Благодеяние

До приюта «Святой розы» оставалось не больше ста метров. По вытоптанной тропинке холма шёл мужчина лет тридцати пяти. На нём была мешковатая куртка, похожая на военную, в правой руке его покоился новенький дорожный чемодан, а в левой — потрёпанный дипломат. Промозглый ноябрьский ветер бесновался на голой пустоши. Он раздувал тонкие, похожие на солому волосы, беззастенчиво ласкал щёки, касаясь свежего пореза на скуле. Чем ближе мужчина становился к приюту, тем слабее была его уверенность в возникшей не так давно возвышенной идее о принятии в себе безграничной человеческой доброты. Эта мысль, несомненно, была до ужаса наивной. Никакой добротой мужчина уже не обладал, а если и обладал, то точно не знал об этом. К тому же пришла такая идейка в сонном бреду недельного безбожного пьянства. На вершине холма уже виднелось здание, больше напоминающее огромную двухэтажную коробку. Крыша у этой коробки была пошарпанной, местами дырявой и залатанной чем-то тёмным, напоминающим брезент. По периметру растянулся высокий забор, сложенный из чёрных металлических прутьев, а за ним виднелись одни единственные качели. То был приют Святой розы. — Унылая же дыра… — буркнул мужчина, покрепче сжав ручку чемодана, будто в следующую секунду из-за спины мог выскочить какой-нибудь нечистый на руку мальчишка, позарившийся на его отнюдь не скудные пожитки. По всей видимости, встречать мужчину никто не планировал, ибо, подойдя к воротам, он не встретил ни одной живой души. Поставив чемодан на землю, он дёрнул за ручку ворот, но та не сдвинулась ни на миллиметр. Заело? Тут он надавил на ручку посильнее, выкрутил назад и проделал всё то же самое ещё два раза, однако ворота и спаянный с ними забор заскрипели, завыли, будто подстреленный медведь, но так и не поддались. Мужчина быстро стушевался, поднял с земли чемодан и хотел было окликнуть кого-нибудь, как вдруг из-за угла приюта выбежало четверо мальчишек. Смеясь и дразня молодую женщину, которая их догоняла, они остановились у забора, в паре шагов от незнакомца, присели на корточки и принялись разглядывать сквозь прутья терновый куст, незамеченный до этого Александром. Выглядевшие всего несколько секунд назад как самые настоящие хулиганы, ребята теперь походили на прекрасных ангелов. Догнав негодников, молодая женщина не стала ругаться, а лишь встала позади и, сложив руки в молитве, так же благоговейно смотрела на куст, не замечая гостя. — Эй! — раздражённо крикнул мужчина и, как только к нему обратились пять пар испуганных глаз, сдержанно добавил: — Прошу прощения, меня кто-то сможет сегодня принять? Никто не торопился ему ответить. Черноволосый мальчик, на вид самый младший из компании, поднял голову, широко распахнул и без того большие глаза, подскочил и спрятался за спиной женщины. — Он похож на сатану… — пискнул он, забавно жмурясь и зарываясь лицом в складки юбки. — Ничего подобного, Лен, — успокаивала женщина, ласково теребя кудрявую макушку. — Нельзя судить о человеке только по тому, как он выглядит. Ты же знаешь. Её речь была такой простой и непринуждённой, а голос настолько чистым, что всякие переживания юного Леонарда тут же испарились. И даже скептичный ко всякому чуду гость, ещё не разглядев как следует обладательницу столь редкой для слуха красоты, решил, что речь её предназначалась вовсе не для ушей, а для сердец, что очерствели и сбились с верного пути. — Добрый день, — теперь обращалась она к мужчине. — Вы учитель из Линкольна? Лен и ребята остались у куста, а женщина подошла ближе. Но прежде, чем она получила ответ, прошла томительная минута ожидания, в которую глаза потерявшего дар речи гостя забегали по её лицу, волосам и одежде, будто что-то выискивая или запоминая. — Вы себя плохо чувствуете? — обеспокоенно спросила она спустя время. — Нет… — сипло выдавил он, беззастенчиво глядя женщине в глаза. — Простите, если смутил вас. Он смотрел на неё и не понимал, что именно заставило его сердце так часто биться. Может, та