Пресекая безумие

      К его горлу было приставлено лезвие. Норман запрокинул голову чуть выше, упираясь затылком в холодный бортик ванны. Во рту стоял горький привкус мыла. От долгого пребывания в горячей воде бросало в дрёму, глаза закрывались сами собой. Лезвие, острое и скользкое от мыльной пены, скребло кожу. От кадыка к подбородку, бережно и аккуратно, практически без хруста.       — Почти готово, — сообщил Бернард, отклоняясь и глядя на результат своих трудов поверх очков. Вблизи он видел не так хорошо, как прежде.       Затем скребанул ещё пару раз и энергично выпрямился. На лице застыло выражение удовольствия. Бернард своего добился, и это не могло его не радовать.       — Вот так. Совсем другое дело.       Скинув все бритвенные принадлежности в раковину, он стал намывать их, мыча что-то себе под нос. Здесь же, на стуле, лежал раскрытый футляр. С дополнительным помазком из барсучьего ворса, сменными лезвиями и тюбиками с пеной. В быту дворецкий признавал только опасную бритву. Считал её главным атрибутом мужского туалета, а отросшую щетину — верхом запущенности. Вероятно, сейчас он повторял ту же мантру по десятому кругу. "Лучше решать проблемы пьяным, чем небритым".       Норману осточертело это слушать. Он лениво сполз с бортика под горячую воду, погрузился в неё с головой, выпуская пузырьки воздуха через рот. Лежать на дне ванны было в какой-то степени притягательно. Мало места, потолочная плитка плывёт в расплывающейся тьме, нечем дышать. Почти как в гробу. Полежи так с минуту другую, и крышка захлопнется. Не будет проблем, не останется и боли. Главное не выныривать. Но лучше не стоит. Норман сел и тряхнул головой, почти как пёс, коего хозяин затащил мыться после долгой прогулки. От мыльной воды, затёкшей в горло, его разобрал кашель.       — И вы ещё сердитесь, что я боюсь оставлять вас одного, — заметил Бернард. Громкий щелчок, с каким он задвинул бритву в рукоять, ударил по ушам.       — Потому что ты возишься со мной, словно с ребёнком.       — Ничуть. Просто выполняю свою работу.       Норман усмехнулся.       — Напомни, с каких пор бритьё тоже входит в список твоих обязанностей?       После поднялся на ноги, отдёрнул шторку и выбрался наружу. Делал всё медленно, чтобы голова не закружилась сильнее. Настроение, наладившееся за то время, что он отмокал в ванной, стремительно ухудшалось. Вода стекала с него ручьями, оставляя мокрые следы на коврике. Бернард подал ему полотенце. Тёплое и мягкое оно прильнуло к распаренному телу.       — Вы сами признались, что вам нужна помощь.       В старческом голосе слышалось беспокойство. Норман стыдливо закусил губу. Он пытался побриться лично, а потом порезал скулу. Руки бесконтрольно тряслись, отчего приходилось прикладывать больше усилий, чтобы удержать в них бритвенный станок. И то, что лезвие вошло под кожу, было лишь вопросом времени. Отняв от лица полотенце, Норман увидел бурые разводы на бежевой махровой ткани.       — А доктора, — продолжал Бернард, убирая бритву в футляр, — следует встречать ухоженным. Только представьте, что он может подумать, если вы явитесь перед ним в таком, простите мне эту вольность, дикарском обличии. Знаю, к моим предложениям вы настроены скептически, — добавил он поспешно, — но возражения не принимаются. Давайте попытаемся создать о вас приятное впечатление.       — Было бы ради чего.       — Вам так кажется?       Вместо ответа Норман предпочёл показательно закатить глаза. Он не понимал, почему даже теперь должен изображать того, кем в действительности не являлся. Снова. Раз за разом, по бесконечному кругу. Большую часть жизни он притворялся другим: на работе, перед прессой, в собственном доме. И сейчас ему предлагали сделать то же самое. Ради иллюзии благополучия, чтобы доктор не подумал лишнего. В голове Нормана это звучало как издевательство, ведь в терапии не будет никакого смысла, если он не снимет чёртову маску.       Повязав полотенце на бёдра, он сел на свободный стул. Сложил руки на краю раковины и опустил на них голову. Тяжесть в мозгу усиливалась. Однако Гоблин молчал. С недавних пор он вёл себя смиренно и тихо. Ночные вылазки в убежище прекратились, а их было более чем достаточно. Три раза Норман пресекал его попытки вырваться на свободу ещё в спальне — просыпался раньше, чем оказывался на виселице. В одну из ночей обнаружил себя перед зеркалом. Словно лунатик, он бился головой о раму, пока не ступил босой ногой на осколок стекла. После того случая Бернард ещё долго извинялся за некачественную уборку, не подозревая даже, сколь сильной благодарностью проникся к нему хозяин. Уж лучше так, чем безвольно потакать желаниям монстра.       По лицу потекло что-то тёплое и липкое. Норман коснулся его пальцами и посмотрел на своё отражение в водопроводном кране, вытянутое и скошенное на сторону. Левая щека была измазана в крови. Порез от бритвы не заживал. Хуже того, мышцы у скулы постепенно немели, нижнее веко опустилось. Умывшись, Норман откупорил флакон с лосьоном и вдохнул аромат ментола. Мыльная горечь растворилась на языке. Вместо неё он ощутил привкус мяты, напоминающий о чём-то далёком и счастливом, как стойкий запах жвачки после поцелуя.       Сочувствия в глазах дворецкого старался не замечать. Вероятно, выглядел слишком жалко в попытках растереть лосьон по щекам. Боль была такой, что на левом глазу навернулась слеза.       — Давайте-ка приведём вас в порядок.       Покопавшись в шкафчике над раковиной, Бернард достал оттуда ножницы и упаковку пластырей. Резал их быстро, на длинные узкие полоски. Норман почти не следил за ним. Отметил только, каким разносторонним и умелым был дворецкий на восьмом десятке лет. Подумал даже, что платил меньше, чем Бернард того заслуживал.       — Когда он прибудет?       — Доктор? Приём назначен на полдень.       — И долго будет длиться эта клоунада?       — Девушка на телефоне сказала, что для первого раза достаточно часовой беседы. И я с ней согласен. Зная вас, хватит и двадцати минут, — Бернард улыбнулся. — Но при желании всегда можно доплатить.       — Кто бы сомневался. А я думал, они согласились слушать мои бредни по доброте душевной.       Норман зажмурился. От чужих прикосновений порез на скуле разболелся пуще прежнего. Жжение дошло до самой кости. Боль, как от калёного железа. Гоблину бы она не понравилась. Осторожно, почти что любовно, Бернард разгладил пластыри тыльной стороной ладони, убрал влажные волосы со лба, что так настойчиво лезли в глаза.       — Оставьте цинизм. Ведь вопрос не в деньгах.       — Какой ты проницательный.       — Не стоит так нервничать. Всё анонимно и на ваших условиях. Кто знает, возможно, терапия поможет вам лучше, чем… остальное.       