Пресекая безумие

      Все, кто знал его, были отчасти слепы. Не из враждебных намерений, а, скорее, случайно и в некотором роде уподобляясь невежеству, окружающие замечали только то, что желали заметить. Большинство из них делило мир на сильных и слабых; на тех, кто контролировал, и тех, кто был вынужден подчиняться. Никто не сомневался, что Норман Озборн принадлежал к людям первого типа. Властный и честолюбивый человек, склонный к авантюрам — так отзывалась о нём пресса, так думали коллеги и знакомые, сравнивая голубые глаза Нормана с кусками льда: острыми и обжигающе холодными.       Он был благодарен за их самообман. Если чужие голоса в унисон твердят одно и тоже, невольно начинаешь прислушиваться. "Озборн — сильный человек. У Озборна всё под контролем". Иногда ему казалось, что слов правдивее просто не существует. Он ведь столько всего добился. Скрипя зубами, сжимая руки в кулаки, но добился… Значит и правда чего-то да стоил. Не может простой парень из Коннектикута достигнуть таких высот лишь по воле случая, и совсем неважно, что счастливые периоды его жизни чередовались с эпизодами кошмара и уныния, когда ни о каком контроле не могло идти и речи. Воспоминания о тех временах причиняли боль. От них хотелось убежать, скрыться в беспросветных дебрях рутины, чтобы не чувствовать себя слабым, как много лет назад, чтобы призрачные образы из прошлого больше не кричали прямо в лицо:       Подчинение — твоя стезя!       После двух глотков ему стало хуже. Внутренности ошпарило кипятком, дыхание спёрло, отчего Норман поперхнулся и пролил виски на себя. Бутылка выскользнула из пальцев и свалилась с кровати, но не разбилась, приземлившись на сброшенное на пол одеяло. Норман попытался нащупать её рукой, но вскоре оставил эту затею. Мышцы не слушались — слишком много виски было выпито к концу недели. Лучшее, что ему стоило сделать, так это не шевелиться и продолжить отдыхать. Правда, столь отвратительное состояние, в какое он умудрился себя вогнать, слабо тянуло на отдых. Тело пылало жаром, тогда как конечности едва не коченели от холода. Воздуха всё время не хватало. Лёжа на спине, Норман сделал несколько глубоких вдохов и испытал отвращение, когда промокшая от виски рубашка прилипла к груди. В нос ударил запах смолы: грубый, резкий, тошнотворный.       Через силу Норман сорвал с себя одежду. Оставшись в одних брюках, переполз на другую сторону кровати и прижался разгорячённой кожей к прохладной простыне. Это принесло мимолётное, но желанное облегчение. Ничто не могло с ним сравниться. По привычке согнув ноги в коленях, он закрыл глаза и практически сразу уснул. Почти целую неделю только тем и занимался. В редкие часы бодрствования успевал сделать пару звонков, выпить что-то кроме алкоголя и выслушать порцию нравоучений от Бернарда. Однако большую часть времени посвящал сну. Этакому побегу от реальности, доступному и самому простому, но не всегда приятному, потому что сновидения Нормана были полны тревоги и страха. В них он боролся с человеком в маске, тянул верёвку на себя, стирая ладони до кровавых мозолей и безуспешно пытаясь затянуть петлю на жилистой шее. Человек хрипел и брыкался, но никак не хотел умирать. Нормана это злило в той же степени, в какой и пугало. Они не были друг другу врагами. Не были и друзьями. Желание убить человека казалось очевидным, и в то же время бессознательным, не поддающимся логике. Стягивая петлю всё туже, Норман не понимал, что заставляло его так поступать. Когда же ответ почти всплывал на поверхность, происходило безумие — всё переворачивалось с ног на голову. И очередной сон не стал исключением.       