — я и не собираюсь. когда мы отсюда уедем, я никогда не встречу этого мужчину снова. — дома ты тоже не особенно стремился с кем-то познакомиться. Цинцю снова смотрит на нее своим фирменным осуждающим «ты серьезно?"-взглядом. — даже если мое тело уже не может принадлежать Бинхэ, сердце все еще принадлежит ему. думаю, я не смогу открыться кому-то еще, особенно теперь. не имею желания проявлять инициативу и тем более вступать в отношения. — собираешься до конца жизни быть холостяком? как вдова, что ли? — Яньляо усмехается, и Цинцю закатывает глаза прежде, чем задумчиво замолчать, уставившись на горный пейзаж: отель находился на склоне, и спа-зона висела над очередным обрывом, не оставляя возможности переживать за приватность жильцов. — выходит, что так. мистер Беккер выезжает на пару дней раньше, чем они, и Цинцю этому даже рад — встречи с ним после той ночи были бы в большей степени неловкими, чем приятными. *** Самолет: я думаю новую над написанием новой новеллы будешь моим редактором?

Пошел нахуй. Я даже читать это не собираюсь.

Самолет: D: Самолет: впрочем учитывая что из этого вышло в прошлый раз вполне ожидаемая реакция аахахах

Нет, дело не в этом. Просто ты бездарность.

Самолет: как ты жесток братец-огурец! *** дожди наконец-то перестают полоскать их участок, так что Цинцю с книгой выбирается на крыльцо, засев с пледом на качелях; забирается на нее с ногами, кружкой чая и очередной книгой. в таком умиротворенном состоянии его и находит Муяо, вышедший покурить. за свою привычку он получает не только осуждающий беглый взгляд, но и порицающий комментарий. — знаешь, бро, иногда ты так себя ведешь, что я реально думаю, что ты на десять лет повзрослел, — он щелкает зажигалкой и облокачивается на перила, стоя в паре метров от него. даже так, Цинцю морщится от запаха дыма, стараясь развеять его ленивым жестом ладони. Цинцю наконец поднимает ровный взгляд от книги и смотрит на Муяо. он не уверен, что отвечать на такой вопрос, так что он просто вздыхает, прикрыв глаза. — это не было сном, — спокойно повторяет Цинцю уже в сотый раз. — верите вы в это или нет. я не имею желания разыгрывать перед вами спектакль, делая вид, что осознал свое безумство. потому что это не оно. Муяо закатывает глаза, а потом тычет в него сигаретой, словно бы этот жест добавит убедительности его словам. — вот, вот об этом я и говорю. в один момент ты ведешь себя, как совершенно адекватный взрослый человек, а потом говоришь что-то такое. это вызывает диссонанс. подобная фраза заставляет Шэнь Цинцю мысленно усмехнуться. — этот лорд Шэнь не виноват в ограниченности сознания своего достопочтенного старшего брата, — говорит он с привычным, хоть и забытым в этом мире тоном, возвращаясь к строчкам. ему кажется, что на этом диалог завершится. — да я же сказал, я уже сам начинаю сомневаться, что ты все выдумал, — Цинцю вновь поднимает взгляд, на сей раз — строгий и явно неодобрительный. — и не смотри на меня так, сам понимаешь, как это звучит со стороны. Цинцю тихо вздыхает. он понимает. — что ты хочешь этим сказать, Муяо? — я хочу сказать, что… — брат делает паузу такой длины, что дает понять, что ответа он сам пока не знает и придумывает на ходу. — что иногда не узнаю тебя. Шэнь Цинцю сам себя не узнает. — я сам себя не узнаю иногда, — усмехается Цинцю, все же откладывая книгу. — я не помню, говорил ли, но, когда я переместился, я помнил все о своей прошлой жизни, но не прошлое оригинального Шэнь Цинцю. мне было неизвестно то, что не было описано в книге. я был просто другим человеком. Муяо не морщится и не хмурится, а слушает так, словно верит ему, делая очередную затяжку. Цинцю хочет обманываться этим и дальше. — мне приходилось врать. тянуть из себя манеры горного лорда, выражаться картинно. по сути, я мог умереть за лишнюю улыбку, — Цинцю улыбается уголком губ, не замечая, какой ужас его слова рождают на чужом лице. — а потом я привык. ученики Шэнь Цинцю стали моими учениками. мир новеллы стал моим миром. это больше на было фантазией или фальшью. какая разница, мир ли это новеллы или видеоигры, если рана болит как настоящая, если человек