Смотреть дворецкому в глаза было невыносимо. Норман опустил голову и уставился на пальцы левой руки — все без ногтей, потому что Гоблин не понимал с первого раза.       — Может быть. И всё-таки мне страшно. Это ты понимаешь?       — Разумеется, сэр. В таких делах тяжело разъясняться с незнакомым человеком, но посудите сами, в вашей ситуации необходим трезвый взгляд со стороны.       В глубине души Норман был согласен с доводами Бернарда, но только отчасти. Он сам породил монстра внутри себя, и по сей день, после изучения десятков статей и записей своих ассистентов, его страшили последствия проведённого эксперимента. Неизвестность пугала также, как осознание того факта, что он не знал о Гоблине абсолютно ничего. Какова его суть? В чём выражается природа? В ядовито-зелёной сыворотке или в дрожи, бегущей по позвоночнику? Норман не мог дать ответа ни на один вопрос, а доктор и подавно. Мозгов не хватит. Но главным было другое.       — А вдруг он догадается. Вдруг я сболтну лишнего или не сдержусь. Я ведь не контролирую это, — Норман смолк и на всякий случай прислушался. В глубинах черепа стояла тишина. — Совсем не контролирую.       Между тем тёплая ладонь касалась его живота. Дворецкий со вполне удовлетворённым видом осматривал бордовый рубец, зигзагом уходящий вниз от рёбер. Рана затянулась совсем недавно, но ей только предстояло обрести приятный вид. Сейчас же рубец походил на кривую борозду. Словно плотоядный червь прогрыз себе ход прямо под кожей. Уродство. Сплошное уродство, больше не требующее ухода.       — Думаю, это маловероятно, — предположил Бернард, вновь заглядывая Норману в глаза, — если только вы сами того не захотите.       Последний содрогнулся, как если бы на него вылили ведро ледяной воды. Ему не понравились эти слова. Он уже спотыкался о них, и нечто похожее упрямо и злостно Гоблин нашёптывал ему на протяжении долгих месяцев. Потому так странно было услышать их от дворецкого — человека, что всё видел и всё понимал.       — Скажи, Бернард, я сумасшедший? — спросил Норман скрипучим голосом. — Съехал с катушек, да?       Собеседник пожал плечами.       — Что заставляет вас так думать?       Вопрос повис в воздухе. Последние приготовления перед приходом доктора прошли в молчании. Гнетущем и беспокойном.       Стены его кабинета хранили память о сотнях людей. Они приходили сюда ради собственных целей и выгод, засиживались в мягких креслах у камина, угощались виски и обсуждали насущные вопросы, между делом довольствуясь лестью, сокрытой за напускным восхищением и удачно схваченными фразами. У Нормана всегда находилось, что сказать своим гостям. Коллег стоило уверить в их незаменимости, партнёров и членов правления Озкорп — в их плодотворном, взаимовыгодном сотрудничестве. Даже генеральские делегации, за редким исключением, покидали кабинет в добром расположении духа. Военным нравилось, когда восхищались их погонами.       В корпоративном мире были свои порядки. Они требовали изворотливости и подхалимства. За лживую улыбку всякого ждало вознаграждение, тогда как за правдой и прямолинейностью пряталось наказание. Этим-то бизнес отличался от остальной жизни. То, что безотказно работало на собрании акционеров, вело к краху в семейных отношениях, а деловой разговор по телефону открывал куда большие возможности, чем очередной звонок из школы. Перед Норманом словно бы представали две реальности, разные и потому несовместимые, разорваться между которыми было невозможно физически. Однако кое-что оставалось неизменным. Семья и бизнес, деньги и любовь — вестники двух миров, не прощающие промахов. Если человек хочет обладать всем и сразу, у него нет права на ошибку. Норман понимал это, и оковы отчаяния потянули его на самое дно. У него получалось найти подход к каждому гостю. Но как вести себя с доктором, он не имел ни малейшего понятия. Неизвестно, из какого мира тот пришёл, и в сколь высокую цену обойдётся случайный промах.       — У вас симпатичный кабинет, мистер Озборн.       Мужчина средних лет осматривался по сторонам. Его взгляд цеплялся за камин с чугунной решёткой, украшенный лепниной потолок, слишком старый, чтобы менять его на что-нибудь посовременней, и, конечно, коллекцию масок. Некоторые экземпляры вызывали любопытство. Продвигаясь вдоль стеллажей, доктор то и дело останавливался и вытягивал шею, длинную и тощую, как у жирафа.       — Не все так считают.       Норман сидел лицом к балкону. Руки опустил себе на колени, спину выпрямил до предела. Любимое кресло казалось неудобным и чужим, отчего приходилось балансировать на самом его краю. Тянущая боль в шее удручала. Она возникла, стоило гостю переступить через порог, и только продолжала усиливаться. Потому, вероятно, что Норману приходилось перегибаться через ручку кресла, чтобы не упускать доктора из виду.       — Отчего же? — спросил тот. — У вас собраны предметы искусства.       Мнение, характерное для типичного ценителя. Для кого-то маски — лишь куски дерева. К тому же ещё и страшные. В детстве Гарри боялся их до истерики и отказывался приближаться к кабинету. Он и теперь не глядел на них подолгу.       — Давайте перейдём к делу, доктор. У меня не так много сил, чтоб затягивать нашу беседу.       — Конечно-конечно!       Мужчина поспешно сел в соседнее кресло. Открыл портфель и выложил на стол блокнот на пружине, комплект ручек, перевязанных резинкой, и планшет со стопкой бумаг. Он двигался легко и плавно, почти бесшумно, и в целом создавал приятное впечатление. Только внешность совсем не запоминалась. Костюм дорогого пошива плохо сидел на тощей фигуре, а вытянутое и серое лицо оттеняли очки в роговой оправе. Норман поймал себя на мысли, что чаще смотрел на них, чем на всё остальное.       — Извиняюсь, что отвлёкся. В юности я интересовался культурой древности. Со временем страсть угасла, да медицинская практика отнимала всё свободное время, но интерес сохранился по сей день. Здорово встретить человека с похожими увлечениями. Это ваше хобби?       — Скорее да, чем нет. Но я давно не пополнял коллекцию. Самое интересное уже приобретено. Почти.       — Что вас привлекло, если не секрет?       Норман покачал головой, как бы размышляя.       — Символизм. Манера древних скрывать лица цепляет, потому что понятна и достаточно проста. С ней проще стать кем-то другим. Быть хитрее, своевольнее, сильнее… Я считаю, что культура масок актуальна и в наше время, потому что все мы вынуждены за ними прятаться.       — Даже вы? — спросил доктор, улыбаясь.       — Даже я, — ответил Норман.       Раздался щелчок авторучки. Мужчина склонился над раскрытым блокнотом и сделал пометку. Очень короткую, в два слова. Но прочитать их было невозможно — более неразборчивый почерк ещё стоило поискать.       — Что ж… будем надеяться, на время терапии маска вам не понадобится. Для начала расскажите о себе.       — Меня зовут Норман Озборн, мне сорок семь лет, родился в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Являюсь генеральным директором и основателем Озкорп Индастриз, и… — Норман осёкся и взглянул на планшет, который его собеседник взял в руки, — и я не понимаю, для чего это говорю. У вас моя анкета.       Доктор закивал головой, соглашаясь с замечанием. В линзах очков замерцало отражение тусклого дневного света.       Погода менялась. Солнечные дни растворились во мгле гудзонского тумана и дымчатых облаков. Настал черёд промозглого ветра, унылых улиц и сырости, от которой не спасала никакая одежда. И хотя до Рождества оставалось чуть больше недели, снега не наблюдалось. Только дождь и его настойчивый стук в окна, под который было бы приятно умереть.       — Вы правы. Я подробно изучил её, но, конечно, в ней многое замалчивается. Обычно посредством рассказа о себе мои пациенты оставляют крючки, за которые я, как психотерапевт, могу зацепиться в дальнейшем. Что вы на это скажете?       — Не знаю, — отмахнулся Норман. — Мне тяжело говорить о себе.       — Хорошо. Тогда есть иной вариант. Формат интервью. Я задаю наводящие вопросы, а вы на них отвечаете. Попробуем?       — Да.       Доктор снова улыбнулся и положил блокнот себе на колени. Его движения были сродни игре дирижёра, но только без палочки. Всё выверено и чётко, без лишних метаний и жестов. В этом он был очень похож на Бернарда.       — Если почувствуете, что такой формат не подходит, или вам не хочется отвечать на вопросы, сразу говорите. Я здесь, чтобы разрешить вашу проблему, и разрешить в комфортных условиях. Итак, скажите, почему вы обратились в нашу клинику?       Пытаясь собраться с мыслями, Норман сделал глубокий вдох. Разговор с доктором он репетировал ещё заранее. Практически заучивал предложения, которыми мог бы свободно оперировать и не бояться навлечь на себя подозрение. Даже составил план, о каких вещах стоит поговорить, а каким лучше бы остаться за завесой тайны. Позже, однако, полностью в этом плане разочаровался, ведь заученные фразы не несли конкретики. Ему плохо, вот и всё, пожалуй. Эффективности в таком признании было ноль. И сейчас Норман понимал, что не может ограничиться простым объяснением. Доктору нужно знать больше. От этого способность говорить красиво сразу пропала. Речь казалась обрывочной и неуклюжей.       — Иногда я не владею собой. Не отдаю себе отчёт в том, что делаю, как и о чём говорю. Точнее я-то всё контролирую, но только когда дело касается лично меня. Как сейчас, например. Но бывают моменты забвения. Я… отключаюсь, и моим телом управляет другой.       — Другой? — переспросил собеседник.       — Он в моей голове, — поспешил пояснить Норман, так как увидел на его лице замешательство. — Голос. Очень громкий и очень настойчивый. Он предлагает вещи, которые я не одобряю, о которых никогда бы не подумал, перекрикивает мои собственные мысли, потому что уверен в правоте своих суждений, потому что жаждет перетянуть одеяло на себя. И у него получается. Я могу вытворить что-нибудь нехорошее, а потом прийти в сознание и не помнить об этом.       — То есть вы хотите сказать, что в вашем теле живёт другой человек? Вторая личность?       — Мне так кажется.       — И вы существуете обособленно друг от друга? Пока один бодрствует, второй спит. Я правильно понимаю?       — Не совсем.       Любопытство в глазах доктора сменилось озабоченностью. Он чуть подался вперёд, будто не доверял своим ушам. Ручка забегала по листу бумаги. Ему не нужно было смотреть в блокнот, чтобы исписывать его сверху донизу. Нормана это позабавило. На душе стало чуть легче. Не покрутили у виска, и то ладно.       — Он никогда не спит. Зато любит наблюдать и подслушивать, затаившись где-то там, в глубинах. Когда же приходит время, начинает буйствовать, перенимая все мои эмоции. Он как паразит. Считает, что моя жизнь принадлежит ему. А я не могу знать, что у него на уме, пока он сам не соизволит рассказать. Для меня он — другой.       — Его присутствие сопровождается симптомами? Что вы чувствуете, когда он вторгается в вашу жизнь?       — Много всего. Головную боль, тремор, учащённый пульс. Реже судороги и тошноту. Ощущение, будто кто-то хватает меня изнутри, — пальцем Норман нарисовал размашистый круг от ключиц до низа живота, — где-то здесь. Цепкая ледяная хватка. От неё озноб пробирает до костей. Ещё я чувствую тревогу. Она очень сильная, сродни страху, будто приставили заряженный пистолет к виску. Не предпримешь что-нибудь, и тебя убьют. С недавних пор это моё перманентное состояние. Я больше не могу нормально работать, у меня всё валится из рук.       — Когда это началось?       С ответом он колебался от силы минуту. Решение говорить правду возобладало над сомнением. Всего-то надо быть осторожным в выражениях. Умолчать — не значит солгать. От чужого дыхания на затылке волосы встали дыбом. Норман едва удержался, чтобы не подскочить с кресла.       — Полгода назад.       — Очень занимательно, — протянул доктор задумчиво. Постучав себе по носу кончиком ручки, он сделал новую запись. — Обычно подобные состояния, если дело действительно связано с обособлением эго, носят долгосрочный характер и не зарождаются резко, без причины. Должен быть стрессовый фактор.       — Это легко объяснить, — подхватил Норман. — На работе случились перемены. Я не знал, как выкарабкаться из той ямы, в которую меня вогнали.       Доктор скептически приподнял брови.       — Такое случается часто. Люди взбираются по карьерной лестнице, только чтобы позже кубарем скатиться вниз. Насколько мне известно, в бизнесе это происходит повсеместно. Озкорп держится на плаву почти двадцать лет. У компании были и взлёты, и падения. Сомневаюсь, что очередная склока стала отправной и также решающей точкой в вашей проблеме.       — Очередная склока… Вижу, вы читали газеты.       Губы Нормана растянулись в усмешке. Он понимал, к чему клонил доктор, но за то время затаённая обида проснулась ото сна и обнажила когти. Тянущая боль в шее опускалась ниже, захватывая плечи. Что-то сдавливало Нормана со всех сторон. Лишало возможности дышать. Но тогда было в сто раз больнее. Ты едва не сдох, спасая финансирование. Поступил по совести, не подставляя никого, кроме себя. А как они обошлись с тобой?       — У меня есть ритуал, — доктор довольно закинул ногу на ногу. — Каждое утро я выпиваю чашку кофе и читаю утренний выпуск "Дейли Бьюгл". Помогает настроиться на работу.       — Значит, представляете, какие ставки были у компании. Либо всё, либо ничего. Акулы бизнеса только и ждут, пока ты оступишься и ухнешь в воду.       — Но вы удержались. У Озкорп наступила светлая полоса, а ваше ментальное и даже физическое состояние только ухудшается. Быть может, дело не в коллегах и не в работе. Знаете, как пел Майкл Джексон? Если хотите сделать мир лучше, начните с человека в зеркале.       Норман побледнел как полотно. Увидев это, собеседник опешил, и воодушевление вмиг ушло из его размеренного голоса.       — Что-то не так?       — Нет, просто иногда я… Как бы это сказать?..       В горле саднило. Норман кашлянул, едва не подавившись слюной. В словах собеседника его напугали две вещи, но он решил сосредоточиться на одной. Самой главной.       — В общем, вижу его в зеркале. Мы общаемся таким образом.       — Вот видите, — доктор снова взбодрился. — Это может являться подсказкой к истинной причине вашего недуга. Зло внутри. По многолетним наблюдениям специалистов моего профиля большая часть проблем имеет под собой почву из психологических травм, перенесённых в юном возрасте. Семейная трагедия или отношения со сверстниками — самые распространённые рычаги давления на нервную систему. Вы переживали что-нибудь подобное, мистер Озборн?       — Какой бред. Тогда меня не донимала вторая личность.       — А кто-нибудь другой? Не считая вас лично, на кого похож внутренний голос?       Воздух вошёл в грудь со свистом. Ледяные пальцы сомкнулись на шее, ногтями впиваясь в кожу. Не сразу Норман осознал: то была его собственная рука. Он тут же одёрнул её и зажал между колен, хоть это и не помогло избавиться от чувства удушения. Дыхание за спиной становилось ощутимее. Выползшая из тени тварь размеренно затягивала петлю. Туже и туже, обжигая ухо фантомным дыханием.       Говори же, говори, говори…       — На моего отца.       Норман закрыл глаза и на минуту попытался абстрагироваться от доктора. Предположения о трепете перед отцовским авторитетом и желании выбраться из его тени были пускай и недалеки от истины, но не отзывались в сердце, потому что причина таилась в другом. Ненависть к себе возгорелась жгучим пламенем. Одно за другим Норман вытягивал воспоминания со дна своей памяти, и делал это добровольно, прекрасно понимая, что прошлое причинит боль, которой Гоблин не испугается. Напротив, она срабатывала как приманка. Тварь упивалась ею и становилась сильнее, точно весомая её часть и впрямь брала начало из ушедших времён. Однако выбор был небольшой. Рискнуть или сдаться прямо сейчас.       — Если вы не хотите говорить об этом… — обмолвился доктор, замечая, что его совсем не слушают.       — Извиняюсь, — Норман открыл глаза, — я задумался. Вы позволите?       Его взгляд упал на мягкий лежак. Он мало им пользовался, поскольку работа на дому предполагала сидеть за бумагами с раннего утра до позднего вечера. Сейчас же мысль расслабиться показалась самой верной. Петля на шее затянулась до упора, спину ломило от незримой тяжести, давящей на плечи. Если прилечь, станет легче — он был уверен в этом. Кроме того, нечто похожее встречалось ему в кино. Пациент рассказывает о своих проблемах, лёжа на койке или уютном диванчике, пока доктор внимательно слушает каждое его слово. Воссоздать похожую сцену Норман посчитал заманчивой идеей. Собеседник не возражал.       — Да-да. Устраивайтесь, как вам удобнее.       — Допустим, я расскажу о самом главном. Это даст что-нибудь?       — Разумеется. Нам откроется многое: от уязвимостей и ментальных барьеров до эффективных способов лечения. Смотря только, что вы подразумеваете под самым главным.       Норман лёг и возвёл глаза к потолку. Любоваться паутиной из трещин, свитой между гипсовых завитков самим временем, оказалось приятнее, чем смотреть доктору в глаза. Образы из прошлого постепенно вырисовывались на белом фоне. Они не несли в себе угрозу, но были холодны и жестоки. Норман прочувствовал их отстранённость каждым нервом своего тела и поразился, как многое помнил из того, что пытался похоронить долгие годы.       — Моя семья… — он протяжно выдохнул, считая, что называть тех людей подобным образом можно лишь с большой натяжкой, — отец, точнее, был не самым хорошим человеком. Родителем так тем более. Мы жили в Нью-Хейвене, в особняке, который он купил на свои деньги. Уже в колледже я изучал газетные вырезки и узнал, насколько обеспеченным был отец до моего рождения. Он владел промышленностью. Тогда рынок относился к предпринимателям дружелюбнее. Так много шансов для манёвра, столько возможностей урвать кусок побольше, но каким-то чудом отец ими не воспользовался. Когда я родился, прибыль упала. Спустя шесть лет она достигла края, и компания работала фактически в убыток. Начались разговоры о закрытии. К нам в дом часто захаживали недовольные инвесторы, и одно из таких посещений запомнилось мне очень хорошо. Отец орал, как резанный. Клялся, что засадит этих "мошенников" за решётку, а когда те ушли, разбил пивную бутылку о голову моей матери. Она накрывала стол к ужину в халате. Отца это взбесило. По крайней мере, нечто такое он сказал в своё оправдание. Даже извинился, но с тех пор мы с матерью поняли, что во всех своих бедах отец склонен винить других. Не себя.       — Он бил вас? — послышалось сбоку.       Шорканье стержня о плотную бумагу на мгновение стихло. Сомневаться, что в ожидании ответа доктор навис над блокнотом подобно кондору, не приходилось. С момента, как ему озвучили причину обращения, он делал записи почти ежеминутно. Норман холодно усмехнулся.       — Не то слово.       На памяти боль от ударов была тупой и изнурительной. Она долго не проходила. Отбитые участки тела покрывались гематомами: бордовыми, синюшными, желтовато-зелёными. Как огни на рождественской ёлке. И чем старше он становился, тем сильнее душу отравляла гнусная обида. Приходилось пропускать школу, чтобы не светить избитой рожей перед учителями; мероприятия и вечеринки, походы в кино или гулянки с соседскими мальчишками — любые развлечения пресекались извечными домашними арестами. Но обиднее всего было получать ни за что. Отцу не нравилось, как он одевался, ходил, говорил, дышал. Он не стеснялся в выражениях, придумывал тысячу и одну причину, почему такому убожеству, как Норман, не следовало появляться на свет.       — Меня лупили без повода. Иногда, конечно, мой гонор перевешивал страх, и тогда становилось ещё невыносимее. Поэтому я предпочитал отсиживаться у себя в комнате, только бы не попадаться отцу на глаза. Делал уроки, читал книги, которые брал в школьной библиотеке. Та ещё морока. Из-за прогулов я сдавал их позже положенного, и меня занесли в чёрный список. Приходилось идти на хитрости, подговаривать других учеников, иногда красть. Но мук совести я не испытывал. Примерно в возрасте одиннадцати лет мне открылись все прелести науки. Я полюбил её всем сердцем. Самостоятельно освоил углублённый курс биологии, ботаники, азы химии и физики. По началу многого не понимал, но уже тогда внутри теплилась надежда, что тут есть куда расти. Книги заменили большую часть детства, стали моими друзьями. Правда, не лучшими. Это место занял кое-кто другой.       