Он почти задушил человека в маске. Верёвка скользила в саднящих ладонях, издавая треск под весом чужого тела. Звук был отвратительным. От него волосы на затылке вставали дыбом, и Норман даже обрадовался, что на сей раз человек хрипел куда громче прежнего. Глаза последнего дико вращались в прорезях маски, руки со вспучившимся венами на кистях вцепились в шею. Всё это повторялось множество раз. Всё было знакомо. Он знал, что произойдёт в следующие мгновения, и ни капли не удивился, когда почувствовал верёвку на собственной шее. В душу ворвался страх, тягучий и удушающий, как запах смолы из начатой бутылки. Норман закричал, но из горла вырвались натужные хрипы, попытался освободиться и только подсобил своему палачу затянуть петлю до упора. Лицо последнего оставалось в тени, но нужды разглядывать его не было — только один человек продолжал портить жизнь Норману с таким маниакальным упорством.       Озборн! Оно под напряжением!       Яркий сноп искр сбил его с толку. Обычно сон оканчивался иначе, но теперь трескучая песнь виселицы прервалась также внезапно, как началась, и руку от пальцев до самой ключицы пронзила острая боль. От громкого хлопка заложило уши. Напугавшись, Норман рванул в сторону от источника звука, споткнулся о связки проводов и, утягивая их за собой, налетел на работающий генератор.       Аппаратура издала писк и моментально заглохла. Вслед за ней одна за другой замерцали настенные лампы, а затем вовсе погасли, лишая Нормана возможности нормально осмотреться. Единственным источником света остались столбики дневного света, что просачивались сквозь щели в стенах и крыше. Ветер завывал у самых сводов, сдувая комки пыли с ветхих деревянных перекрытий. Словно снежные хлопья, они кружились в воздухе и медленно опускались на пол — настолько грязный, что было брезгливо лежать на нём дольше положенного. Тяжело дыша, Норман поднялся на ноги и нащупал рукой край столешницы. На ней лежали инструменты: кусачки, плоскогубцы, разогретый паяльник; мозаика из спаянных микросхем поблёскивала в темноте, отражая всполохи искр, сыпавшихся из-под корпуса глайдера. Чуть поодаль, рядом со сварочным аппаратом, лежали костюм и маска. Часть броневых пластин была снята, из-за чего оголился внутренний слой, тёмно-фиолетовый, со встроенными датчиками под эластичной тканью, точно повторявшей мышечный рельеф носителя. В области подреберья виднелась дыра размером с шарик для гольфа.       Сообразив, что находится в убежище, Норман в сердцах ударил по ножке стола. Инструменты с лязгом попадали на пол. Их звон резонировал в мозгу подобно быстрым ударам колокола, и даже нарастающих смех отныне не казался настолько жутким, как мысль, приведшая Нормана к безнадёжному заключению — он не справился. Снова. Несмотря на старания, слабая воля дала о себе знать. Он подчинился, как того желал Гоблин, пошёл у него на поводу, чтобы в данную минуту стоять посреди захламлённого помещения, перегоняя пыль по вздымающимся лёгким и гневаясь на самого себя, на слабость духа, на то, что не способен контролировать даже собственное тело.       Что такое, Озборн? Чем ты так недоволен?       Схватив маску обеими руками, Норман заорал прямо в её раскрытую пасть:       — Заткнись! Закрой рот!       Не собираюсь. Ты отклоняешься от цели. Прячешься, как последний трус. Станет ли тебе лучше, если я буду молчать? Моё немое пребывание избавит тебя от страданий? Подумай, прежде чем ответить.       — Всё было замечательно, пока не появился ты. Я найду на тебя управу. Наизнанку вывернусь, но найду!       