Лаундж

      Гостиная, озаренная жарким, приятным светом, как обычно, шумна и переполнена голосами. За ее пределами шуршат зеленые деревья, переливается невысокая трава, а ветер легким дуновением освежает спертый горячий воздух. Но в особняке все равно приятно, комфортно, не душно, а тепло и хорошо. Немного пахнет хвоей, маслянистый запах проникает в легкие, смешивается с чем-то терпким, тяжелым и душистым. Сладкая ваниль щекочет нос, и Тэхен вдыхает этот аромат полной грудью.       Длинные шелковистые пряди рассыпаются в ладонях, шорох деревянной расчески по волосам звучит гармонично, и омеге кажется, что он медитирует, умиротворяя собственную душу, пока расчесывает девятилетнюю Чонхи, перебирает черные, струящиеся по спине блестящие локоны. Девочка растет красавицей, и Чонгук постоянно твердит, что она — вылитая копия своего папы, но в глазах дочери Тэхен не видит сходства со своими. Он ясно видит глаза Чонгука: такие же черные, пронзительные, пристальные. Они смотрят глубоко в душу, но с нежностью и любовью. Омеге даже страшно подумать, какие беспощадные схватки их ждут в будущем: непокорность дочери против отцовской строгости. Чонхи растет с характером и, как отметил Хосок, забрав «лучшее» от Тэхена в юные годы. Впрочем, мужчина не согласен: дочь взяла взрывную дерзость у обоих, прикрыв шкодливость мягкой нежностью и легким очарованием. Чонхи умеет слушать. Она заботлива и внимательна, а ее, пусть еще детская, чуткость внушает чувство безопасности. Тэхен явно уверен: ему повезло с дочерью. Она — именно то счастье, к которому мужчина шел так долго.       — Ну хоть ты вразуми его, — в жаркой гостиной взрывается импульсивный Чанни. Совсем недавно ему исполнилось четырнадцать, и ни Чонгук, ни Тэхен не ожидали, что юноша пойдет по стопам Хосока и из невинного, нежного мальчика превратится в бомбу замедленного действия. Он теперь часто ссорится с отцом, не слушается, буйствует и делает все, пытаясь доказать, что прав только он. И в случае с хулиганистым подростком Тэхен и Чонгук сходятся только в одном — их противоположные методы одинаково не работают. На суровость Чона Чанни отвечает жестким противодействием, испытывая отцовское терпение на прочность очередной выходкой, а на мягкость Тэхена реагирует так, будто получил карт-бланш на все. Ему передался точь-в-точь характер отца, разве что с примесью бунтарства Хосока — и это поистине взрывоопасная смесь. Что сын, что отец — оба невыносимые упрямцы, и их споры настолько частое явление, что Тэхен даже не помнит те прекрасные годы, когда малыш Чанни все еще беспрекословно слушал своего родителя, а сейчас как будто ищет повод, чтобы убедить отца в неправоте. И самое худшее: управы на неспокойного Чанни нет.       Тэхен всеми силами старается избегать очередной ругани, но судьба в последнее время не на его стороне — бесконечно часто бросает его в пекло, в котором он меж двух огней. И сейчас Чанни требует встать на его сторону, ищет защиту в очередном хулиганистом проступке, смотрит пристально, по-отцовски прямо, даже пугающе. Тэхен сейчас слишком спокоен, чтобы вступать в конфликт, укладывая длинные волосы дочери на ее спине, и не намерен рваться в бой, пусть даже на помощь супругу.       Тэхен поворачивается к Чонгуку, ни на что особо не рассчитывая, и открывает было рот, но на чужом лице только одно: «Даже не думай», — и он поворачивается обратно, пожимая плечами:       — Без шансов.       — Ты даже не попытался.       Вообще-то, Тэхен не согласен: он попытался, просто Чонгук умеет осаждать до возникновения бунта. Правда, с детьми эта сверхспособность срабатывает через раз.       — Разговор окончен, — голос Чона звучит подобно грому, и, кажется, никто не смеет спорить, хотя по выражению лица Чанни, в нем все еще кипит злость и горячая революция. Он готов продолжать этот разговор кровью и потом, но под родительским взглядом затухает подобно спичке, вспыхнувшей на недолгом горючем.       — Ты все еще лучший отец в мире, но на молекулу хуже! — Чанни убегает наверх, выкрикивая в сердцах, и хлопает дверью, отрезая любую попытку его утешить. Тэхен обеспокоенно смотрит ему вслед и вздыхает: пусть юноша остынет, пройдет немного времени, прежде чем Чанни сможет рассуждать здраво, — и тогда омега поговорит с ним с глазу на глаз, убедится, что все хорошо.       Чонгук поворачивается к своей единственной дочери и смотрит на нее чуть строже, как будто это она только что хлопнула дверью. На его все еще красивом лице время оставило свой след, и в уголках глаз появилось больше морщин — но теперь Тэхен знает точно, что это не тяжелая работа, а стресс и хаос, оставленный воспитанием детей. Они отпечатались на коже заживающими шрамами, скандалами, истериками, счастьем и смехом. Они то, чем Чонгук дорожит больше жизни — временем, проведенным с семьей.       — Ты хоть мне пообещай, что не вырастешь такой, — мужчина смотрит на дочь не без нежности, но с очевидной готовностью принять любой ответ.       — Я не буду давать таких обещаний, папочка, — девочка вскакивает, поправляет свои длинные черные волосы, нежно целует Тэхена в щеку и весело убегает наверх вслед за старшим братом, оставляя после себя нежный ванильный шлейф.       — Перестань хихикать. Я знаю, что это ты отпустил его на вечеринку в прошлую пятницу, — Тэхен уверен, что скрыл свой тихий смех под кашлем, но Чонгук знает его слишком хорошо.       — Неправда, — защита Тэхена звучит не слишком убедительно, и Чонгук ему не верит, замирая в ожидании, пока супруг медленно подойдет к нему.       — Врунишка.       — С каких пор ты стал использовать это детское прозвище?       — С тех пор, как ты начал лгать мне.       Чонгук наигранно хмурится, обнимая своего супруга за талию и трепетно целуя его в щеку.       — Теперь я попадаю под раздачу?       — Проницательный.       — Ты слишком сильно их опекаешь, — Тэхен окольцовывает мужчину, прижимаясь к крепкой груди, и закрывает глаза, наслаждаясь чужим теплом. Жаркое дыхание путается в волосах, а сердце под жгучей кожей бьется с ним в унисон — спокойно, но отчетливо, сильно, взаимно. Восемь лет брака прошли слишком быстро, скоротечно пронеслись вместе с ними, оставив после себя глубокие взаимоотношения, поддержку, уважение и искренность. Чонгук говорит, что Тэхен изменился за совместное время, но омега ему не верит: ему кажется, что он такой же, как и в свои двадцать лет — непокорный, решительный, но с щепоткой родительской чуткости и строгим взглядом Чонгука. Методы мужа иногда бывают заразительны, и как бы он ни хотел, но занудство, по мнению Хосока, настигло и его, хотя Тэхен всеми силами старался его избежать.       — А ты им потакаешь, — парирует мужчина, блуждая пальцами по бокам супруга. — В любом случае нам с тобой нужно менять тактику. Чанни не слушается. — Чон утыкается носом в чужую шею и лениво блуждает по коже, щекоча и разогревая легкое возбуждение. За восемь лет мужчина первоклассно изучил каждую клеточку своего омеги, прощупал каждую реакцию, и имеет наглость пользоваться этим при любом удобном случае.       — И что ты предлагаешь? — Тэхен откидывает голову назад и отступает, цепляясь за мужские плечи. Его бедра упираются в столешницу, но Чону такой расклад как будто бы на руку — он теснее вжимает в свое тело чужое, увеличивая площадь соприкосновения, и с азартом пробует зайти дальше, кусая омегу за шею. Тэхен старается не реагировать на очевидные провокации со стороны мужа, но тело в нечестной схватке одерживает верх и поддается на ласки, реагируя слишком пылко, сильно, проникновенно, а пустая гостиная только подливает масла в огонь, накаляя чувства до предела.       — Я думал, что с этим ты мне поможешь, — голос у мужчины становится ниже, глубже, тише, и это означает только одно: Чон сорвал тормоза только что. — Чанни тебя очень любит.       Горячие ладони поддевают край домашней футболки и распыляют кожу на боках, скользят выше, соревнуясь с жарким летом за возможность сжечь омегу заживо. Тэхен вздрагивает, выгибаясь навстречу рукам, сильнее запрокидывает голову и попадает в плен желанных губ. Чонгук целует мягко, играючи, нежно сталкивая их в сладком забвении, контрастируя с раскаленными прикосновениями на коже, и не собирается отступать. — Он послушает тебя.       — Стой... — Тэхен путается, не в силах собраться для серьезного разговора. — Не говори со мной о детях, — он просит, чувствуя, как стремительно теряет рассудок, — когда пытаешься совратить.       Дышать становится труднее: спертый летний воздух и наседающий Чонгук не позволяют Тэхену найти свежий порыв желанного кислорода, а кожа стремительно покрывается влагой.       — Совратить? — омега чувствует вибрацию на шее и по чужому голосу понимает, что мужчина тихо смеется. — Значит, вот что я делаю с тобой почти каждую ночь — совращаю?       — Я серьезно, — пальцы впиваются в волосы на затылке, и Тэхен идет в наступление, прижимаясь губами к сильной шее. — Нас ждет очень неудобный разговор, если они сейчас спустятся.       — Предлагаешь продолжить в спальне?       Тэхен глухо стонет, ощущая шероховатые пальцы в опасной близости к своим соскам и замечая коварную ухмылку на любимых губах.       — Просто поцелуй меня.       — Ты знаешь, чем заканчиваются наши поцелуи.       — И ты делаешь это специально.       Чон мягко смеется.       — Нет, но мне нравится, что так получается, — он шепчет, его влажный взгляд хаотично гуляет по лицу омеги, словно ищет, к какой его части припечататься губами в первую очередь, или же любуется, наслаждаясь созерцанием родного человека, впитывает дыхание и любовь в глазах напротив.       — Ты сводишь меня с ума, — Тэхен ощущает, как сдается под натиском супруга, и только сильнее прижимается к его телу.       — Не так, как ты меня.       Омега тянется к чужим губам, проклиная свое неконтролируемое желание, чувствует горячее дыхание на своей щеке, оседающую влагу, но не успевает их коснуться — раздается громкий хлопок двери, словно выстрел, и Тэхен испуганно отталкивает от себя супруга, подобно подростку, которого застукали родители.       — Мы вам помешали? — в гостиную вваливается жизнерадостный Хосок с большими сумками — недобрый знак, разрывая барабанные перепонки оживленным криком. Следом за ним влетает мальчик с игрушкой-самолетом в руках и сразу же прыгает в объятия изумленного Чонгука, окольцовывая его торс. И последним входит Юнги, держась за поясницу и тихо постанывая.       — Не ори, — омега хлопает мужа бумажным веером и проходит внутрь. — Привет, дед Чон. Тэхен, сто лет не виделись.       — С прошлой недели, — жар все еще приливает к лицу, но Тэхен успевает взять себя в руки: их сладострастный момент упущен, и горевать по нему уже бессмысленно.       — Мы рады вас видеть, — но Чонгук, кажется, не успевает взять себя в руки, рассеянно треплет внука по черным волосам и отпускает резвиться на террасу в жаркий летний день на контрасте с ледяным тоном, — но будем признательны, если вы в следующий раз уведомите нас о своих визитах. — Последний приказ прилетает в сына — жесткий и серьезный.       — Чтобы ты успел подготовиться? Например, запер двери? — Хосок подходит к Тэхену и хлопает его по плечу, не глядя на отца.       — Не только.       — Вот Тэхен мне всегда рад. И Юнги он тоже рад. И детям нашим, — альфа сжимает друга в объятиях, завершая свое приветствие еще одним хлопком, но по спине.       — Хосок! — голоса Чонгука и Юнги звучат в унисон, с одинаковой строгостью и раздражением.       — Вместо того, чтобы тиранить Тэхена, позаботься о своем беременном супруге, — Чонгук смотрит на сына серьезно, мрачно и помогает Юнги сесть на диван.       — Да забей на него, дед Чон. Поезд упущен. Он умеет только всовывать, а...       — Это зачем? — но Чон не позволяет Юнги закончить и кивает на большую сумку в руках Хосока.       — А, — альфа беззаботно кидает сумку на пол и улыбается еще шире. — Пора пришла выполнить дедушкины обязательства и взять внука к себе на недельку-две. А мы с Юнги отдохнем, посвятим время себе. У нас осталось всего пару месяцев, пока наша жизнь опять не превратилась в сплошной хаос.       — И кто виноват?       — Тем более что вы, — Хосок поднимает футболку Тэхена, обнажая его живот и получая от омеги подзатыльник, — никого не планируете. Кстати, почему? Ты всегда говорил, что хочешь троих детей, а у тебя только один. Считай, свою мечту исполнил только на треть. Мой отец пока что опережает тебя. Четыре — один в его пользу.       Тэхен складывает руки на груди: как спокойное домашнее утро могло превратиться в этот кошмар. Он отходит к своему супругу, подальше от друга, и получает желанную поддержку — горячую ладонь на своей талии.       — Угомонись, — властно требует Чонгук, хаотично перебирая пальцами бока Тэхена, молча приводя его в чувства.       — Да я шучу, расслабьтесь, серьезные родители, — Хосок плюхается на диван рядом с Юнги и получает пинок локтем в бок за свой неспокойный характер.       — Мы собрали все необходимое, но если что, звоните.       — Минуту, мы еще не дали свой ответ, — Тэхен внимательно смотрит на Юнги, затем переводит взгляд на Чонгука. Эта парочка постоянно выкидывает что-то подобное, и они немного устали. Видеть Мингю для них — несказанное счастье, тем более что мальчик здорово ладит с Чонхи. Но омега до этого момента планировал, что все свои силы они бросят на разговор с Чанни — с буйным подростком нужно что-то делать, пока он не попал в передрягу.       — А вы можете быть против? — с подозрением интересуется Хосок.       — Как ни странно, — отвечает Тэхен, выдерживая настороженный взгляд друга.       — И вы нас прогоните?       — Не прогоним, но впредь о подобных планах предупреждайте, — Чонгук смотрит на сына, находит руку супруга и сжимает ее в своей. — В моем доме всегда рады Мингю, но мы с Тэхеном должны заботиться о Чанни и Чонхи тоже.       — Значит, все улажено, отлично!       — Хосок, я серьезно.       — И я тоже. К слову, мы обещали мелкому, что у деда Чона будет барбекю. Мясо есть?