Услышав ледяной смешок, Норман замолчал и посмотрел на доктора. Тот сидел на том же месте и качал головой, демонстрируя вовлеченность в разговор. Но насмешка исходила не от него. На подлокотнике второго кресла лежала чья-то рука. Постукивая узловатыми пальцами по обивке, Гоблин наклонился вперёд, являя на свет непроницаемое лицо. Глаза были широко открыты. Не мигая, они смотрели на Нормана, и это создавало куда более пугающее впечатление, чем привычные ехидные ухмылочки. Дерзай, — читалось в этом тяжёлом взгляде, — расскажи ему, на какие извращённые чувства способна твоя гнилая натура.       — У вас не было возможности полноценно общаться со сверстниками, однако, как я понимаю, проблем с социализацией не возникало.       Доктор склонился над блокнотом так низко, что очки съехали на кончик носа. Ручку он отложил в сторону и теперь сверялся со своими прошлыми записями. Исписанные хрустящие листы скользили по пружине то в одну, то в другую сторону.       — Не совсем, — Норман снова уронил голову на подушки, стараясь игнорировать присутствие Гоблина. — В школе случались стычки. Наверное, нечто сродни желанию выпустить пар вынуждало меня дерзить другим парням. Терять было нечего. От того, что старшеклассник влепит мне ещё один синяк под глаз, ничего бы не поменялось. Но так казалось раньше, пока мне не сломали нос. Дело не в том, что я проиграл кому-то. Меня это не беспокоило. В отличие от отца. Он позволял себе ворох слабостей: дымил сигарой по десять раз на дню, напивался, трясся от страха, если в дом заявлялись полиция или приставы, но никогда и ни под каким предлогом не разрешал проявлять слабость кому-то из нас. Стоило матери проштрафиться в работе по дому или просто заплакать, и он таскал её за волосы, унижал, насиловал. Вечерами, сидя за учебниками, я запихивал вату себе в уши, чтобы не слышать криков из родительской спальни. Меня же укоряли в другом. За то, что не могу починить сломанную мебель, за худобу, за мерзкую рожу, за неспособность постоять за себя. Моя судьба — быть его разочарованием. Так он и сказал, увидев мой разбитый нос, а потом… ударил меня.       Норман зажмурился и попытался отогнать воспоминание. Не вышло. К нему подступала тьма. Шум ветра сквозь прохудившуюся крышу и треск скрипучих досок заменяли ей рычание. Точно зверь на охоте, она подбиралась к нему, зажимала в угол. Его тошнило от запаха сырости и гнили — её зловонного дыхания. Норман понимал, если не выберется на свет, она разорвёт его на части. Он извивался на холодном грязном полу, дёргал за сколотую ручку, сбивал кулаки в кровь, но дверь не поддавалась. Отец всегда запирал её на совесть.       — Ударил так, что земля ушла из-под ног. Я упал и разбил себе голову. Налетел виском на угол стола. Затем отец втащил меня в заброшенную часть особняка и запер там на ночь. Он знал, как сильно я боялся темноты. Не мог не знать, потому что пообещал слепить из меня что-нибудь стоящее. Мужчина не должен испытывать страха. Я же вопил до потери голоса. Не знаю, возможно, у меня случилась паническая атака или вроде того. Ведь это так называется?       — Верно, — ответил доктор. Бодрости в его голосе заметно поубавилось. — К данному термину применимо состояние с целым списком неприятных симптомов. Но подверженные ему пациенты часто выделяют чувство обречённости, вызванное необъяснимым страхом перед смертью.       — Мне тоже казалось, что я сдохну. Лежал на спине и старался не задохнуться. Странно, но тогда я как будто разучился дышать. Тьма душила меня, или же тварь, что пряталась в её глубинах.       К шуршанию страниц прибавилось гнусное хихиканье. Норман приоткрыл глаза и увидел сидящего в кресле Гоблина. Совсем рядом с доктором. Лицо с острыми чертами оставалось таким же невыразительным. Лишь уголки обескровленных губ слегка поползли вверх.       — Ближе к утру меня выпустила мать. Предложила прогулять школу, чтобы не вызвать лишних вопросов. Она принадлежала к числу тех женщин, для которых статус замужества ценился больше, чем собственное благополучие. О полиции речи не шло. О разводе или побеге так тем более. Её всё устраивало. Либо она только делала вид, как хорошо нам жилось под гнётом отца.       — Вы оба стали его жертвами.       — Это не оправдание, — огрызнулся Норман. — Она ничего не сделала. Даже не отвела меня в больницу. Пришлось добираться до неё самостоятельно, уже после того, как я заново научился ходить.       — Каков был диагноз?       — Черепно-мозговая. Врачи сказали, что мне чертовски повезло. Мог бы остаться инвалидом. В любом случае тогда я чуть не двинулся со страху. Хотелось спрятаться, убраться куда подальше. Поэтому, когда мать отперла дверь, я ползком выбрался наружу. Там меня встретил Спайк.       — Ваш пёс?       — Больше. Мой лучший друг.       Потолок украшала лепнина из листьев. Точно такие же усеивали внутренний двор. Стояла поздняя осень. Студёный воздух пробирался под одежду, но, несмотря на немеющие руки, Норман продолжал ползти вперёд. Куда угодно, прочь от первобытного ужаса. Комья сырой земли липли к коленям, всполохи огненной листвы плясали перед глазами — раза три он заваливался на бок, изнывая от слабости и боли. И тогда щеки коснулось что-то мокрое. Один раз. Второй. Это Спайк, прискакав на своих трёх лапах, подарил ему приветственный поцелуй.       Пёс был лохматым и неухоженным. Шерсть свисала с него колтунами, слюни текли из полураскрытой пасти, но ни до него, ни после Норман не знал существа милее. Спайк привносил в его жизнь толику умиротворения. Рядом с ним становилось легче, радостнее, и собственная ущербность больше не висела на сердце неподъёмным грузом. Тёплые чувства помогали забыть о ней. Пускай и не насовсем. От заботливого тявканья над ухом Норман почувствовал себя в безопасности, и весь следующий день провёл в конуре, прильнув к тёплому мохнатому боку. Близ того, кто отпугивал жуткие тени, кого по-настоящему любил.       — Но в анкете вы отметили, что не любите животных, — доктор постучал указательным пальцем по листу бумаги. — Вот, на втором развороте.       Норман вздохнул.       — Я ещё не закончил.       Он пытался создать о себе благоприятное впечатление. Показать, какое равнодушие испытывал к событиям прошлого. Любой проступок имеет свой срок годности. Нельзя проливать слёзы над трагедией, имевшей место в далёкой юности, ведь иначе можно сойти с ума. Правда, все его старания сошли на нет. В горле неприятно защипало. И чем настойчивее Норман напрягал память, тем сильнее кабинет расплывался перед его взором. Отблеск в очках доктора сделался нестерпимо ярким. Улыбка Гоблина, жуткого и подозрительно молчаливого, ползла в стороны. Всё шире и шире.       — Однажды мы устроили ужин, на котором отец объявил о намерении продать наш особняк. К тому моменту он лишился своей компании. Деньги заканчивались. Мы с матерью не имели права голоса, потому не возражали. Единственным, что озаботило меня в тот вечер, стала судьба лучшего друга. Отец невзлюбил Спайка с тех пор, как узнал о моей привязанности к нему. Перестал кормить, посадил на цепь, один раз придавил хвост автомобильным колесом. В общем, делал всё возможное, чтобы насолить. Он выбрал эту тактику, когда мне минуло четырнадцать. Понимал, видимо, как сильно я его ненавидел, и какие последствия могли быть, если он, старый пьянчуга, полезет на меня с кулаками. Вариант, что отец возьмёт пса с собой, отпадал. Тогда я поразмыслил и решил отдать Спайка в добрые руки. Всяко лучше жить у какой-нибудь пожилой маразматички, чем остаться бездомным.       — Это разумно, — согласился доктор.       — После ужина я собрал остатки еды со стола, вышел на улицу и свалил их в собачью миску. Как обычно, Спайк вышел ко мне поздороваться. Он был уже старым и худющим, ослеп на один глаз. Я сел рядом с ним. Что-то говорил или нет, не особо помню. Да это и неважно. Мне было тоскливо. Не хотелось так просто отпускать друга. А потом, потом я…       Дыхание сбилось. Норман облизнул пересохшие губы и с силой протолкнул воздух себе в лёгкие. На глазах навернулись слёзы. Хихиканье Гоблина переросло в смех.       — …увидел отца. Он сошёл с крыльца и направился в мою сторону. Его правая рука была спрятана в кармане. Я не придал этому значения, иначе бы не выбрал бездействие. Он спросил, на кой чёрт мне понадобилось выносить еду из дома. Когда узнал, что она для Спайка, присвистнул. Издевательски так, как сам дьявол. Потом предложил взять пса с собой, чтобы не разлучать меня с ним, и я, как последний дурак, согласился. Отец только этого и ждал. Он не оставлял надежд воспитать мужчину, бесстрашного и лишённого слабостей. Любовь была в их числе. Я не имел права испытывать её к кому-либо, тем более к блохастой псине с отрезанной лапой. Он назвал меня ублюдком. Затем вытащил пистолет из кармана и выстрелил.       Смущённое бормотание собеседника только подлило масла в огонь. Сдерживаясь из последних сил, Норман промокнул подрагивающие веки рукавом рубашки. Он видел Спайка, распластавшегося на чёрной земле, слышал его жалобный скулёж и слова отца, что, как ни в чём не бывало, отправился обратно в дом. Кажется, он будет долго сдыхать. Попробуй что-нибудь с этим сделать.       Память — гибкая штука. Многое из пережитого он помнил короткими обрывками, но только не тот кошмарный вечер. Дождь накрапывал с сизого неба, ветер раскачивал ветви деревьев. Шелест травы походил на гул шипящих голосов. Они шептали наперебой, всё громче и громче. Когда же Норман рухнул перед Спайком на колени и обнял его за шею, вдыхая запах крови и мокрой шерсти, он услышал самый внятный из них. Скрипучий и низкий, олицетворяющий тьму, что медленно обретала человеческие черты. Удави, так будет лучше. Руки сами нащупали ошейник. Пальцы скользнули к пряжке, ослабили зажим, чтобы затем затянуть старый ремешок до упора. Спайк не сопротивлялся. Он скулил и хрипел, поочерёдно дергал лапами, пока Норман, заливаясь слезами, умолял его потерпеть ещё немного. Пот градом катился по лицу, мышцы изнывали от натуги, но он не прекращал тянуть свободный конец ошейника на себя, пока пёс наконец не перестал трепыхаться. Когтистые лапы скрючились в предсмертной судороге, язык вывалился из пасти. Свет уличного фонаря скользнул по седой лохматой морде, мокрому носу и висячим ушам, оставил отблеск на сокрытом бельмом глазу, что глядел на Нормана с укором. Тот не мог поверить в увиденное, потому что разглядел в белёсой поверхности отражение. Чуждое и дикое, оно улыбалось ему из мглы.       — Простите, я не могу об этом говорить.       Ему не хватало воздуха. Он оглянулся и увидел, как в его сторону ползло нечто, отдалённое напоминающее человека. Оскал твари был гротескным, невозможным анатомически. Рот открылся, полностью обнажив кривые зубы. Уголки губ едва не доходили до скул.       — Вам плохо? — спросил доктор, поднимаясь с кресла.       — Да, я…       Челюсть задрожала. Зубы застучали друг о друга, отбивая дробь. Норман смолк и вжался в спинку лежака. Его пробрал озноб. Это Гоблин, совершенно одичавший от потока эмоций, вцепился ему в глотку.       Хочешь, чтобы тебя пожалели, а? Убедили в невиновности? Ты убил его своими руками, так что не прикидывайся идиотом. Это ты — самая настоящая тварь. Не я!       Боль взорвалась в районе виска. Норман вскрикнул и выгнулся дугой, пытаясь вывернуться из объятий. Тогда Гоблин налёг всем весом. Его голубые глаза безумно вращались в глазницах, рот скосило на сторону. Он хохотал звонко и задорно, упираясь коленом Норману в грудь. Цепляться за остатки сознания становилось всё труднее — оно стремительно меркло, мутнело, как старое стекло. Воспоминания наслаивались одно на другое, превращаясь в калейдоскоп из мучительных видений: чёрное платье в изголовье кровати, детская ладонь, сжимающая горсть таблеток, и тело пса на дне могильной ямы. Он пытался закидать его землей побыстрее, чтобы не видеть разочарования, застывшего в молочно-белом глазу, чтобы больше не чувствовать запаха мокрой шерсти. Он ненавидел эту вонь. Просто не мог терпеть. А затем кто-то хлестнул его по щекам.       В лицо ударил поток свежего воздуха. Норман шумно втянул его ртом, открыл глаза и убедился, что лежит на прежнем месте. Дождь барабанил по окнам в стократ сильнее, шторы колыхались под натиском ветра. Кто-то открыл дверь на балкон. Гоблин исчез. Вместо него в непосредственной близости маячили очки в роговой оправе.       — Мистер Озборн, вы меня слышите?       Язык не слушался. Норман кивнул.       — Замечательно, — доктор мягко сжал его плечи, — а теперь повторяйте за мной. Не бойтесь, это всего лишь маленькое упражнение. Вдохните через нос и задержите дыхание.       Он слегка выпрямился и демонстративно расширил ноздри, предлагая повторять за ним. Вышло не с первого раза. Ледяные прикосновения по-прежнему ощущались на коже подобно железному ошейнику, который затянули до упора. Норман дышал часто и прерывисто, с мыслью, что может вот-вот задохнуться.       — Вот так! — приободрил его доктор после первой удачной попытки. — А теперь медленно выдыхаем. Через рот, как будто задуваем свечку на торте.       