Так категорично, и так глупо. Я бы не родился из твоего сознания, не будь ты таким жалким, таким слабым. Всю жизнь тебе давили сапогом на горло. Мне перечислить их имена, или сам вспомнишь? Будь честен хотя бы с самим собой — не было ничего замечательного! Ни до меня, ни после. При этом все мои попытки исправить ситуацию воспринимаются в штыки, а ведь я дарю тебе то, чего ты всегда хотел.       — Ложь! — воскликнул Норман и отбросил маску в сторону. — Я не могу желать тех ужасов, что ты творишь под моей личиной. Не могу желать смерти Питера!       Ответом ему был громогласный хохот.       Ещё как можешь. Ты достаточно силён, чтобы обладать всеми благами, но слишком слаб, чтобы принять их. Но не печалься. Я помогу тебе в этом.       — Не смей!       Убежище не отапливалось. Стужа беспрепятственно проникала внутрь сквозь ветхие стены, и, будучи по-прежнему без рубашки, Норман испытывал сильный холод. Однако тот не был сравним с ледяной дрожью, что медленно ползла по позвоночнику. От поясницы до затылка, следуя за импульсами спинного мозга.       Подчиняйся. Так, когда сидел в тёмном чулане, когда подписывал прошение на развод… Забудь о контроле. Это не для тебя.       Норман замотал головой. Он нуждался в спасении, нуждался в той самой верёвке, царапающей ладони, чтобы придушить тварь голыми руками. И пока Гоблин проникал в его сознание, он думал. Лихорадочно, почти впадая в панику. Если он проиграет, может случиться худшее, и не будет никаких гарантий, что ему позволят проснуться снова. Разве только очередная встряска не вырвет его из кошмара. Глаза Нормана расширились. Встряска, физические муки. Боль… Как от лезвия глайдера, как от удара током. Не было ни одной здравой причины, почему он переживал те моменты в полном одиночестве. Кроме одной.       — Конечно, — произнёс Норман тихо и повалился на пол, — ты боишься боли.       И прежде, чем Гоблин успел что-либо ответить, он нащупал плоскогубцы, приставил левую кисть к лучику света, бьющему с прорехи в крыше, и зажал ноготь указательного пальца между тисками. Ему потребовалась секунда на то, чтобы решиться действовать, и ещё секунда, чтобы напрячь руку и дёрнуть плоскогубцы в сторону. Звука, с каким в теории ноготь мог бы вырваться из плоти, он не услышал, потому что Гоблин зашёлся в крике. Норман вторил ему в унисон. В фалангу будто вкрутили сверло. Пульсирующая боль достигла локтя, отчего рука начала бесконтрольно трястись, и от этого нащупать ноготь на следующем пальце оказалось гораздо труднее. Едва не плача, Норман ухватился за него и попытался вырвать, но тот с противным хрустом раскололся на части. Тут стало ясно, что продолжать он был не в состоянии. Живот скрутило в рвотном позыве.       Доволен?!       Досада в хрипучем голосе могла окрылить кого угодно. Сжав челюсти, Норман дышал часто и прерывисто. На лбу выступила испарина, тошнота не отступала, зато оковы льда, наросшие на позвоночнике, наконец-то пошли трещинами. Да, он чертовски доволен. Лучше просто и быть не могло, ведь здесь и сейчас он полностью контролировал ситуацию.       Он сидел на диване и смотрел на ворох бумаг. Ровные и мятые, соединённые скрепками, пропечатанные с двух сторон эмблемой Озкорп, они совершенно не радовали глаз. Новые контракты, счета, договор на открытие нового филиала — всё проходило сквозь душу, как через дырявое сито. Радости не было. Одно равнодушие. Та тоскливая отчуждённость на сердце, осознание которой привнесло в его жизнь разочарование. Столько жертв, материальных, личностных, сомнительных с точки зрения морали, и всё ради того, чтобы внимание занимала рекламная брошюра.       Норман уверил себя, что сжёг её в камине. Однако она лежала на том же месте, отдельно от прочих бумаг. Жирный чёрный шрифт привлекал внимание. Заголовок выглядел слишком громким. Он едва не срывался на вопль.