***

      — И как ему удается превращать наш дом в балаган спустя столько лет? — Чонгук не восклицает, но в его голосе слышится холодное раздражение. Его руки напрягаются, показывая выступающие вены, а движения точны и быстры, пока он режет мясо для барбекю. Они с Тэхеном остаются одни на кухне, Хосок возится с костром, а Юнги, вероятно, помогает ему. И омега полностью разделяет настроение мужа, но сейчас не может поддержать его, иначе гнев вспыхнет, и конфликта не удастся избежать. — У него скоро появится второй ребенок, а ведет себя все так же.       — Наличие детей не показатель зрелости, любимый, — Тэхен встряхивает зелень, выкладывает ее на салфетки и вытирает руки о полотенце. Подходит к мужчине и обнимает его со спины, прижимаясь горячей грудью к твердой спине.       — Я в его возрасте...       — У тебя в его возрасте не было такого заботливого отца, готового оказать любую поддержку.       — Хочешь сказать, я все еще продлеваю ему детство?       Тэхен шумно выдыхает, опуская щеку на спину мужа, и прикрывает глаза.       — Я хочу сказать, что ему очень повезло, — шепчет он и трется кожей о ткань футболки, наслаждаясь горячим телом в холодной кухне. Руки расслабленно обнимают живот супруга, а методичная работа убаюкивает. — Знаешь... Хуже, если бы он не просил твоей помощи.       — Он создал семью и не может постоянно возвращаться в нашу. Я должен думать о вас в первую очередь.       — Поговори с ним, — предлагает Тэхен, поднимая голову и упираясь подбородком в чужое плечо. — Но даже так... В прошлый раз нас спасла Чонхи, она была маленькой, но сейчас нам не отделаться от заботы о малыше. Знаешь, чем Хосок будет козырять? Твоим опытом.       Мужчина откладывает нож, а Тэхен отходит от него, позволяя помыть руки.       — У тебя есть идеи, как нам этого избежать? — Чонгук смотрит на супруга, ожидая спасительного совета, и подходит ближе к омеге.       — Сначала попытаться поговорить, — задумчиво сообщает Тэхен и закидывает руки на плечи мужчины, притягивая его к себе ближе.       — А потом? — хрипло спрашивает Чон в чужие губы.       — А потом бежать.       Чонгук тихо смеется и прижимается к мягким губам, увлекая в нежный поцелуй. Его руки, влажные после воды, ложатся на талию, притягивают омегу ближе к телу.       Тишина кухни звенит в ушах, а Чон целует так, будто не собирается останавливаться, упивается близостью, хочет больше, и Тэхен всецело разделяет желание супруга, позволяя обнять себя крепче, впиться губами в жадном поцелуе. Тела накаляются до предела, жмутся и трутся друг о друга. Омега уже не помнит, что именно они должны были сделать на кухне, и теперь это кажется неважным. Сейчас он может думать только о Чонгуке, жарких руках на своем теле и губах, так отчаянно сладко сминающих его. Дыхание сплетается, врезается рваным потоком в кожу лица, сердце бьется в сумасшедшем ритме, и Чон собирает стоны своего омеги.       — Ох, ого. Вы сейчас поджарите это мясо только своей страстью.       Тэхен ощущает легкое чувство дежавю, отталкивая супруга от себя во второй раз, и отходит в сторону, пытаясь привести дыхание в порядок, а температуру тела — сделать ниже. Ему на незначительный миг кажется, что уединяться, когда по дому ходит только Чонхи или Чанни, намного проще, чем с Хосоком и Юнги в этом же доме, и раздражение начинает играть в нем с новой силой.       — Если расчет на это, — Юнги кивает на их пару и гладит округлый живот под легкой футболкой, — то, полагаю, мангал не нужен, но если все же нужен, то нужна твоя помощь, дед Чон, иначе Хосок спалит дом.       Омега почти слышит, как его супруг мысленно считает до десяти, затем дарит нежный, но немного нервный поцелуй в щеку и покидает кухню.       — Тебе помочь? — лениво интересуется Юнги, наблюдая за тем, как Тэхен возвращается к зелени, от которой ему понравилось отвлекаться вместе с Чонгуком.       — Отдохни.       — О, спасибо. Именно этот совет я и ждал.       Тэхен качает головой и принимается за овощи, пока Юнги садится на стул не без тяжелых стонов.       — Как Чонхи? — интересуется он, воруя у мужчины тонко нарезанные ломтики, и вопрос о дочери трогает сердце глубоко, растапливая лед раздражения.       — Она растет слишком быстро, — с горечью признается Тэхен, но пропускает легкую улыбку. — Мне кажется, что остается так мало времени, когда она еще совсем малышка.       — Малышка? Ей уже девять. Но я тебя понимаю. Мне казалось, что Мингю только вчера вылез из меня, а уже в школу ходит, — со знанием дела произносит Юнги, кивая, а Тэхен качает головой. Неужели он раньше не замечал эту вульгарность в омеге, или она появилась после брака с Хосоком? — Я все надеюсь увидеть тебя поглощающим маринованных сардин с мороженым.       — Что? — Тэхен пододвигает стул и садится за стол, медленно убирая поднос с мясом от хищного взгляда Юнги. — О чем ты?       — Если тебе кажется, что дети быстро растут, делай новых.       — Потрясающе, — Тэхен принимает высказывание омеги скептически, подпирая кулаком подбородок.       — Мы с Хосоком поспорили даже. Он считает, что ты уломаешь его до дня рождения Чонхи, а я считаю, что до конца этого месяца.       — У вас двоих совесть есть, о таком спорить? — омега чувствует, что начинает закипать, но слишком быстро сдается. — Мы с ним не говорили об этом. — А Юнги, чувствуя зеленый свет, воодушевляется:       — Не проблема. Давай я поговорю.       — С ума сошел? — и тяжелый выдох срывается с губ Тэхена. — У Чонгука их уже четыре. Зачем ему еще и пятый?       — Если ты с ним не говорил, то откуда ты знаешь, что в его планах не было взрастить армию Чонов?       — Боже... Зачем я это обсуждаю с тобой?       — Потому что я даю лучшие в мире советы, — Юнги звучит убедительно и, пользуясь отвлеченностью мужчины, все же утаскивает кусочек мяса, а Тэхен задумывается.       И чувствует поднятие бури в душе. Он ведь не должен рассуждать об этом. Ему достаточно Чонхи, Чанни называет его папой, и слишком долго они живут вместе — омега принимает роль родителя двоих детей, но еще один ребенок обещает нарушение всех порядков, которые супруги успели выстроить за почти десятилетие брака. Он может вызвать ревность у Чонхи и Чанни, а учитывая, что последний в стадии подростка-бунтаря, новый член семьи может только усугубить ситуацию, и это им сейчас точно не нужно. Но Хосок прав: Тэхен любит детей, слишком сильно. Он полюбил Чанни как родного, души не чает в своей дочери, даже проникся теплыми чувствами к счастливому Мингю, и в любом другом случае, наверное, хотел бы кого-то еще, вновь вспомнить топот маленьких ножек по паркету, крохотные ручки, трепетно сжимающие его одежду, и бездонные глаза, смотрящие на него как на единственного человека на земле. Все это слишком соблазнительно, опасно, но желанно и разрушительно: он хотел бы побывать беременным еще раз. И теперь уже рядом с любимым мужчиной, ощутить его заботу, ждать вместе с ним появления малыша и наслаждаться каждым трепетным мгновением.       — Папочка! — Чонхи влетает в кухню подобно ванильному шторму, взметнув своими длинными волосами, кидается ему на шею. — Где маршмеллоу? Мы с Гю хотим пожарить немного, можно?       — Может, сначала дождетесь основного блюда? — Тэхен старается не вздрогнуть, но он слишком глубоко ушел в свои мысли, поздно замечая, что Юнги уже пристрастился к подносу.       — Но мы ведь обедали...       — Брось, Тэхен, расслабься. Ты как Чонгук, стал таким же скучным, — Юнги кивает в сторону ящиков, указывая на залежи зефира, и улыбается хмурому Тэхену. — Я тебя озадачил.       — Нет, — омега улыбается дочери, пока та не скрывается в коридоре, и переводит взгляд на Юнги, принимая свое сосредоточенное выражение.       — Но ты задумался.       — Немного. Идем, пока ты все не съел.       — Думаю, что уже поздно.