Сравнение было абсурдным. Ему не устраивали таких сюрпризов. Тем ни менее, пришлось повторить. Затем ещё раз. И так по кругу, пока бессилие не овладело им полностью. Тело налилось свинцом. Руки безвольно свесились вниз. Однако связь с реальностью становилась всё крепче. Теперь фигура доктора выглядела предельно отчётливо. Тот сидел здесь же, на краю лежака, и шёпотом отсчитывал удары сердца. Его пальцы сжимали Нормана за запястье.       — Пульс учащённый, — констатировал он, поглядывая на часы. — Вы упоминали о приступах, но, признаться, я представлял их иначе. Не такими сильными.       — Мне жаль, что так вышло.       — Не надо извиняться. Вы замечательно держитесь. Знаете, некоторые мои пациенты приходили на терапию и рыдали по целому часу. Без остановки, не проронив ни слова. А вы столько всего рассказали. Это очень хороший показатель. Как вы себя чувствуете?       — Умеренно хреново.       Собеседник добродушно рассмеялся.       — Уже что-то. Вы перенервничали, устали, отсюда и такая реакция. Рекомендую повторять дыхательную гимнастику. Она помогает снять тревогу. Также можете попробовать внушать себе установки. Например, "всё наладится, я в порядке".       — Всё наладится, — повторил Норман, запрокидывая голову вверх, — я в порядке.       — Правильно. А сейчас, если позволите, я хотел бы провести осмотр. Всего на пару минут.       С этими словами доктор вытащил из раскрытого портфеля стетоскоп и повесил его себе на шею. Затем нацепил медицинские перчатки, от которых шёл резкий запах антисептика. Норман не стал протестовать. Ему было не до того. Лишь бы только сеанс закончился побыстрее. Тоска съедала изнутри, горечь воспоминаний разрослась до едкого комка, скатывающегося вниз по горлу. Сдерживать слёзы получалось всё хуже.       — Зачем это нужно?       — У вас сдавленное дыхание. Хочу убедиться, что это не из-за патологий.       — А вы можете?       — Могу, — в ровном голосе послышались нотки гордости. — Докторская по психосоматическому профилю — моя особая заслуга. Как любили говаривать мои учителя, в первую очередь ты врач, и только потом психотерапевт.       Норман вяло взмахнул рукой, разрешая расстегнуть себе рубашку. Пусть поступает как нужно. Он не будет смотреть ему в глаза.       — Так что вы скажете? Я поехавший?       — Об этом пока рано судить. Мы собрали не весь анамнез, но достаточный для того, чтобы предположить возможное наличие посттравматического синдрома, который частично проявляется в диссоциативном поведении. Для подтверждения я предложу вам пройти парочку тестов, в качестве домашнего задания, а результаты обсудим на втором сеансе. Конечно, если моя работа полностью вас устроила.       — Не совсем понимаю…       — В юности вы столкнулись с событиями, негативно повлиявшими на ваше психическое развитие. Они имели свойство повторяться в течение долгого времени. По этой причине в вас сформировался в некотором роде комплекс неполноценностей. Насилие в семье, к сожалению, не редкость. Однако спорить с тем, что ваш отец перегибал палку, глупо. Оскорбления, побои и постоянные издевательства не только над вами, но и вашим окружением, закрепили в сознании низкую самооценку, определение себя как жертвы, недостойной друзей, своего питомца, родительской любви, яркой и насыщенной жизни. Никаких благ, только страх и боль. Так считал ваш отец. Вероятно, после закрытия компании, у него начались проблемы с головой. Вы упомянули, как в своих ошибках он предпочитал обвинять всех, кроме себя. В этом может быть сокрыта причина жестокости. Подсознательно, где-то очень глубоко внутри, он винил в произошедшем вас. Вы родились на закате его успеха. Стали пусковым крючком к унылой жизни в запустевшем особняке. Иначе говоря, он просто решил отыграться.       — Но причём тогда Гоб… — металлическая воронка стетоскопа коснулась кожи, и Норман охнул, понимая, что едва не оговорился, — голос. Как он с этим связан?       — Думаю, самым прямым образом. Ваше альтер-эго зародилось как механизм психологической защиты. Это распространённая практика среди людей, страдающих диссоциативным расстройством. Они предпочитают оградиться от раздражителей путём выставления на первый план второго я, сделать вид, что ужасы происходят с кем-то другим, а не с ними лично. В вашем случае эго не стало грушей для битья. Оно перенимает обиду и злобу, подпитывается ими и угнетает ваше самочувствие. При потере контроля вы не рискуете потерять то, что ценно для вас. Наоборот, голос действует в ваших интересах и идёт на поводу потаённых желаний, неосуществимых по соображениям совести: нагрубить, причинить вред, забрать что-то силой. Вы боретесь со статусом жертвы, и это замечательно. Главное, не присваивать его другим людям. Особенно близким.       Смысл слов растерялся где-то на задворках угасающего разума. Норман пытался слушать. Пытался понять. Но, как итог, лишь глубже увяз в смрадном эмоциональном болоте. Отрицание было равносильно барахтанью на воде — как бы он ни сопротивлялся, а трясина продолжала утягивать его на дно, в объятия иррационального ужаса. С губ сорвался отчаянный вздох. Норман понял, что почти утонул.       — О чём это вы?       Доктор смущенно пожал плечами.       — В анкете вы указали о сдержанных отношениях с сыном. В схожих ситуациях члены семьи часто становятся мишенью, потому что попадают под горячую руку. Вот мне и подумалось, что…       — …я поступаю с ним также, как отец поступал со мной?       — Не совсем.       — Что издеваюсь над ним, запираю на чердаке, избиваю по семь раз на дню?       — Нет, мистер Озборн, вы не так поняли.       — Ложь! — воскликнул Норман, приподнимаясь на локтях. — Можете считать меня кем угодно, но Гарри я и пальцем не тронул. Никогда! Слышите?!       Что-то звонко ударилось об пол — это стетоскоп выскользнул из пальцев доктора, что неуверенно поднялся на ноги. Блик на линзах очков поплыл вверх, голова наклонилась. Шок и недоумение отразились в собравшихся на лбу морщинах. Что-то заставило его отступить, уклониться от гнева, льющегося из глаз Нормана вместе со слезами, и причиной тому стала неосторожность.       Стремление доказать свою правоту ощущалось как никогда остро. Столько промахов и ошибок, тёмных ночей, проведённых не с теми, кто больше всего этого заслуживал. Ему пришлось жертвовать многим. Он отринул то, чего по личным соображениям был недостоин, а после безвозвратно потерял. Сила больше не имела значения. Всё пошло прахом. Чёрное платье так и осталось лежать в изголовье кровати, и Гарри больше не смеялся, как раньше. Норман не отрицал: вина целиком и полностью лежала на нём. Из него вышел дрянной отец, но, по сравнению с тем, кто не единожды разбивал ему голову, он хотя бы пытался им быть.       