болотного цвета юбка в пол? Или те нелепые ботинки со скрюченными носами, которым на вид было больше, чем той, на ком они обуты? Как в этой обычной, ничем не примечательной женщине могло быть столько жизни? Таким светлым личиком, как у неё, обладала каждая вторая англичанка, а извечно сжатыми губами — чуть ли не каждая первая. Единственными её достоинствами можно было назвать прямой, кажущийся бесчувственным взор голубых глаз, тонкий нос и копну тёмных волнистых волос. — Александр Олдридж, — переложив дипломат в занятую чемоданом руку, представился мужчина и протянул руку сквозь ворота. Отчего-то ему хотелось, чтобы именно эта женщина стала первой, кто узнает его имя в этом глухом захолустье. Однако она не торопилась ни принять рукопожатие, ни представиться. Глаза её проницательно сузились, и Александр нервно улыбнулся. Порывшись в кармане пальто, женщина достала ключ, вставила его в ворота, провернула три раза и, потянув их на себя с несвойственной для девиц силой, открыла. Александр тотчас убрал руку. — Проходите, мистер Олдридж, — нараспев пригласила она. Щёки и лоб её чуть порозовели, а взор наконец смягчился. — Меня зовут София, — представилась она и всего на миг неожиданно смело обхватила руками ладонь Александра, легонько сжав её. Холод мягкой кожи вскружил ему голову. Это ощущение — точно след от чернил — не покидало его до самого входа. И только когда дверь захлопнулась, он нашёл в себе силы смахнуть наваждение. Пусть снаружи Святая роза не обладала архитектурными изысками, внутри она напоминала настоящий лабиринт. Входная дверь сразу вела в стену не толще письменной доски, за которой раскинулся длинный, но узкий коридор с ведущей наверх широкой деревянной лестницей. Лен вновь трусливо вцепился в болотную юбку, в то время как остальные мальчишки кинулись врассыпную, скрываясь в западной части здания. Продвигаясь всё дальше внутрь, Александр, словно боясь вновь очароваться, почти не слушал и не смотрел на Софию. — Тут у нас проходят занятия арифметикой, — сказала София и указала на дверь справа от лестницы. — Кстати, сейчас миссис Эльтон проводит урок. Не хотите заглянуть? — Нет, спасибо, — ответил Александр и натянул губы в приветливой улыбке. — Пожалуй, не сегодня. Тем не менее, несмотря на предрассудки о непослушании и хамстве сиротских детей, из-за двери не доносилось ни звука. Наверняка многие учителя пожертвовали бы чем угодно, лишь бы вымолить у того, кто организовал столь беспрекословную дисциплину, этот недостающий секретный ингредиент. Александр точно бы не поскупился. Впрочем, тайна эта никогда ей не являлась для любого, кто жил и работал в приюте. Вскоре она перестала быть ей и для Александра. Уже ступив на лестницу, он невольно вздрогнул и замер от прорезавшего тишину, словно рёв паровоза, женского голоса: — Неверно! Всё неверно! Чёртовы дети! Ни на что не годные! Для вас даже навоз на ферме убирать будет недостижимой задачей! — Ничего себе! — удивился Александр и незаметно покосился на Софию, желая увидеть её реакцию. Лицо её было всё таким же бесстрастным — только губы сжались в чуть более тонкую линию. Встревоженный Леонард уже сидел на её руках, и глаза его наполнялись слезами. После последующих убедительных постулатов женщины, которые вслух мог произнести разве что умалишённый, за дверью стало будто бы ещё тише. Всего на несколько секунд Святая роза замолчала, пугая унылым беззвучием, и тут же заполнилась прерывистыми всхлипами. Александр заспешил подняться, пытаясь отделаться то ли от раздражающего источника звука, то ли от навязчивого липкого страха личного слабодушия. Он знал, что не обязан сострадать этим детям и уж тем более любить их, но и никогда не задумывался, что они, как никто другой, нуждались в этом ежеминутно. На втором этаже София объяснила, как пройти в кабинет сестры Марты, заведующей приютом, и, успокаивая Лена, пошла в противоположную сторону. Александр проводил её задумчивым взглядом, а затем, блуждая по серым коридорам и невольно