***

      Огонь слабо потрескивает, отбрасывая теплый свет на лица мужчин. Солнце совсем недавно скрылось за горизонтом, но придомовую территорию уже накрыла легкая мгла. Тэхен сидит в плетёном кресле, прижимаясь телом к Чонгуку, его глаза периодически слипаются, а плед на бедрах норовит соскользнуть и упасть, но ему слишком лень подтянуть его выше. И Чон, как будто считывая его желание ментально, поправляет ткань и устраивает ее на талии супруга.       — Не замерз? — шепотом спрашивает мужчина, касаясь губами виска омеги и находя взглядом Чонхи, успокаиваясь: с ней все хорошо. Чонхи и Мингю резвятся совсем рядом, их детские восторженные крики сплетаются в один, а энергии можно только позавидовать. Чанни вышел к ним всего лишь пару раз за вкусно пахнущим беконом и вновь скрылся в своей комнате, но на отца он уже почти не злился, лишь многозначительно посмотрел на него, прежде чем вновь исчезнуть в глубине особняка. Юнги и Хосок сидят напротив, шумно переговариваясь или о чем-то споря; мужчина не вникает. За столько часов впервые, пусть и на виду у всех, они с супругом предоставлены друг другу — хотя ненадолго. Чон слышит, как выравнивается дыхание любимого, становится глубже, медленнее, а тело на его груди расслабляется. Тэхен, утомленный, засыпает.       — Нет, — шепчет омега, ворочаясь и принимая удобную позу.       — Давай отнесу тебя в спальню, — нежно предлагает мужчина и находит руку супруга своей, ласково переплетая пальцы. Он касается большим пальцем золотого кольца, наслаждаясь изяществом и красотой на чужом длинном пальце — не выдерживает, подносит к губам и целует, молча благодаря их пару за силу, которая помогла им преодолеть все трудности, ворох недопониманий, страхов, ошибки и боль, пленяющую их души.       — Отнеси тогда и этот костер. Мне он нравится, — вяло отвечает Тэхен, не реагируя на настойчивые поцелуи в руку — для него это слишком обыденно. Мужчина тихо смеется, касаясь губами темной макушки.       Вечернее умиротворение, воцарившееся в шумном особняке, не в силах разрушить даже активный спор Юнги и Хосока, которые, кажется, забыли обо всем на свете, но Чонгук рад не привлекать внимание лишний раз. Он вслушивается в мирное дыхание своего супруга, касается щекой его волос и впитывает в себя волшебство момента. Столько лет скитаний во тьме привели его к счастью, любви и пониманию. Рядом с ним его любимые дети, человек, чья поддержка бесценна и звездное небо над головой, красоту которого мужчина не замечал так долго.       Из особняка неуверенно выходит Чанни, ищет взглядом отца и направляется к компании. Он не идет к Чонхи и Мингю, считая себя более взрослым для детских игр, и неуверенно ведет плечом, когда Чонгук обнимает его за плечи.       — О, Чанни, — Хосок замечает младшего брата, и спор внезапно прекращается. — Мне тут доложили, что ты любишь буянить.       — Неправда, — Чанни складывает руки на груди и откидывается на спинку плетеного кресла.       — Не волнуйся. Все здесь сидящие и даже спящие прошли через это, — сообщает Юнги, равнодушно принимая от мужа еще одну порцию салата, а юноша с интересом заглядывает через отца на Тэхена, чей слух не улавливает подкол в свою сторону.       — Юнги, давай ты не будешь подрывать наш авторитет как родителей, — серьезно сообщает Чонгук, крепче прижимая омегу к себе за плечи.       — Никогда не поверю, что ты был другим в молодости, — хмуро сообщает Чанни, глядя на отца, и мужчина легко улыбается.       — О, неужто! Мы сейчас услышим, как дед Чон громил университет? — Юнги восклицает слишком активно, заставляя Тэхена неудобно повернуться. — Я весь во внимании.       — Ого... Это правда?       — Я сам был в шоке, — Хосок отвечает на удивленные глаза брата. — Но об этом лучше знает отец Тэхена.       — Мы поговорим об этом в другой раз, — осаждает их Чонгук и многозначительно смотрит на Хосока.       — Я лучше знаю про молодость Тэхена...       — Хосок.       — Он тебе рассказывал, да? — альфа играет бровями, а мужчина старается держать лицо: ему никто не рассказывал, но пару лет назад случайно всплыла информация о соцсетях, которые вел молодой Тэхен, и он подзабыл удалить компромат — для мужчины видеть порядочного супруга курящим, пьющим, откровенным было ударом. Он знал, что это не все, но омега напрочь отказался рассказывать подробности, сославшись на будущее благополучие брака. Мужчина не стал настаивать.       — Что рассказывал? — Чанни загорается любопытством.       — Да там такое!..       — Хосок, боже, заткнись, — Тэхен просыпается внезапно, швыряя подушку в непутевого друга, и тот не ловит, звонко смеясь.       — Так его, давай добавлю, — Юнги активно поддерживает, набив рот салатом, и толкает супруга локтем в бок.       — Только хен умеет так доводить папу, — Чанни тихо смеется и тянется рукой к омеге через отца. Его юношеские пальцы встречаются с пальцами Тэхена. Они не ищут поддержку, но дают ее, показывают, что Чанни на его стороне, что бы там ни происходило в прошлом.       — Хосок, хватит ломать мой дом, — требует Чонгук, позволяя сплетенным рукам лечь на свое бедро.       — Мы ностальгируем. Помнишь, как ты лишил меня Ferrari на целый год?       — Не на год, а на пару недель. И за дело, кстати, — строго отвечает Чонгук, показывая, что он не намерен спорить на эту тему.       — И Тэхен тоже был замешан в этом! — альфа не унимается.       — Ого, — Чанни выкатывает глаза и вновь смотрит на Тэхена с удивлением. — Правда?       — Не помню, — омега устало пожимает плечами.       — Все ты помнишь! — Хосок наседает.       — Эта история стара, как мир.       — Я буду передавать ее из поколения в поколение, как один преподаватель угнал у меня машину на глазах у всего университета.       — Пап, ты ведь тоже преподаватель, — Чанни с интересом заглядывает через отца на омегу, игнорируя отцовскую мрачную ауру.       — А ты не знал? — Хосок поднимает брови. Живя так долго вдали от отца, он привык не реагировать на холодный, жесткий взгляд, требующий прекращения цирка. — Это был Тэхен.       — Что?       — Даже я знаю об этом, — сообщает Юнги, укладывая ноги на супруга.       — Чанни был тогда совсем маленьким, — спокойно объясняет Чонгук. — И хватит об этом.       — Но все же...       — Я согласен, есть темы поважнее. Как назовем? — Юнги тычет пальцем в круглый живот и серьезно смотрит на супруга.