Хотелось кричать. Провозгласить об этом во всеуслышание. Не вышло. Норман смекнул, что так привлекло чужое внимание, и посмотрел вниз, на сползшие по бокам края расстёгнутой рубашки. Верхняя часть живота оголилась. Свежий рубец отчётливо выделялся на сероватой коже. След от гоблинских когтей. Доктор глядел на него, не отрываясь, выражая смесь отвращения и тревоги.       — Думаю, хватит на сегодня, — сказал Норман после продолжительной паузы. Затем запахнул рубашку и перевернулся на бок. Ощущение чего-то нехорошего крепко засело где-то между рёбер. — Дворецкий проводит вас к выходу. Чек тоже у него. Если от ваших идиотских тестов будет какой-то толк, присылайте по почте. Я сделаю всё, что требуется.       — Конечно, мистер Озборн. Толк непременно будет.       Собеседник изобразил улыбку. Она вышла не такой доброжелательной, как раньше.       Снаружи бушевал шторм. Дождь молотил в окна, ветер с заунывным воем гулял по водосточным трубам. Однако в воспоминании всё происходило с точностью да наоборот. Зной стоял невыносимый. Солнце не по-весеннему припекало, виски в стакане было приторным и тёплым. Норман отпил всего глоток и едва сдержался, чтобы не выплюнуть его обратно. Лёд давно растаял.       Он расположился на балконной террасе, в тени ската от ближайшей крыши. Со стороны кабинета до него долетала надоедливая трель. Телефон не умолкал. Надрывался, как проклятый, потому что от его хозяина все вечно чего-то хотели. Однако Норман не спешил отвечать на звонки. Настроение было прескверным. Выводя одну букву за другой, резко, продавливая каждую закорючку, он заполнял очередной приказ. Не самый выгодный, но отчего-то желанный. Осталось только вписать фамилию.       — Сэр, Гарри вернулся.       На входе показался Бернард. Русые волосы ещё не поседели полностью, выправке могли позавидовать даже военные. Тогда он и думать не смел, что уже через семь лет его доконает ревматизм. За ним, едва ли не гуськом, брёл Гарри. В чёрной выглаженной форме и с такого же цвета ранцем, что болтался на тонких плечах. У частных школ были свои заскоки на то, как обязаны выглядеть их ученики.       Норман кивнул, не поднимая головы. Жест вышел несколько развязным. От жары и спиртного мозги стремительно плавились.       — И что на этот раз? Не поделили игровые картриджи на перемене?       Краем глаза он видел, как Гарри выглядывает из-за спины Бернарда, стыдливо пряча лицо в ладонях. Жалобы в его адрес поступали из школ хотя бы раз в месяц. В основном за неуспеваемость. Но сегодня был особенный случай. Норману позвонил лично директор и сообщил, что Гарри устроил драку. Верилось с трудом.       — Нет.       Ответ больше походил на писк. Дрожащий и напуганный.       — Тогда что же?       Не выдержав, Норман вперил в сына требующий разъяснений взгляд, и плечи его тут же поникли. На бледном и вытянутом лице алела огромная гематома, прямо между глаз. Веки заметно опухли. Под носом виднелись кровавые разводы. Гарри упорно продолжал прижимать к нему кусок ваты.       — Он назвал меня слабаком, — буркнул он тихо.       — Кто?       — Стаббс. Этот толстый придурок. Я толкнул его, а он…       Норман вздохнул. Запал отругать сына за неподобающее поведение вышел из него разом. Осталось лишь горькое послевкусие неудовлетворения, резонирующее с фантомной болью в собственной переносице.       — Стаббс, значит, — схватив ручку, он быстро набросал знакомую фамилию в приказе и передал его Бернарду. — Отправь в офис и сообщи секретарю, чтобы напряг отдел кадров. Этому типу пора собирать вещи. Пусть поблагодарит за это своего выродка. И принеси ещё льда, пожалуйста.       Когда же дворецкий удалился, поймал на себе потерянный взгляд сына. На него смотрели, как на фантастическое существо, невозможное с точки зрения законов природы. Правда, продлилось это от силы минуту, потому что вскоре в тёмных глазах загорелся огонь восхищения. Гарри было без малого восемь. Ростом он едва доходил до кухонной столешницы, шнурки завязывал из рук вон плохо, порой даже умудрялся перепутать левый и правый кроссовок, но уже хорошо представлял, что означает фраза "пора собирать вещи".       — Ты крутой!       Его несчастную, побитую физиономию озарила широкая улыбка. Щель между передними зубами выглядела столь же нелепо, как и медленно заплывающие глаза. Жалкий, но такой забавный вид. Норман улыбнулся сыну в ответ. Затем развернулся к нему всем корпусом и протянул руки, приглашая подойти поближе. Он больше не мог злиться. Образы из прошлого не позволяли, напоминая о словах и поступках, ранящих до остервенелой боли в сердце.       Устроившись у него на коленях, Гарри без особого энтузиазма осмотрел стопку документов, разрядившуюся мобильную трубку и отливающий золотом гранёный стакан. Всё это он видел много раз. Бумаги, телефон и виски — вестники ещё одной фразы, с которой ему довелось сталкиваться куда чаще. Я занят.       — Ты не сердишься? — спросил он шёпотом, словно боясь напоминать о себе лишний раз. Вдруг прогонят.       Норман погладил его по голове.       — Ни капли. Я никому не позволю тебя обижать. Мы ведь друзья, помнишь?       Вернувшись, Бернард подал ему пакет со льдом. Не для виски, а для разбитого носа. Хотя бы в этом их мысли полностью совпали.       Воя было много. Слишком изнеженный для ребёнка своего возраста, Гарри елозил из стороны в сторону, охал и кряхтел, молотил ногами в воздухе, да так, что едва не свалился вниз. Он точно напрашивался на оплеуху. Но Норман ни на секунду не смел поддаться тлетворным мыслям. Он бы никогда не пал так низко, ведь за душой и без этого скопилось достаточно грехов.       — Сиди смирно.       — Мне больно!       — А ты терпи.       Приложив лёд к переносице Гарри, он не без иронии наблюдал, как тот хныкал и корчился. Но, пожалуй, гораздо приятнее было видеть его таким, чем унылой тенью маленького мальчика, притаившейся под одеялом. Только глаза, влажные, с раскрасневшимися веками, блестели также ярко и живо. Словно два обработанных оникса, фрагменты ночного неба с самыми яркими звёздами. Они перетягивали на себя внимание. Таили столько чувств, былых, но не забытых признаний, что Норман не мог не всматриваться в них дольше положенного. Сын приметил эти перемены и наконец-то затих.       — Ты чего, пап?       Голос был мягким и подрагивающим: не то от холода, не то от волнения. Похожим образом он звучал уже на следующий день, когда Гарри сунул под дверь кабинета сделанную вручную открытку. Открываешь её, как альбом, и вырезанные из картона буквы складываются в послание. Короткое. Очень дорогое сердцу.       — Всё в порядке, — Норман дёрнул уголками губ. — У тебя её глаза. Я просто…       Договорить не получилось, но и нужды в этом не было. Гарри всё понял без слов. Вывернулся из-под его руки и обнял, прижимаясь щекой к лацкану пиджака. Он тоже скучал.