размышляя о нежном голосе, нашёл нужную дверь. Белые стены комнаты напоминали стены госпиталя. Да и сам кабинет казался стерильно пустым. В центре его стоял большой письменный стол и два стула друг напротив друга, на одном из которых сидела монахиня в чёрно-белой рясе. Женщина, обладающая непривычной взору строгой красотой, выглядела немногим старше Александра. Серые глаза её были пусты, циничны и отталкивающе равнодушны. — Мы ожидали вас ещё вчера, мистер Олдридж, — сказала она с холодной улыбкой и, оценивающе осматривая мужчину, указала рукой на стул перед собой. Оставив чемодан у двери, Александр присел на стул. — Я не успел на поезд. Прошу простить меня за это недоразумение. — Стоило ему заговорить, как красивое лицо монахини вспыхнуло, а затем потеряло всякие краски. То, что он сказал, действительно было так. Накануне отъезда он, напившись до беспамятства, проспал весь день и, проснувшись после заката, поклялся себе больше никогда не пить. Виноватым он себя, конечно, не считал. Родители как-то нарекли юного Олдриджа бессовестным. Александр же считал себя человеком, опирающимся не на внутренние, а на внешние ориентиры. Вот почему упрёк сестры Марты был для него не более чем пустым звуком. — Что заставило вас покинуть Линкольн и прибыть к нам? — мягко, почти волнительно спросила она спустя мгновение и, достав из выдвижного ящичка стола какие-то бумаги, приготовилась записывать. — Понимаете, — задушевно начал он, — одним утром я словно проснулся после очень плохого сна и понял, что могу дать этому миру гораздо больше, чем предполагал. — Вашими устами говорит гордость, — усмехнулась сестра и положила руку на свисающий с шеи крест. — Впрочем, ни один мужчина не лишён её. Олдридж, пытаясь скрыть тень самодовольной улыбки, вытянул из дипломата несколько бумаг и протянул их Марте. Бегло ознакомившись с начальными строками, глаза её на миг расширились, не веря прочитанному, и в следующую минуту смотрели на Александра совсем иначе, чем в первую секунду их знакомства. В пустой взгляд закрались сомнение и страх. И если первый можно было списать на сомнение в достоверности протянутых бумажек, то чем был вызван последний, оставалось загадкой. — Мистер Олдридж, с вашим… образованием вы без проблем могли бы найти работу даже в Лондоне, — словно подбирая слова, неуверенно предположила сестра Марта. — Не думаю, что мы сможем оплатить ваш труд по достоинству. Сдержав насмешку, Александр, упиваясь высокомерием, состроил такое кислое лицо, будто слова женщины оскорбили его до глубины души. — Сестра, боюсь, вы не поняли. Я здесь не для того, чтобы заработать денег. В Лондоне живёт полно семей, имеющих возможность дать своим детям достойное образование. В то время как здесь таким же нуждающимся в хороших знаниях сиротам никто не может этого предоставить лишь из-за неимения подходящего учителя. — Прервавшись на пару секунд, Александр удручённо нахмурился, но продолжил с воодушевлением: — Как-то раз я задал себе вопрос: кем они станут, когда вырастут? Рабочим классом? Вероятно, будут трудиться на заводах, в то время как могли стать лучшими умами нашего времени. Мне кажется, этот факт до ужаса несправедлив, ибо все мы дети божьи и заслуживаем лучшего не только в Раю, но и на земле. Убеждённый не только в собственном благородстве, но и в беспрекословном восхищении им сестрой Мартой, Олдридж совсем по-развязному откинулся на спинку стула, отчего-то начав сравнивать монахиню с Софией. — Мистер Олдридж, у вас имеется опыт работы с детьми? — спрятав взгляд в листы перед собой, спросила сестра Марта чуть погодя. — Нет, но перед войной я провёл несколько курсов в Техническом колледже Линкольна, — голос Александра приобрёл пренебрежительный тон. — Этого недостаточно, сестра? Словно ожидавшая этого вопроса женщина тут же поднялась с места и встала подле сидящего Александра, странно поглядывая на того и смахивая с его куртки невидимые пылинки. Александр заострил взор. — Вы правы, мистер Олдридж. Святая