ДИАГНОСТИКА И ЛЕЧЕНИЕ ПСИХИЧЕСКИХ РАССТРОЙСТВ И ЗАВИСИМОСТЕЙ

      Чем дольше приходилось вчитываться, тем отчётливее слова отбивали в мозгу барабанную дробь. Норман зажмурился и закрыл уши здоровыми пальцами. Без толку. Кто-то, не Гоблин вовсе, кричал без остановки.              "Сумасшедший, псих, безумец…"       Радио работало в кабинете, скорее, для прикрытия. Нужно было чем-то заглушить шум, с каким Бернард передвигал ящики ко внутренней стороне зеркала. Он хотел загородить проход в убежище. Норман ему не помогал. Отчасти потому, что видел это занятие бесполезным — ничто не помешало бы Гоблину разобрать завал самостоятельно или, на худой конец, подорвать гранатой. К тому же он едва держался на ногах. Рядом с ним, на кофейном столике, стоял поднос с горячим обедом. Норман съел всего ложку тыквенного супа и больше к еде не притронулся. Новостной радио эфир вынудил его обнять себя руками и раскачиваться из стороны в сторону.       "Почему полиция бездействует?! — кричал женский голос. — Моя сестра была в ту ночь на мосту. Её автомобиль подорвался, и сестре оторвало ногу. Я не успокоюсь, пока этого мудака не застрелят, как бешеную псину! Сколько людей должно пострадать, прежде чем раковую опухоль вырежут с тела нашего города?"       "Надеюсь, он сдохнет где-нибудь под эстакадой".       "Поймайте этого психа, свяжите и отдайте родственникам пострадавших. Слышали что-нибудь про суд Линча?"       Гул надрывных голосов стоял у него в ушах. От волнения и ярости сердце застучало быстрее. Так много людей желало ему смерти. Несомненно, он окажет им огромную услугу, если решится, например, запить горсть таблеток спиртным. Проблема в том, что виски уже попросту не лезло в глотку. Да и не было у Нормана уверенности в эффективности снотворного. Его организм выдержал проникающее ранение в живот. По сравнению с ним интоксикация казалась детским лепетом.       — И почему я вообще об этом думаю? — прошептал он себе под нос.       — Давайте я переключу станцию, — предложил Бернард.       Он выбрался из прохода в разбитом зеркале, занавешенного старой простыней, и подошёл к стереосистеме. Людские голоса прервало шипение динамиков. Норман выдохнул.       — Спасибо.       Он стал наблюдать, как Бернард переключал кнопки на миниатюрной панели. Всё лучше, чем пялиться на брошюру. Раньше музыка звучала в доме куда чаще. Монотонная работа с документами шла легче, если по радио проигрывались хиты золотой эпохи или синглы начинающих исполнителей. В какой-то степени услышать их задолго до попадания в топ лучших было приятно, а такое случалось весьма часто. Она умела подбирать музыку. Любила танцевать под неё или рисовать, устроившись у камина, и часто ставила ему в укор, что он отказывался ей позировать. Теперь на стереосистеме лежал слой пыли. Также, как и запылилась память о женщине, что когда-то жила в этом доме. До сего момента.       Слух уловил знакомую мелодию. Она прорвалась сквозь волновой шум на короткое мгновение, затем стихла и практически сразу заиграла вновь. Напряжение, повисшее в воздухе, можно было резать ножом. Бернард стоял к Норману спиной, но, вероятно, почувствовал, как глаза последнего принялись сверлить его затылок. Щёлканье кнопок участилось. Мелодия же не прекращалась, энергичная, но непередаваемо тоскливая. Норман ненавидел её всеми фибрами души.

Говори, говори, говори,

Что хочешь,

Но не играй в игры,

С моими чувствами.