***

      Потрескивание костра все еще звучит в ушах, хотя Тэхен уже переместился в спальню и листает альбом с фотографиями, лежа на кровати. Глянец отбрасывает блики, переливается в теплом свете лампы. Шторы не задернуты, и сквозь открытое окно сочится холодный лунный свет, легкое дуновение ветра щекочет пряди волос на затылке, и омега чувствует, что скучал по холодному умиротворению, тишине и молчанию — визиты Хосока и Юнги каждый раз ставят их дом с ног на голову, и за прошедшие годы Тэхен не уверен, что готов терпеть что-то подобное постоянно. Их с Чоном тихую обитель сотрясает только один человек — хулиганистый Чанни, но и он имеет совесть соблюдать отцовские традиции и утихать под ледяным взглядом. Однако у Хосока за все время выработался иммунитет, и радует только одно: Мингю растет послушным. Даже удивительно, что у таких непокорных родителей такой чуткий и понимающий ребенок.       На фотографии — голубой мерцающий бассейн и маленькая Чонхи в надувном круге. Тэхен не может сдержать улыбку: девочка обожала плавать, и они с Чоном часами не могли вытащить ее из воды. На другой фотографии малышка постарше, уснула на груди у Чонгука — омега не уверен, знает ли супруг о существовании этой фотографии, ведь та была сделана исподтишка. И следующая: они вчетвером в домике у моря — именно в том месте, где Тэхен впервые побывал на дне рождения Чанни десять лет назад.       — Каждый раз, когда приезжает Хосок, он превращает наш дом в бедлам, — из ванной выходит Чонгук, поправляя полотенце на бедрах и встряхивая мокрой головой, убирая черные волосы назад. По крепкому телу скатываются капли воды, и Тэхен невольно засматривается на супруга — так и не смог налюбоваться.       — Мы сегодня здорово посидели, — омега улыбается, опуская взгляд, когда замечает блеск в чужих глазах, и переворачивает страницу альбома с фотографиями. — Повспоминали прошлое...       — Ага. Теперь Чанни думает, что мы с тобой были отпетыми хулиганами раньше.       — Он так не думает, — Тэхен с нежностью проводит подушечками пальцев по фотографии, на которой уже совсем взрослая Чонхи впервые пошла в школу в прекрасной серой форме.       — Что смотришь? — мужчина подсаживается сзади, окольцовывая омегу руками, и упирается подбородком в плечо, заглядывая в открытый альбом. — Переживаешь, что наша малышка быстро растет?       — Слишком быстро, — Тэхен закрывает альбом, откладывает его в сторону и переворачивается в чужих руках, падая спиной на кровать и позволяя супругу нависнуть над собой. В черных глазах важный блеск вечно прерванного желания, сухие губы, слегка приоткрытые, манящие, и сладкая усталость на родном лице. Омега поднимает руку, касаясь щеки супруга, и нежно гладит большим пальцем выступающую скулу. — У тебя седина здесь. — Он тихо смеется, вытягивая из пряди мужчины седой волос и убирает его назад.       — Из-за Хосока.       — Уверен, что не из-за Чанни? Он идет по его стопам.       — Пожалуй, из-за двоих, — Чон наклоняется вперед, накрывая руку омеги своей, и медлит, растягивая момент. Наконец-то они одни, и теперь им никто не помешает.       — А если бы... — Тэхен кусает губу, увлекаемый воспоминаниями и съедаемый беседой Юнги. Он сейчас слишком счастлив, но а вдруг что-то может сделать его еще счастливее? Их двоих. — А если бы у нас был еще...       — Ты хочешь еще одного ребенка? — мужчина понимает супруга с полуслова, но его взгляд приобретает сосредоточенность и задумчивость.       — Не знаю, — Тэхен отворачивается. — Я скучаю по тому времени, когда Чонхи была маленькой. Я бы хотел...       — Давай не будем торопиться, — Чонгук подносит к губам руку омеги и целует раскрытую ладонь, прикрывая глаза. — Мы поговорим об этом после дня рождения Чонхи, согласен?       Тэхен кивает.       — Чанни и Чонхи будут ревновать, да? — омега обнимает супруга, как только тот ложится рядом с ним, и тяжело вздыхает. Идея о еще одном ребенке казалась ему до безумия абсурдной, но супруг принял ее удивительно спокойно, и желание всколыхнулось в нем с новой силой — гораздо сильнее, чем он мог подумать.       Тэхен уверен: его жизнь — счастливая, полноценная. Именно такая, какую он хотел иметь чуть ли не с юношества, а семья, в которую он попал, которую создал вместе с Чонгуком — идеальная, и большего ему, кажется, не нужно. Но Юнги своими мыслями и намерениями отравил его сознание, а может, Тэхен хотел этого и раньше? Просто не замечал, но подсознательно беспокоился, как скоротечно время. Хотел вернуть все назад, вновь насладиться младенчеством дочери, ощутить себя нужным и любимым опять — чтобы детские глаза с обожанием смотрели только на них с Чонгуком.       — Не думаю, — мужчина опускает горячую ладонь на живот Тэхена, перебирает ткань футболки пальцами, как будто пытается представить осуществленное желание супруга. — Но нам придется поговорить с ними, когда мы с тобой примем решение.       — Ты не хочешь? — омеге кажется, что его вопрос звучит по-детски, даже наивно, но в глазах Чона ни тени насмешки. Он сосредоточен и спокоен, а его рука на животе омеги действует ласково и очень медленно, почти невесомо.       — Я хочу убедиться, что мы готовы к этому.       Тэхен выдыхает, накрывая ладонь на своем животе своей и несильно сжимает.       — Если так подумать, то ты большую часть жизни провел, воспитывая детей... — омега запрокидывает голову и смотрит в потолок, ему нравится ощущать жар на своем теле. — И я опять обрекаю тебя на это.       — Не обрекаешь. Если мы решим, что готовы к еще одному ребенку, это будет нашим совместным решением, — Чонгук привстает на локте и прижимается губами к щеке омеги, задерживаясь чуть дольше для поцелуя.       — А если решим, что не готовы? — Тэхен надеется, что не звучит досадливо.       — Значит, мы будем наслаждаться тем, что уже имеем.       Омега медленно кивает, соглашаясь.       — Ты ведь знаешь, что я уже счастлив со всем, что у нас есть.       — Знаю, любимый.       Тэхен слегка привстает и тычется губами в губы напротив, запуская ладонь в густые волосы на затылке мужчины. Жгучее дыхание опаляет кожу, электризует пряди на макушке и ткань под горячей ладонью. Тишина действует опьяняюще, а тело Чона вжимает его в мягкий матрас, словно не рассчитывает отпускать его на этот раз. От альфы пахнет приятно, свежий шампунь оседает в легких, смешивается с чем-то хвойным, тяжелым, даже пряным, въедается в кожу несмываемым желанием и тянет низ живота — слишком сладко. Омега не может этому противиться.       Он цепляет пальцами махровое полотенце и стягивает его с тела супруга, отбрасывает прочь, чувствуя возбужденный член, упирающийся в бедро.       Его целуют медленно, лениво, скользят языком внутрь, ласкают рот. Руки беспорядочно блуждают по телу, беспокойно сжимают мягкую кожу, словно пытаясь запомнить каждую ее частицу, высечь на подкорке сознания желанное тело. Но прошло много лет, и Тэхен не сомневается: его супруг знает о нем все: каждую впадинку, дрожащее дыхание и тембр каждого из стонов. Они исследовали друг друга слишком часто, много и долго, медленно целовались в хмурые вечера, нежились под пышной пеной после тяжелого рабочего дня и сводили друг друга с ума каждый раз, передавая друг другу сказочный момент уединения, растягивая его на часы. И Тэхен, кажется, знает уже все о своем супруге: знает, как он методично перебирает пальцы по его телу, гладит, самозабвенно мнет мягкую кожу — как медленно скользит губами от горячей шеи до груди, цепляет языком твердую бусину соска, давит кончиком, играется. Тэхен не выдерживает, стонет тихо, запрокидывает голову и вплетает ладонь в жесткие волосы на затылке мужа. Чонгук опять тянет, не торопится: им и некуда, по правде говоря, но желание разрывает омегу на части. Целый день они, словно подростки, прятались, вырывали друг у друга хотя бы кусочек нежности, но каждый раз сгорали в нетерпении.       И сейчас, оставшись один на один с желанием, Тэхен хочет все и сразу.       Он тянет супруга к себе, вновь прижимается к его губам, требуя покончить с ласками, оплетает его торс ногами и впивается ладонями в сильные плечи. Тело его мужчины все такое же крепкое, стальное. Под кожей перекатываются твердые мышцы: Чонгук, как и в первый раз, без труда берет их взрослую дочь на руки, когда та засыпает на диване в гостиной, без дрогнувшего мускула на лице несет ее в спальню, накрывает одеялом, нежно целует в лоб. Всегда такой чуткий, внимательный, заботливый, без тени сомнения в черных глазах, без той былой боли — лишь с блеском нескрываемого счастья и бесконечной любви, которую он разделяет вместе с супругом, крепко держа его в своих руках.       Чонгук выпутывает руку из сплетения тел и тянется к верхней полке тумбочки.       — Может, попробуем без него? — Тэхен нетерпеливо ерзает, кусая сухие губы и смотрит на супруга сквозь мутную пелену возбуждения. — Поэкспериментируем...       Мужчина хрипло смеется, глядя на своего омегу, и все же рвет глянцевый пакетик.       — Мы уже пробовали без него, любимый, — он вновь нависает над супругом, жадно блуждая по его лицу. — И...       — У нас родилась прекрасная дочь.       — Верно, — Чонгук раскатывает латекс.       Он низко рычит, упираясь лбом в плечо Тэхена, его дыхание горячее и прерывистое. Он не спешит, не останавливается — его руки скользят ниже, обжигая кожу. Пальцы проникают между ягодиц, давят на колечко мышц, и Тэхен срывается на хриплый нетерпеливый стон, чувствуя твердую головку возле горячей кожи, ерзает и тянется губами к сильной шее, пытаясь держать себя в руках и не сорваться в зов желания.       — И ты опять об этом.       Омега гортанно стонет, ощущая, как член легко скользит внутрь, медленно раздвигая стенки. Пряди липнут ко лбу, и Чонгук трепетно целует его висок, обжигая тяжелым дыханием.       — Это все Юнги, — Тэхен чувствует, как глупо звучит, оправдываясь подобно маленькому ребенку, но ничего не может с собой поделать.       — Но ты продолжаешь об этом думать, — слова даются мужчине с трудом, его бедра набирают темп и громко ударяются, кожа о кожу. Звуки разносятся в тихой, душной спальне. — Боже... — Он путается носом в изгибе шеи, покусывает нужную кожу и крепко держит бедра своего супруга, дышит тяжело и раскаленно.       — Мы бы просто... Попробовали, — губы омеги беспорядочно целуют мужа, пальцы зарываются в волосы, тянут и утопают в густых прядях. В ответ звучит хриплый смех, а темп замедляется совсем немного.       — Ребенка нельзя попробовать, любимый.       — Я знаю, но...       — Я тебя услышал, — Чонгук жадно целует омегу в скулу, сжимая его в своих руках, и двигает бедрами быстрее, не позволяя своему мужчине вновь вступить в дискуссию. Жадное дыхание сплетается в одно, кожа трется друг о друга, распаляя еще сильнее, и Тэхен больше не может терпеть: его тело содрагается, брызгая на живот с громким стоном, и Чонгук опаздывает всего лишь на чуть-чуть, следуя за супругом с хриплым рычанием. Он тяжелой тушей придавливает омегу к кровати, ощущает чужое сердце, бьющееся с его в такт, а частое дыхание щекочет волосы на затылке. Тело впускает усталость и легкую сонливость. И за ленивыми, хаотичными поцелуями, покрывающими плечи, шею, скулы, мужчины засыпают.