роза уже давно нуждается в хорошем учителе. Ваше образование превосходит любые наши ожидания. — Марта сделала ещё шаг, из-за чего чёрная ткань рясы теперь касалась мужских коленей. Тонкая ладонь легла на напряжённое плечо. — А то, что вы желаете подарить знания нашим детям, говорит о вас как о человеке, не лишённом христианской добродетели, коей сейчас обделены многие из… Ах, неважно! Главное, чтобы… Сестра хотела сказать что-то ещё, но её прервал робкий стук в дверь, за которым последовал скрежет несмазанных петель. Олдридж торопливо повернулся на звук, как застигнутый врасплох списывающий ученик, и увидел в образовавшемся зазоре приоткрытой двери светлый лик Софии. Грудь вновь сковало в тиски, а сердце неистово заколотилось. — Прошу прощения, сестра, — смутившись, извинилась София, ставшая свидетелем весьма неоднозначной картины. — Я зайду позже. — Заходи, — пригласила её сестра Марта, отойдя от вскочившего со стула Александра. — Что случилось? Лицо Софии было красным от злости, несколько каштановых прядей выбилось из низкой причёски, глаза сверкали решимостью, а голос, с которым говорила женщина далее, приобрёл неслыханные ранее стальные ноты. — Леонард снова впал в истерику, и всему виной миссис Эльтон. Она не только Лена пугает, но и остальных ребят. Вы ведь сами слышали! Сколько ещё нужно пролитых детских слёз, чтобы эту старуху наконец отправили на заслуженный отдых? Словно осознав грубость своих слов, София испуганно прикрыла рот ладонями. Сейчас она казалась ещё прекраснее, чем тогда за воротами. Без причудливого пальто была видна её тонкая талия и пышные бёдра, которые не могла скрыть даже расклешённая болотная юбка. Александр ощутил себя глупцом. Если раньше он не понимал, чем именно пленила его эта женщина, то сейчас он спрашивал себя: как в неё можно не влюбиться? Точно заново собранная по осколкам ваза, София предстала перед ним в совсем ином свете. Злость придавала ей страсти, которой так не хватало до этого. Вкупе с хорошенькой фигурой и очаровательным голосом, казавшееся простым личико теперь было не просто миленьким, но даже приобрело свою особенную красоту. — Я понимаю твои волнения, София, — спокойно обратилась к ней Марта, положив ладонь на её плечо, как за минуту до этого на плечо Александра. — Миссис Эльтон на славу потрудилась в этих стенах, но… эксцентричность её поведения в последнее время не оставляет нам иного выбора, как расстаться с ней и пригласить на её место нового преподавателя, — сестра Марта, развернувшись наполовину, указала раскрытой ладонью на неестественно выпрямившего плечи мужчину и с особой лаской прибавила: — которым станет мистер Олдридж. Если бы Александр верил в Бога, то следующее явление показалось бы ему божьим промыслом. Небо, всё утро затянутое тяжёлыми тучами, вдруг пронзил яркий луч. Свет упал прямо на лицо Софии, озарив его подобно ангельскому сиянию. В тот самый миг Александру и показалось: вот оно! Добро, которое он так отчаянно искал. София, будто читая его мысли, смотрела на него величественно и спокойно, как и подобает божественному созданию. Что бы ни волновало её в тот момент, какие бы сомнения ни терзали её дум, сказала София лишь то, что полагалось говорить в таких случаях: — Добро пожаловать в «Святую розу», мистер Олдридж. Вызвавшись провожать, сестра Марта превратила обратную дорогу Александра до поселения в настоящую экскурсию. Она без устали рассказывала ему историю приюта, а он лишь лениво кивал. — Приют основали ещё при королеве Виктории, — начала сестра ровным, спокойным голосом, поправляя манжету. — Я здесь всего второй год, так что многое знаю только со слов старших сестёр и некоторых воспитанников. Она на мгновение замолкла, собираясь с мыслями. — После войны сирот, конечно же, стало заметно больше, но даже тогда число детей редко превышало сотню. Принимали всех — мальчиков и девочек, разного возраста, из разных семей и разного вероисповедания. Так было заведено с самого начала. В первые десятилетия