напротив тебя… плачет оттого, как ты поступил. в его взгляде наверняка мелькает печаль. — я уже забыл, кто такой Шэнь Юань, — говорит он, и это наверняка звучит страшно. но, посмотрев в глаза брату, недоумения он там не находит. — и у меня нет намерений врать близким людям, даже если вы мне не поверите. в той жизни было достаточно лжи, и она превратилась в правду. я не хочу, чтобы это повторилось. Шэнь Муяо слушает его, сложив руки на груди и закрыв ладонью рот, и смотрит пристально, вдумчиво. — мне звать тебя Цинцю? — серьезно спрашивает он, хоть и звучит с легким недовольством из-за уткнувшегося в ладонь рта. — я думаю, это будет неуместно. но теперь это обращение мне привычнее. — не думал сменить документы? Цинцю искренне удивляется. такой неожиданный вопрос выбивает его из колеи. — не думал. может, подумаю. *** Шэнь Сюлинь еще в августе съезжает в общагу и теперь навещает отчий дом только по выходным — и то, не всегда. это удивительно сильно расстраивает Цинцю, и он радуется каждой пятнице, пусть и работает вне офисного графика и на удаленке: в пятницу вечером приезжает его единственная любимая младшая сестра. кажется, Цинцю тоже был у нее любимым братом. эти выходные совпали с днем рождения А-Сяо, так что дома было более шумно, чем обычно. они принимали у себя еще пару друзей А-Сяо и их родителей. достаточно скоро Цинцю устает от этой компании и выходит на веранду проветриться, где его и находит Шэнь Сюлинь. она всегда знала, где его найти, если ей было нужно, и, кажется, в принципе понимала его больше всех. — чего ты тут? — спрашивает она, доставая из кармана электронную сигарету. Цинцю поджимает губы недовольно. — не кури при мне эту дрянь, — бурчит он, закутываясь в ворот поплотнее, а потом замечает, что сестра вышла и вовсе без верхней одежды. молча он стягивает с себя их семейную безразмерную куртку, которую каждый использовал, когда выходил во двор, и накидывает ей на плечи. — брат, ты зануда. — не желаю смотреть, как ты губишь свое здоровье. они стоят молча какое-то время, облокотившись на перила. Шэнь Сюлинь не делает ни одной затяжки, хоть и крутит под в пальцах. — тебе, кажется, сильно лучше, — в конце концов говорит она. Цинцю утвердительно мычит. — мне казалось, как только все в доме перестанут переживать, что ты, чуть что, схватишься за нож, ты сбежишь обратно к себе. Цинцю разминает пальцы, стараясь согреться, и молчит какое-то время. — зачем? Шэнь Сюлинь смотрит на свои пальцы, несколько раз снимая и надевая крышку на под. магнитный замочек забавно щелкает. — раньше ты не очень любил проводить время с нами. любил побыть один. Цинцю поднимает взгляд на сестру удивленный. неужели он действительно казался таким отстраненным? он усмехается. — не вижу смысла бежать от последней причины жить, — просто говорит он, мысленно хватаясь за переносицу от пафосности фразы. — когда теряешь семью на двадцать лет, начинаешь понимать, как любишь ее. и как она любит тебя. — неужели ты не понимал до этого? Цинцю снова замолкает надолго. — куда бы я ни пошел, чувствовал себя чужим. даже в этом доме, — он сглатывает, а потом добавляет еще тише: — в этом доме особенно. его сестра поджимает губы. — но почему? Цинцю пожимает плечами. он уже не помнит, почему. просто это то, как он чувствовал себя всю жизнь здесь. Шэнь Сюлинь, кажется, не так его понимает, потому что спустя мгновение он чувствует ее теплые объятия. — брат, не говори так. мы все очень тебя любим, и я, и мама и папой, и Яо с Ваном, — тонкие руки сжимаются на его шее крепче, а куртка сползает с женских плеч. Цинцю удивленно обнимает сестру в ответ. — и ты никогда не будешь в этом доме чужим. это твой дом, — она отстраняется и заглядывает ему в глаза. — это из-за того, как я вела себя в детстве? я была такой капризной, пожалуйста, прости меня, — она всхлипывает. — ну, А-Линь, ну чего ты, — Цинцю пытается успокоить ее, утирая слезу, и обнимает крепче. — это совсем не так. вы все замечательные, правда. не стоит из-за этого переживать, в конце концов, двадцать лет прошло… только произнеся эти слова, он понимает, что сказал. для Шэнь Сюлинь прошло не двадцать