***

      — Мы с Тэхеном заказали нормальный торт. Чем вы занимаетесь? — Чонгук уже не сомневается, что десятилетие его дочери превратится в сплошной цирк, раз приглашены Юнги и Хосок, но до последнего хранит веру в то, что эти двое детей в теле взрослых одумаются, иначе он за себя не ручается.       — Готовим еще один нормальный торт, — лениво сообщает Юнги, обмахиваясь веером на жаркой кухне, и в приказном тоне кричит на Хосока: — Больше глазури давай.       — «Графские развалины», — Хосок с воодушевлением рисует розовые цветы из мягкого крема — больше, чем нужно, и с детской беззаботностью наслаждается процессом, но Чонгук убежден: это что-то, напоминающее сомнительные три круглых пласта, сложенных кривой пирамидкой, на «графские развалины» ничуть не похоже.       — Это не «графские развалины».       — Торт скоро развалится, потому что я говорил этому оболтусу сыпать меньше муки, — Юнги вступает в полемику. — И готовили два графа. Еще вопросы будут?       — Да, — мужчина постепенно сходит с ума. — Мой муж с дочерью еще не вернулись?       — В смысле, Тэхен и Чонхи? — Хосок поднимает взгляд, хихикая, но тут же умолкает под тяжелым взглядом отца. — Нет. Я только видел, как Чонхи подошла к Тэхену, и все, потом их след простыл.       Чон озабоченно бросает взгляд на наручные часы и вздыхает. Прошло уже пару часов, а омега обещал, что они только съездят в ближайший супермаркет, и Чонгук невольно начинает беспокоиться. Сегодня день рождения их дочери, и все куплено заблаговременно, но по какой-то причине Тэхену и Чонхи понадобилось что-то еще — что, омега не стал раскрывать тайну, а мужчина не настаивал. Вероятно, девочка хотела получить в качестве подарка что-то еще, что-то личное, и непременно покажет родителю при встрече. Она любит хвастаться перед ним, так по-детски наивно и очень нежно.       — Где Мингю и Чанни?       — Надувают шары.       Но Чон не успевает продолжить допрос: на кухню врывается Мингю, и с ошарашенным видом смотрит на своего деда, словно увидел приведение. Все на кухни замолкают, даже Хосок с удивлением смотрит на своего сына, ожидая чего-то ужасного.       — Там Чонхи и... — Чонгук не ждет продолжения. Он мягко отстраняет мальчика прочь от проема и спешным шагом направляется в гостиную. Кровь стучит в висках, а сердце заходится в бешеном ритме и пропускает несколько ударов, когда он, наконец, оказывается в яркой, украшенной цветами и шарами, гостиной. Чонхи, завидев его, сразу же бросается ему в объятия, раскидывая тонкие руки в стороны, и — как обычно — крепко обнимает. На ней прекрасное белое платье с рюшами и цветами, пышное, до колен, и волосы, не длинные, как привычно, а короткие, с голубыми прядями в них. Мужчина засматривается, старается унять стремительное сердце, проверяя реальность увиденного. Привычный черный цвет волос разбавлен морской лазурью: красивой и непокорной. Он напоминает водную гладь, беспокойные волны, и любование разбивается о скалы непонимания. Как так вышло, что он оказался не в курсе смены стиля, причем в таком юном возрасте? Чонгук поднимает взгляд, и его сердце замирает окончательно.       — Нравится?       — Ох, ну нихрена себе, — Хосок вместе с Юнги появляются следом, а Тэхен подходит к мужу, обнимая его и дочь, позволяя широкой ладони зарыться в мягкие голубые волосы.       — Вы меня с ума сведете, — хрипло сообщает Чон, нехотя отпуская дочь играть с другими детьми и выпуская из объятий мужа, чей естественный темный цвет волос держался так долго, что видеть супруга с другими волосами теперь кажется незаконным — словно перед ним другой человек. — Объяснишь? — Он неуверенно проводит пальцами по длинным прядям, проверяя, не обманывает ли его зрение, и взглядом находит Чонхи с таким же цветом в привычных черных волосах.       — Да тут и объяснять не нужно, — Хосок подходит к омеге и хлопает его по спине. — В молодость ударился? Или так седину скрываешь?       — Хосок, занимайся тортом, — мужчина сурово смотрит на сына, требуя ретироваться, и кивает в сторону Мингю, который со вкусом слизывает со своих пальцев удивительно знакомую розовую глазурь.       — Тебе тоже стоит примерить этот цвет, отец, — и Хосок уходит допытывать сына, пока Чон уводит Тэхена в сторону, подальше от эпицентра абсурда.       — Папочка, тебе нравится? — Чонхи возвращается, взметнув рассыпчатыми черно-голубыми волосами, и кружится, словно прекрасная белая хризантема, очаровывая и пленяя родителей своей детской непосредственностью.       — Ты прекрасна, — Чонгук садится перед дочерью на корточки и крепко обнимает ее, заботливо поправляя белоснежное платье. Его дочь с каждым днем становится все краше, и он не успевает ей любоваться. Пальцы заправляют пряди волос за ухо, и Чонхи звонко смеется.       — Мы так и думали, что тебе понравится, — она улыбается, поправляя прическу, и тянет детскую ладонь к Тэхену, хватает его за руку. — Когда я сказала, что хочу покрасить волосы в голубой, папочка поддержал меня, и теперь мы с ним похожи!       — А до этого типа не были, — Хосок никуда не ушел и подавляет ехидную усмешку, но под ледяной взгляд своего отца покидает гостиную.       — Мы решили сделать тебе сюрприз! — девочка заканчивает свою историю и нежно целует отца в щеку.       — Сюрприз удался, — мужчина улыбается, выпуская дочь из рук, и поднимается. — Только в следующий раз предупреждайте. Я уже немолодой для таких сюрпризов. — И Чонхи вновь убегает играть с розовыми шариками, а Чонгук поворачивается к хихикающему супругу:       — Серьезно, любимый, ты мог бы предупредить, я бы притворился, что не знал.       — Но мы бы тогда не получили такой искренности, — Тэхен уже не сдерживает смех, забрасывает руки на плечи мужа и откидывает голову, позволяя чужим рукам лечь на свою талию.       — Не Чанни и не Хосок прибавят мне седых волос, а ты, — Чон быстро прижимается к губам своего мужа и сразу же отстраняется, не смея испытывать его терпение. Интимный момент разрывает хлопок двери. И Тэхен бросает игривый взгляд за плечо супруга. В глазах нежный и радостный блеск, а на губах расцветает теплая улыбка.       — Клана Чон стало больше?       — С сюрпризами еще не покончено, любимый, — Тэхен копирует интонацию мужа, любовно целует в щеку и отпускает к среднему сыну.       Чимин, сильно повзрослевший, но счастливый и веселый, кидается Чонгуку на шею и крепко обнимает его. Мужчина не видел ребенка целых три года, и первые два не мог поверить, как так вышло, что он его отпустил так просто, позволил своему любимому сыну-омеге отправиться в путешествие так надолго. Но сейчас его ребенок снова здесь, с ним. Он совсем не изменился, кажется, только немного похудел, скулы слегка выступили, а глаза приобрели зрелое понимание. Каждый день Чонгук беспокоился и думал о Чимине, переживал, принимал утешение Тэхена, но все же — как же он счастлив знать, что омега, о котором он заботился почти двадцать лет, снова рядом, в доме, полном жизни.       — Я скучал, отец, — в голосе Чимина слезы, предвкушение и нежность.       — Я рад, что ты здесь, — мужчина треплет сына по щеке и отпускает, бросая быстрый и одобрительный взгляд на Сондже.