приют строго следовал традициям высокого англиканства. Мне рассказывали, что почти каждый воспитанник тех лет не просто знал о существовании Книги общих молитв, но мог процитировать оттуда значительные отрывки. К вере здесь всегда относились серьёзно. Она на секунду обернулась, чтобы убедиться, что Александр её слушает, и снова отвернулась к тропе. Из-за ветра её тонкие светлые пряди прилипали ко лбу. — После Первой мировой войны местную англиканскую церковь упразднили и переделали в католическую. Время было неспокойное, и такое случалось повсеместно. Приют остался приютом. Святой Розе пришлось принять перемены, потому что главным всегда было другое: вера в Бога и забота о детях, которые остались без родителей. Остальное — дело второстепенное. Также Марта рассказала о недавнем случае. Оказалось, что никто, кроме воспитательниц, в стенах заведения не жил, и даже учителя-женщины, поварихи и уборщицы подвергались этому строгому правилу. Однако пришлось внести одно единственное исключение. В сентябре, в день омовения рук и святой мессы, в приют ворвался пьяный, как потом выяснилось во время расследования, сбежавший из тюрьмы мужчина. Он без труда зашёл через незакрытые ворота, разбил два окна на первом этаже и залез внутрь через одно из них. Находясь в доверительных отношениях со всеми жителями, где каждый знал друг друга с детства, никто и не предполагал, что такое могло случиться. Одному только Богу было известно о гнусных планах погромщика, но вовремя среагировавшие воспитательницы остановили мужчину, оглушив и связав его простынями. С тех пор у Святой розы появилась небольшая пристройка, в которой попеременно ночевали два сторожа, а ворота открывались лишь днём по будням или в приёмное время по выходным. Деревня, в которую привела сестра Александра, была небольшой и в лучшем случае насчитывала сотню домов и три улицы. Но история её возникновения, рассказанная Мартой, показалась Олдриджу достаточно любопытной. Ещё в двенадцатом веке тамплиеры построили на непригодной для жизни прибрежной земле церковь из известняка и дикого камня — материала, которого здесь было в избытке, в отличие от плодородной почвы. Спустя столетия, когда от некогда могущественного ордена бедных рыцарей осталось лишь название, вокруг церкви выросло поселение. Со временем здесь появились не только прихожане и постоянные жители, но и сформировались органы самоуправления, а само поселение получило название Лаймстон. «Зачем тамплиерам понадобилось строить тут что-либо?» — задавался вопросом Александр, слушая рассказ монахини. Та самая церковь, известная под именем церкви Святого Петра и расположенная неподалёку от приюта, отличалась своей незамысловатостью. Здание с простыми прямоугольными окнами слева венчала остроконечная башня, возвышавшаяся на несколько этажей. Плоская крыша, обрамлённая каменными выступами, переходила справа в двускатную. Перед церковью простиралась территория, покрытая каменными надгробиями, среди которых рос ярко-зелёный тис. Каждое утро, когда первые лучи солнца пробивались сквозь витражные окна церкви Святого Петра, её массивные двери открывались, и из них выходили монахи, одетые в тёмные рясы. Они собирались на молитву в просторном дворе, окружённом старинными надгробиями. Среди них выделялся один особенно старый и величественный памятник, украшенный искусной резьбой и покрытый мхом. По словам сестры Марты, это была могила основателя Лаймстона. Не склонный к любого типа болтовне, Олдридж утратил интерес к своей спутнице, едва она заговорила о приходе, и теперь его взгляд был прикован к окружающим постройкам. В основном это были жилые дома с крышами, крытыми соломой, которые теснили узкие каменистые улочки настолько, что ни одна машина не смогла бы проехать по ним. Впрочем, в этом и не было необходимости. Вскоре сестра Марта привела Александра в скромный двухэтажный дом, рассчитанный на несколько жильцов и расположенный по соседству с местным пабом. При виде его глаза Олдриджа