      — Выключи.       Бернард кивнул.       — Да, так будет лучше.       Музыка оборвалась. Стало тихо, как в мёртвом склепе. Извинившись, Бернард скрылся в проходе. Выглядело это несколько сказочно, словно он провалился в зеркальную раму.       Про себя Норман усмехнулся. Нет, дворецкому такая участь не грозила, в отличие от него, человека, рисковавшего очутиться в зазеркалье на оставшуюся вечность. Стоило Бернарду увидеть кровоточащие пальцы, как он разразился нравоучительной тирадой, подобий которой за последнюю неделю прозвучало столько, что Норман давно сбился со счёта. И как бы чужие слова не задевали самолюбие, сомневаться в них было бы полным идиотизмом. Его ругали за дело. И алкоголь, и нанесение себе увечий несли лишь временный эффект. Они были всего-навсего заглушкой, не способной избавить от страданий. По мнению Бернарда, существовал способ надёжнее, чем выдирание себе ногтей. Он выражал его, тыча пальцем в заголовок брошюры. В треклятый издевательский заголовок.       Норман предпочёл на него не смотреть. Притянул к себе графин с водой, наполнил ею стакан и принялся пить маленькими глотками. Стук в дверь проигнорировал, ведь что бы он не сказал, Гарри всё равно сунется в кабинет, пусть даже на пару мгновений.       — Отец, к тебе можно?       В проёме показалась лохматая голова сына. Он был из тех людей, кто на следующий день после парикмахерской умудрялся выглядеть обросшим дикарём. Как обезьянка. Норман покачал головой и заодно бросил взгляд в сторону зеркала. Простыня полностью загораживала проход, да и выглядело всё так, будто в помещении начинался небольшой ремонт.       — Сейчас не лучшее время.       Гарри приподнял брови.       — А оно когда-то бывало другим?       Если бы не этот ироничный тон, Норман и не вспомнил бы об их ссоре. Все минувшие дни голова была забита другими мыслями. Они так и не помирились. Потому появление сына выглядело подозрительным.       — К тебе гость вообще-то, — пояснил Гарри нетерпеливо. — Мне его прогнать?       — Нет, пусть заходит.       Норман насторожился ещё больше и всё же попытался натянуть на лицо подобие улыбки, что мгновением позже превратилась в нечто хищное и отталкивающее. Вслед за Гарри в кабинет вошёл юноша. Он был невысоким, с мягкими чертами лица и большими глазами, излучавшими простоту и добродушие. Он задержался на входе. Не то из вежливости, не то из нерешительности, что нависла над всеми присутствующими, когда стакан с водой лопнул прямо у Нормана в руке.       — Добрый день, мистер Озборн, — поздоровался Питер Паркер.       Его появление отозвалось в сердце бурей смешанных чувств. Натужная приветливость, а она, несомненно, являлась таковой, вызывала раздражение. После всего, что произошло между ними, подобное они не могли испытывать друг к другу чисто физически. Смущение же воспринималось двояко. Если посмотреть, Паркер всегда был таким: скромным, застенчивым подростком, не способным связать и двух слов — гением под гнётом общества. Он много знал и многое замечал, но никогда этого не показывал. Потому, возможно, его демонстративная зажатость так насторожила Нормана. Когда враг заходит прямо к тебе в дом, невольно начинаешь искать подвох, а когда поиски не радуют успехом, то задаёшься вопросом:       Ждать или бить первым?       — Не ожидал увидеть тебя, Питер.       Вытерев руки о полы халата, Норман кивком указал на ближайшие кресла. По крайней мере те стояли напротив дивана и на достаточном отдалении. Негоже подпускать Паука слишком близко. Гарантии, что их разговор окончится на приятной ноте, не было. Дремлющий внутри черепа паразит точно не мог её дать.       — Я встретил Гарри на лекции, и он предложил мне зайти, — сказал Питер.       