***

      Просторная гостиная кажется тесной, собирая в себе все семейство Чонов, но Тэхен готов поклясться, что никогда еще она не была настолько уютной. Они с мужем расположились на диване, периодически блуждая руками по бедрам друг друга, как будто проверяя, на месте ли. Юнги занимает кресло, а на подлокотнике сидит Хосок, массируя плечи супруга. Чимин с Сондже на подушках возле камина, а дети — беспокойные кочевники — подбегают к родителям послушать истории или же отхватить побольше закусок из мисок.       Отчетливо пахнет хвоей, за окном темнота, но в гостиной сияет теплый свет от ламп, и шарики колышутся простым дуновением суетливых Чонхи, Чанни или Мингю. Тэхен ощущает гармонию и умиротворение, несмотря на шум и гам.       Кажется, что никогда еще дом Чонов не был таким беспокойным и хаотичным, ломая привычный порядок, установленный главой, но это вовсе не в укор ему, наоборот — счастье наполнило их обитель до краев, и Тэхен не может перестать улыбаться.       — Кстати, у нас с Сондже для вас новость, — Чимин поднимает бокал с шампанским и показывает золотое кольцо на безымянном пальце, счастливо улыбаясь.       — Ты теперь не Чон, — переводит Юнги и пихает локтем в бок Хосока. — Жестче давай, — требует он, обращаясь к мужу.       — Почему ты мне не сказал? — Чонгук с настороженностью смотрит на кольцо сына, а Тэхен старается его отвлечь, зарываясь ладонью в пустые волосы и массируя кожу, и мужчина переключает на него свое внимание. — Может, хватит с сюрпризами?       — А я-то при чем? Поздравляю, Чимин-а.       — Ты начал.       — Твои поздравления приняты, отец, — Чимин хихикает. Он уже давно смирился, что его родитель все еще не может отпустить его взросление, и добавляет, обращаясь к Тэхену: — Тебе идет, хен! — Омега улыбается, глядя на голубой цвет волос, который сияет подобно новогоднему шару на ёлке.       — Спасибо, — Тэхен поправляет прическу и смеется, игнорируя свирепый взгляд мужа.       — Вы надолго здесь? — Чонгук смотрит на Чимина, отпуская мужа.       — Наверное, да, — Чимин неуверенно смотрит на Сондже, но тот одобрительно кивает, приобнимая своего омегу за плечи.       — Дед Чон стесняется, поэтому спрошу я, — Юнги смотрит на своего друга. — Когда дети?       — Юнги.       — Мы еще не думали об этом, — Чимин мягко улыбается и переплетает свои пальцы с Сондже. — Я и подумать не мог, что твое призвание — это семья, — омега кивает на живот Юнги и не скрывает ехидную ухмылку.       — Ты считаешь, что это призвание. Я же уверен, что кое-кто просто не научился реагировать, — Юнги скептически смотрит на мужа и переводит взгляд на Чонгука. — От клана Чон откололся член. Потерю нужно восполнить!       — Я устал от бреда, который ты несешь, — Чонгук тяжело выдыхает, опуская ладонь на бедро Тэхена под тихий смех своего супруга.       — Чимин больше не Чон! Так вы думали о еще одной копии Чонхи?       Тэхен чувствует легкое напряжение и четыре пары глаз, направленных на них. На его бедре сжимается рука, Чонгук внешне остается спокоен, но его дыхание замирает. Юнги — сущий кошмар, его откровенность с годами лишь усугубилась, и омега чувствует, как улыбка сползает с лица.       — Сестричку? — ситуация становится хуже, и за родителями материализуется Чонхи, подслушавшая разговор взрослых. Ее детские ручки обвивают Тэхена за шею, ласково и нежно прижимаясь щекой к его шее, а беспокойное дыхание путается в голубых волосах.       — Не может быть! — Чимин ахает. — Вас можно поздравить?       — Юн, гони сотку, ты проиграл.       — Нет, — Чонгук звучит жестче, пресекая распалившийся хаос. Он поворачивается к дочери и треплет ее по волосам, его голос меняется на безмерно нежный: — Если мы решимся на этот шаг, ты узнаешь первой, малышка. — И он поворачивается к остальным, а тон его возвращает привычный холод. — Мы пока не готовы говорить об этом. Сменим тему.       Чонхи ласково, поочередно целует родителей в щеку и убегает прочь, догоняя Мингю.       — Тогда придется нам пополнять клан Чон, — сообщает Юнги, расслабляясь в кресле. — Не ожидал от тебя такой подставы, Тэхен.       Омега качает головой, тихо шепчет мужу слова благодарности и накрывает руку Чона своей.       Привычный хаос наполняет гостиную вновь.

***

      Время переваливает за полночь. На кухне воцаряется тишина — звенящая, непривычная, но желанная и уютная, перебиваемая звонким плеском: Тэхен наливает воду в стакан. Его мучит жажда: торт Юнги и Хосока оказался чрезвычайно приторным, но, как ни странно, вкусным. Первый этаж пустует, на втором все уставшие глубоко спят или делают вид, что спят, но во всяком случае ведут себя довольно тихо. И омега чувствует горячие руки на своем животе, трепетное дыхание за ухом и твердую грудь, прижимающую его к столешнице. Он улыбается, отставляет стакан в сторону и закрывает глаза, наслаждаясь умиротворенной уединенностью, бесконечным уютом молчаливой кухни. Влажные губы прижимаются к его шее, оставляют медленный, вдумчивый след, скользят по коже и увлекают в тихое наслаждение.       Дыхание сбивается, прерывается, и омега чувствует, что голова идет кругом, а сердце заходится в бешеном ритме — происходящее так привычно, но все равно взрывает внутри него бурю эмоций.       — Устал? — хрипло спрашивает Чонгук, отступая и позволяя супругу повернуться в его руках.       Тэхен окольцовывает шею мужа и прижимается к его телу, касаясь лбом чужого. И, кажется, в хриплом дыхании и беззвучном особняке слышится ритмичный стук двух сердец.       — Немного... Но я счастлив, — омега улыбается, шепчет, но Чон не отвечает, касается губами скулы своего супруга и поднимает взгляд на яркие голубые волосы, поддевает пальцами пряди, заправляет за ухо, любуется, наслаждается их мягкостью. И его глаза сияют живым влюбленным блеском.       — Тебе идет, — мужчина говорит тихо, вдумчиво. — Ты очень красив... Но...       — Какие «но» могут быть после твоего комплимента? — Тэхен смеется, перебивая супруга.       — Ты волнуешь мое сердце, — тон Чонгука мягкий, нежный, а взгляд находит глаза мужа. — Каждый раз.       Тэхен опускает ладонь на грудь Чона, продолжая улыбаться — увлекающе и трепетно. Под рукой отчетливо чувствуется пульс, быстрый, ритмичный, живой, а кожа согревается родным теплом.       — Я ни о чем не жалею, — омега поднимает взгляд на мужчину и тянется к его губам, целуя медленно, немного сбито, но нежно, ласково, чувственно.       Прошло десять лет с тех пор, как он решил испытать судьбу на прочность, и конечная точка стоила пройденного пути. Тэхен дома, он делит счастье с любимым человеком — одно бесконечное на двоих — и доверяет их совместному будущему, знает, что дальше — лучше, счастливее, ярче.