привычно заблестели в предвкушении славного вечера. У дома, словно в ожидании гостей, стояла немолодая женщина, укутанная в платок. В том, что их уже ждали, не было ничего удивительного. В девять утра на станции Лаймстон остановился поезд, из которого вышел мужчина и спросил у путейца дорогу до местного приюта. К десяти утра о прибытии «городского» знала уже вся деревня — включая миссис Мёрфи, которая сдавала последнюю свободную комнату в Тихом переулке. Комната, надо сказать, оказалась вполне приличной: с большим окном, зашторенным лёгким тюлем, двуспальной кроватью, письменным столом и вместительным гардеробом. Олдридж, привыкший к роскоши, остался доволен. А учитывая, что миссис Мёрфи запросила совсем немного, сделка состоялась незамедлительно. — Здесь живёт Пол, наш охранник, — сообщила сестра Марта перед тем, как уйти. — Располагайтесь, мистер Олдридж. Жду вас завтра в десять часов утра и… Монахиня сделала многозначительную паузу и, подойдя вплотную к Александру, не как полагается глубоко верующей женщине, кокетливо положила ладонь на его грудь. Олдридж напрягся, осязая кожей, каждой её клеточкой, ту же липкую атмосферу, что была в приюте. — На этот раз попрошу без опозданий. Остаток дня пролетел незаметно. К закату Александр разложил свой нехитрый багаж по полкам, ещё раз обошёл весь дом и, так и не найдя в нём соседа, решил лечь спать. Ветер за окном наконец-то затих, и заморосил дождь. В тревожной полудрёме перед закрытыми глазами ворочающегося Олдриджа пролетали образы сегодняшнего дня: унылого утра, старенького приюта и мальчишек, разглядывающих куст, а в ушах всё так же звучал чарующий голос Софии. Ближе к полночи комнату осветила белая вспышка, и через миг покой Тихого переулка нарушил утробный вопль грома. Александр подскочил на кровати. Лоб его покрывал холодный пот, а тело пробрал озноб. Перед взором всё ещё стоял сон, где выглядевшая безумной София, с терновым венком на голове, произносила слова венчальной клятвы, а за её спиной с алтаря, разбиваясь о красные лепестки роз, мерно капала кровь. Испуганно оглядев незнакомую спальню, Александр едва не упал на пол, запутавшись в простынях. Он так и продолжал потерянно метаться по кровати, преследуемый отголосками кошмара, пока не понял, где находится. — Нет, так больше не может продолжаться… — сказал он вслух, проводя ладонями по лицу. Всего за день этой женщине удалось пробраться буквально под кожу, не оставляя мыслей даже ночью. Единственным знакомым Олдриджу способом избавления от навязчивых наваждений, коих за всю его жизнь было более чем достаточно, стал поход в паб по соседству. Пусть по приезде в Лаймстон Александр пообещал себе навсегда отказаться от туманящего сознание алкоголя — то было первым шагом к нахождению в себе добра — но теперь, сидя за барной стойкой и поднося ко рту кружку пива, он с лёгким сердцем обновил клятву, отсрочив её выполнение до завтрашнего утра. Вопреки ожиданиям, мысли о Софии только усилились. Они роились в голове, словно мотыльки, слетающиеся на свет. С каждым мгновением их становилось всё больше, они уплотнялись — и вскоре удержать их в пределах возбуждённого сознания стало невозможно. О них хотелось кричать. Ни один из присутствующих в пабе мужчин не решался заговорить с «городским» — так Александра прозвали из-за высокопарного акцента. Между тем Олдридж, обычно не нуждающийся в компании, страстно её возжелал после четвёртой выпитой кружки. Первой его жертвой стал усатый мужчина за баром, оказавшийся хозяином заведения. Беседа их, ожидаемо, длилась недолго, ибо после очередного риторического вопроса от будущего учителя хозяин вмиг ретировался в подсобку. Это не помешало Александру найти нового собеседника в лице мужчины в дорогом сером костюме, сидящем слева от него. — Вы когда-нибудь любили? — развязно спросил незнакомца Олдридж, подперев рукой подбородок. Мужчина долгое время продолжал смотреть перед собой и, словно очнувшись, недоумённо покосился на Александра. — Вы это