Он послушно устроился в предложенном кресле. Обшарпанный рюкзак бросил себе под ноги, куртку, слишком большую для его комплекции и заметно поношенную, набросил себе на плечи. В голову закралась мысль, что она принадлежала дяде Паркера. Конечно, денег, чтобы купить новую, у их семьи не водилось, значит и журить паренька за идиотскую моду было бы, как минимум, невежливо. В отличие от Гарри. Норман бросил на него оценивающий взгляд. Сочетание рваных джинсов и рубашки навыпуск показалось ему верхом безвкусицы.       — Надо же. Ты всё-таки ходишь на занятия?       — Да, — ответил тот сдержанно.       Просьбу сесть в кресло он проигнорировал. Свободное место на диване показалось ему более приемлемым вариантом. Может, он поступил так из обычной вредности, или ему тоже не хотелось упускать Паркера из виду. В конце концов, ребята были в ссоре. Все они на сегодняшний день умудрились поругаться между собой.       Он не желает смотреть на тебя.       Норман отмахнулся от этой мысли. Нет, даже если это правда, стоило заняться ей позже. А пока были дела поважнее. И телом, и духом он вернулся к гостю. Желанному или нет, пока и сам не понимал.       — И чем обязан визитом?       Послышался хруст. Это Гарри после непродолжительных раздумий запустил руку в тарелку с гренками. Так даже лучше. Если он опустошит поднос, пока этого не видит Бернард, то окажет Норману большую услугу.       — Пит хотел обсудить с тобой одну статью. Ему курсовую сдавать в конце декабря.       — Верно, — поддакнул Паркер.       От нервного напряжения он побелел, как полотно, и отныне напоминал провинившегося мальчугана, коего вот-вот должны были отчитать взрослые. Эти сжатые колени, руки, сцепленные в замок, и заметная сутулость… Норман не сомневался, что выглядел ничуть не лучше. Однако не мог отделаться от мысли, что Питер чертовски хороший актёр. Если он действительно так волновался, то зачем пришёл? Почему не натравил полицию? Почему не позволил Пауку править балом? Маска решила бы все проблемы. Она на то и создана, чтобы окрылять человека, подталкивать к действию, не стесняясь живущих внутри монстров. Ведь схлестнись они в схватке сейчас, Паук бы победил. Это было ясно как день. Даже Гоблин осознавал риски, начав переделывать полётный костюм под первую версию экзоскелета.       — У меня опубликовано много статей. Какая из них тебя интересует?       — Самая необычная. О нанотехнологиях. Я писал по ней реферат в школе, помните? Очень ей восхищался. Но сейчас у меня университетский уровень и…       Питер запнулся и скукожился ещё сильнее. Слова давались ему с трудом. Это позволило Норману немного расслабиться. Нет, к драке Паркер был не готов. И Паук, видимо, тоже.       — Ты хотел уточнить некоторые моменты?       — Да. Я не до конца понимаю тезисы и формулировки, и мне было бы приятно услышать пояснения лично от вас.       — Статья, о которой идёт речь, трудна для понимания, — сказал Норман, а про себя же отметил, насколько хорошо собеседник заворачивал разговор в нужное ему русло. — Тебе следует выбрать что-нибудь попроще.       Питер натянуто улыбнулся.       — И всё же я хотел бы разобраться. Это очень важно для меня.       Последние слова он произнёс практически шёпотом. Тогда же смущение в его голосе дало слабину. Глаза метнулись вниз, к вороху бумаг на столе. Проследив за ними, Норман едва сдержался, чтобы не взвыть. От стыда ему захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть в её недрах и там же сгинуть, лишь бы только сочувствие в его адрес могло стать хоть сколько-нибудь оправданным. Питер нашёл подтверждение своей догадке. Также, как и Гарри. Однако вместо отрицания и насмешки Норман наткнулся на совершенно противоположное проявление чувств, и от этого на сердце стало ещё тяжелее.       Искоса он взглянул на сына. Тот сидел, закинув ногу на ногу, и безустанно жевал, занятый своими мыслями. Возможно, схожими с теми, что испытывал сейчас его друг, и что сам испытывал пару дней назад, после того, как увидел среди отцовских документов рекламную брошюру. Тогда Гарри просто посмеялся. Сейчас же он размышлял об этом куда тщательнее, и оставалось надеяться, что его мысли не вращались вокруг маски, за которой пряталось родное лицо.       