лет. всего лишь два года с лишним назад ей позвонили и сказали, что ее средний из старших братьев, что последние годы неминуемо отстранялся от нее и от всей семьи, находится на волосок от смерти. а спустя еще три месяца после этого он проснулся и не желал даже видеть ее лица. казалось, он не вспомнит ее имени. Шэнь Цинцю заставил свою семью переживать столько же раз, сколько молил о смерти, но не было вины — была лишь благодарность. они все его любят. — теперь все совсем по другому, — говорит он. Шэнь Сюлинь утыкается подбородком ему в плечо, и так они и качаются, баюкая друг друга. *** этот вечер был теплым. кажется, его болезнь привела к тому, что и так крепкая семья сплотилась еще сильнее. матушка уже минуту уговаривает его поесть добавки, так до конца и не отпустив эту свою обеспокоенность за его питание. супруг ее одергивает, и тема перетекает во что-то другое, но мыслями Цинцю все еще на ее обеспокоенном взгляде. — послушайте, — говорит он, вставая. его семья замолкает, и даже Сюлинь отвлекается от телефона — она давно доела свою порцию. — я хочу кое-что сказать. во рту пересыхает. он прокручивает в голове последние два года своей жизни. почти полтора года из них он не помнил. а они — помнили. — я вам очень благодарен, — честно признается он. — я жив, здоров и счастлив вашими усилиями. это звучит слишком просто для того, что он чувствует. пока никто не перебивает Цинцю, он делает это сам. — пока кто-то другой бы просто отдал такого, как я, в лечебницу, каждый из вас уделил мне время. вы заботились обо мне, хотя я продолжал отвечать грубостью и неблагодарностью. спасибо, что не бросили меня, сколько бы я вас ни отталкивал. Цинцю сгибается в поклоне, прижав руки к бокам. к столовой ненадолго повисает тишина, и спустя несколько мгновений он слышит всхлип своей матери. у него у самого глаза на мокром месте, и он едва спас концовку фразы от того, чтобы дыхание-предатель ее не украло. — ты наш сын, — звучит голос его отца, и Цинцю поднимает взгляд. в груди что-то вздрагивает. — не стоит благодарить свою семью за то, что она твоя семья. Цинцю снова садится. — да, отец. время не лечит. время может только растягивать боль на реальность тонким слоем, накладывать фильтр на гораздо большее количество событий, чем кто-либо может ожидать. Цинцю все еще живет с этой болью, все еще бесконечно скучает. после того, что он пережил, в этой жизни и в прошлой, времени всей смертной жизни этого тела не хватит, чтобы обратить раны в шрамы, а шрамы — в чистую кожу. просто однажды настает тот день, когда он может сказать: «к счастью, три попытки были неудачными», вместо «к сожалению». *** Сюлинь из девчушки постепенно превращалась в девушку. ее чувство моды менялось, не зря она поступила на дизайнерский факультет, и теперь она даже чаще начала носить украшения. наверное, дело в том, что они все реже виделись дома, где в макияже по очевидным причинам не было нужды. Цинцю, постукивая ложкой по кромке, достает ее из чашки, и отпивает свой кофе. он уже отвык от этого вкуса, и, признаться, опасался заработать зависимость от кофеина — с его сердцем это было категорически запрещено. сестра смотрит на него отвратительно ехидно, крутя накрашенным ногтем трубочку в своем лимонаде. — знаешь, тот парень уже минут пять тебя взглядом буравит и краснеет, — хихикает она, кивая влево от себя. Цинцю переводит ленивый взгляд на этого обожателя: в кафе было немноголюдно, и найти этот по каким-то причинам внимательный к его внешности силуэт не составляет труда. сложно потом научиться дышать заново, когда они пересекаются взглядами. на знакомом лице парня в трех метрах от них тоже мелькает эта эмоция: удивление, перемешанное с узнаванием. в черных глазах читается «я Вас знаю?». Цинцю чувствует, как земля уходит из-под ног. он быстро моргает, стараясь скрыть наваждение, но парень не исчезает, и остается также сидеть в паре столиков от них. спустя несколько секунд, как они пересекаются взглядами, его пухлые губы растягивает улыбка, и он заправляет длинные кудри за ухо, как смущенная девица. — это он, — шепчет Цинцю дрожащим голосом. — кто? — это Ло Бинхэ.