мне? — уточнил он удивлённо. В звучном голосе слышалась насмешка. Даже в пьяном полубреду Олдридж подметил, что внешность этого человека сочетала в себе такую удивительную красоту и столь глубокое мышление, которым наделены лишь старцы, в то время как его обладателю на вид было не больше тридцати лет. Глаза, чьи зрачки сливались с радужкой, превращая их в два куска полированного обсидиана, были задумчивы и одновременно так мрачно веселы, что в их отражении любой мог превратиться в посмешище. Именно таковым почувствовал себя кивнувший на вопрос незнакомца Александр. — Всякий человек наделён любовью, но не каждый готов найти её в себе. И тем более сберечь, — рассудил мужчина, вернув взгляд на что-то перед собой. Видимо, на этом беседа должна была закончиться. — Мне кажется, я влюбился в неё с первого взгляда. Она так хороша, что ни за что не захочет быть с таким, как я, — не поняв намёк, не унимался Олдридж. Из-за хмеля тон его голоса стал до омерзения гортанным. — Она добрая, сострадательная, красивая, а я… Пьянствующее ничтожество, в котором ничего нет. Незнакомец вновь без интереса посмотрел на Александра, нахмурился, будто что-то обдумывая, а затем, приветливо улыбнувшись, протянул ладонь и представился: — Томас Хоггарт. Уже не ожидавший дружелюбности от мужчины, Олдридж спохватившись горячо пожал протянутую ладонь, будто то было для него превеликой честью, и на радостях также огласил своё имя. — И как же вы, мистер Олдридж, планируете завоевать сердце несчастной? — выделив последнее слово, после спросил Томас с нескрываемой издёвкой, и тёмные глаза его блеснули в тусклом свете ламп. — Понимаете, мистер Хоггарт, я хочу стать лучше, — как только Александр произнёс слово «лучше», собеседник чуть ли не прыснул от смеха, а засим, извинившись, продолжил слушать. Олдридж положительно не понимал причин его веселья и, несмотря на это непонимание, продолжил: — Я знаю, что Добро где-то существует, и я найду его. Может, оно кроется в вере, может, в испытаниях или ограничениях, но… где точно оно есть, так это в сердце Софии. Благодаря ей и её любви ко мне оно никогда не ускользнёт от меня. — Прекраснейшая цель, мистер Олдридж, прекраснейшая! Но как она касается вашей влюблённости в… Софию? Я всё правильно понимаю? Пока мне думается, что вы вовсе не влюблены в неё, а хотите использовать как инструмент. Как лопату, благодаря которой можно вспахать землю весной, после чего ей же выкопать урожай осенью. Александр задумался. Ему хотелось хоть как-то оправдаться перед новым знакомым, но слов оправдания отчего-то не находилось. — Не переживайте, мистер Олдридж, такое случается, когда думаешь только о себе, — либо успокаивая, либо подначивая, участливо произнёс Томас, кривя рот в ухмылке. — Да, я эгоист. И что в этом такого? — задетое словами собеседника самолюбие обличило в голосе Александра нервную раздражительность. — Вы вправе быть таким, каким захотите, — ответил он быстро, — и это плюс, что вы, Олдридж, находите в себе столь жирный недостаток. Но, насколько я понимаю, вы желаете познать в себе истинную добродетель, а потому, как вам известно, вы не можете являться ни эгоистом, ни уподобляться ему. То, что вы говорите о влюблённости в ту несчастную женщину, не придаёт вам ни благородства, ни праведности. Хотите услышать моего совета? Отвергните себя, и будет вам Добро. — Томас достал из кармана маленькие круглые часы и, даже не посмотрев на циферблат, произнёс: — Время позднее, и потому до свидания, мистер Олдридж. На этом Томас Хоггарт поднялся с места, надел на тёмную голову шляпу и, кивнув Александру на прощание, ушёл. Олдридж, кинув деньги на столешницу, сразу же вылетел за ним на улицу. Крупные капли дождя собирались в лужи на каменной плитке, в единственном окне в доме напротив горел свет, а в пабе за спиной всё ещё слышались мужские голоса. Александр чуть ли не бегом помчался за угол улицы, куда мог скрыться новый знакомый, но ни за углом, ни за соседним поворотом никого не обнаружил.