Заголовок маячил перед глазами, точно уродливая клякса на белой скатерти. Все трое смотрели на него. И все трое виновато отводили взгляды. Норман не мог представить, что окажется в настолько уязвимом положении. Подобно бешеному псу, коему надлежало пустить пулю в голову.       — Что ж, на кону стоит моя репутация, — он попытался придать дрожащему голосу уверенности. — Спрашивай что нужно, Питер. Но для начала спровадим Гарри на кухню. Его интересы далеки от наших.       Смерив всё за и против, Паркер кивнул.       — Согласен.       — То есть моё мнение вас не интересует? — вмешался Гарри.       — Нет, — отрезал Норман, — а теперь выйди.       — Но…       — Я сказал, выйди! Обед на плите. Поешь и приходи обратно.       — Да хрен там…       Гарри вскочил на ноги и метнулся к выходу, намекая резкими движениями, что ждать его возвращения не стоит. Дверь он оставил открытой нараспашку. Толкнул её так сильно, что на стене осталась вмятина от ручки. Норман не пошевелился. Ещё год назад он бы отругал сына за такое поведение. В их семье было важно ценить вещи и чужой труд, а любые неурядицы решать исключительно словами. Однако со временем правила изменились. Вслушиваясь в удаляющиеся шаги, Норман понял, что безучастен к излишне подростковому бунтарству. Пусть хоть весь дом развалит — всё одно.       Ты не дал ему повода любить тебя.       Со стороны холла послышался звон разбитой посуды. Вполне вероятно, что под руку Гарри попалась фарфоровая ваза. Первую, точно такую же, он разбил ещё в детстве баскетбольным мячом. Значит, ушёл достаточно далеко. Их разговор с Паркером останется в тайне. Почти. Норман прислушался, стараясь не вызывать лишних подозрений. Со стороны зеркала не донеслось ни единого шума.       — Не нужно на меня так смотреть! — воскликнул он и обнял себя за плечи.       Питер вздрогнул и отвёл взгляд в сторону.       — Как? — спросил он растерянно.       — Неважно. Просто не смотри!       — Если вы так хотите…       Голубые глаза, тёплые, не скованные льдом вовсе, уткнулись в пол. Но даже так Норман по-прежнему видел в них знакомые искорки. Они знаменовали закат его влияния, прожигали душу насквозь, и не было особой разницы, в чьих глазах они находили своё пристанище: родителей, презирающих его с самого рождения, обделённого вниманием сына или жены, что требовала от него невозможного.       — Ты разочарован, — подытожил Норман.       — Мистер Озборн…       — Тебя огорчила моя тайна. Ты увидел то, чего не ожидал увидеть. Несмотря на то, что совсем меня не знаешь, испытал неудовлетворение, потому что я посмел отойти от идеала в твоей голове. А теперь ты имеешь наглость явиться ко мне в дом и смотреть на меня так, будто я в чём-то виноват перед тобой. Что ты ждёшь от меня? Извинений?!       Паркер покачал головой.       — Вы не правы. Я пришёл не ради этого.       — Так для чего же?              — Поговорить.       Норман пожал плечами.       — Валяй, говори!       Говори, говори, говори…       Проклятая песня. Он не удержался и поморщился. Ему бы очень хотелось, чтобы она поскорее исчезла из памяти.       — Я расстроен, — согласился Питер, глядя себе под ноги, — но потому только, что вы поступаете неправильно. Не знаю, какие мотивы двигают вами, и есть ли они вообще, но в мире не должно существовать оправданий для убийства. Кроме одного. Мне было в тягость думать о вас, как о преступнике. Я и сейчас сомневаюсь. Вижу, не зря.       Взгляд его снова метнулся к рекламному заголовку. Всего на пару мгновений, но и этого оказалось для Нормана достаточно. Внутри него вдруг что-то оборвалось. Подавшись вперёд, он схватил брошюру и порвал её на мелкие кусочки.       — Я не сумасшедший!       — Тогда объясните, зачем вы это делаете?       — Не твоё собачье дело! — огрызнулся Норман и практически сразу рассмеялся, отчаянно и с надрывом, понимая, как нескладно прозвучит его признание.       Из глубин черепа донёсся гул. Червь пробудился от недолгого сна, зашевелился в гнезде, ища выход наружу. Укус за укусом, пока воспалённый мозг не истечёт кровью. Обхватив голову руками, Норман свесил её между колен.       — Он заставляет меня…       Скрипнули ножки кресла — Питер придвинулся ближе и понизил голос до шёпота.       — Кто?       — Гоблин. Это он убивает. Говорит, так будет лучше. Лучше для меня. Но это неправда. Я не хочу лишать кого-то жизни, ведь… ведь мне незачем…       Норман вздохнул и с шумом выпустил воздух через рот. Боль в голове нарастала. Сердце стучало в висках. В отличие от Питера он не мог позволить себе говорить тихо. Мерзкое хихиканье прокатывалось по черепу звонким эхом, било по ушам, вынуждая говорить громче, лишь бы слышать собственные слова.       Незачем, конечно. Ведь это не тебя колотили башкой об стену, не тебя обвиняли во всех грехах, не тебя пытались выкинуть на мороз из собственной компании. Тут совершенно незачем мстить.       — Я не убийца!       Ты и пальцем никого не тронул. Всегда был эмпатичным. Особенно с любимым псом. Напомнить, что случилось со Спайком?       Норман покачал головой. И так помнит. Не стоит лишний раз бередить старую рану.       — Вам нужна помощь, мистер Озборн.       Лица Паркера он не видел. Но голос раздавался совсем рядом. Такой тихий, такой спокойный и сочувствующий. Удивительно, как его было слышно за тем гнусным смехом, что периодически извергался наружу. Однако поразило Нормана другое. Верил Паркер его словам или нет, он вёл себя не так, как раньше. Смущение отступило. Остались только уверенность и сила — не та, с какой он бил, превращая мышцы в сплошное месиво, а совершенно иного рода. Мягкая, умеющая дорваться до самой души.       — Не стыдно запутаться и совершить ошибки. Стыдно, если вы не захотите их исправить. А с Гоблином, реальный он или нет, следует что-то делать. Будьте сильным. Вы ведь можете.       — Питер… Зачем ты говоришь это?       — Потому что вы для меня не чужой человек.       Поразившись тому, что услышал, Норман приподнял голову. Глаза слезились от боли, окружение расплывалось. Образ Паркера же оставался ярким и чётким. Он сидел в кресле. Ссутулившийся, одетый в куртку не по размеру, и с робкой улыбкой, застывшей на губах. До ужаса наивный вид. Не хватало только открытки в руках с подписью: "Я тебя люблю". Такие, обычно, дети рисовали на уроках рукоделия. Гарри тоже приносил их из школы. Очень и очень давно.       — Уходи, — сказал Норман, пряча лицо в ладонях. — Я больше не могу это слушать.       И Питер подчинился. Поднялся на ноги, схватил рюкзак с пола и забросил его за спину. А ещё говорил. Всё говорил, и говорил. О том, что будет присматривать за Норманом, о радости видеть его целым и невредимым, о примирении с Гарри. Слова лились, как из рога изобилия. И каждое из них играло с чувствами в жестокую игру.       — Попытайтесь, — повторял Питер, — не для себя, так для сына. Хоть что-нибудь вы делаете ради него?       — Если ты посмеешь сказать ему…       — Не собираюсь. Вы сами откроетесь Гарри. Рано или поздно.       Норман сжал зубы так, что на щеках заходили желваки. С какой стати он откроется самому близкому человеку? Откуда Паркер может об этом знать? А затем на глаза попался обрывок брошюры. Он упал на пол лицевой стороной вверх, касаясь кончика туфли. Жирным чёрным шрифтом на нём значилось единственное слово, от которого нутро Нормана сжалось и стянулось тугим узлом.

ПСИХ

      Понимание происходящего перевернулось с ног на голову. Заставило вцепиться пальцами в волосы и сдержать подступающие рыдания. Ему нужна помощь. Один он не справится.