Благодеяние

Утро после дождя выдалось особенно холодным. Пол сдал смену напарнику и спускался с холма, где возвышался приют. Укутавшись в лёгкую куртку, он обхватил себя руками и растирал замёрзшими ладонями плечи, пытаясь согреться. Дорога в Тихий переулок обычно вела его мимо станции — к девяти утра как раз приходил поезд из Линкольна, а у путейца Марка всегда водились свежие сплетни. Этим утром Пол нарушил привычку. Будь погода чуть поприветливее, Пол пришёл бы к путям, вдохнул запах угольного дыма и всё же узнал о приезжем городском. Но погода была другой, и Пол оказался дома. На полу в общей гостиной мирно спал незнакомец, а со второго этажа уже спускалась миссис Мёрфи. Теребя морщинистыми пальцами края платка, она взволнованно зашептала Полу о новом жильце и попросила поскорее его разбудить. Сама она боялась это сделать, уж больно пугали габариты мужчины. Взамен Пол попросил миссис Мёрфи набрать тазик горячей воды, и хозяйка, наконец-то заметив, как сильно того пробрал озноб, без возражений скрылась в тени коридора. —Эй, мистер, проснитесь, — легко похлопав спящего по плечу, тихо заговорил Пол. Мужчина буркнул резкое «отвали», отмахнувшись от Пола, словно от надоедливой мухи, и едва приоткрыл заплывший глаз. Затем снова его закрыл и через мгновение распахнул оба глаза, вытаращившись на будящего. — Вам не стоит спать на полу. Лучше поднимитесь к себе, — радушно посоветовал Пол, только внутренний голос подсказывал ему, что не стоит быть столь обходительным с новым жильцом. Несмотря на это Пол запретил себе делать ранние выводы и помог мужчине подняться. Выглядел он прескверно: волосы растрепались, лицо опухло, на скуле виднелась запекшаяся кровь. — Спасибо, — холодно поблагодарил он и нахмурился, но поспешил криво улыбнуться, точно исправляясь. — Прошу прощения за мою грубость — издержки войны. Понимаете, пришлось видеть столько смертей, — тут он горько усмехнулся, — что волей не волей очерствеешь. Пол понимал. Он понимал этого мужчину как никто другой в Лаймстоне. Ни один камень на этой костлявой земле не был омыт кровью, ни одна песчинка не впитала в себя безутешность скорби, и ни один житель не столкнулся с горем потери. Но чего точно Пол не мог понять, так это о каких таких издержках войны шла речь. Он был уверен, что ни одна увиденная смерть не сделает человека грубым, если тот изначально не является таковым. — Меня зовут Александр Олдридж, — по-ребячески улыбаясь, представился мужчина. Быстрая смена настроения соседа поражала. Пол озадаченно произнёс: — Пол Голдман. Приятно познакомиться с вами, мистер Олдридж. — Мы можем обойтись без формальностей? Я был бы не против, если бы ты обращался ко мне по имени. — Как я могу, мистер Олдридж? Боюсь, моё воспитание не позволит обращаться к вам так панибратски. — Я настолько плохо выгляжу? — рассмеялся Александр, посчитав, что слова Пола указывали на его возраст. — Впрочем, наверное, ты прав. Сколько тебе лет? — Мне двадцать восемь, сэр. Простите меня за прямоту, но за эти годы у меня было много приятелей-сослуживцев старше вас, но это не значит, что после войны я могу позволять себе такую небрежность. Настала тяжелая пауза. Александр снял с себя куртку и аккуратно повесил её на спинку столового стула. Из дальней части коридора, где была ванная комната, послышался скрежет металла о металл, и вскоре в гостиную вернулась миссис Мёрфи. — Наконец-то вы проснулись! — воскликнула она, вскинув руками. — Вы заставили серьёзно поволноваться старую женщину, молодой человек. Впредь спите, пожалуйста, в своей кровати, а не на полу. Так ещё и в мокрой куртке! — Примите мои извинения, миссис Мёрфи. — Что мне ваши извинения, мистер Олдридж? Знайте, как хозяйка этого дома, я более не потерплю такого рода поведение. А сейчас идите и немедленно умойтесь, — женщина прошла на кухню и, обернувшись, прибавила с мягкой улыбкой: — Пол, возьмите себе тазик и спускайтесь через полчаса обратно — накормлю вас завтраком, — тут она вернула строгий тон, взглянув на Александра. — Вы тоже можете присоединиться. Пройдясь вместе с мистером Олдриджем до ванной, Пол забрал приготовленный таз, поднялся к себе и сел на кровать. Штанины гармошкой поползли вверх, кожаная куртка уже лежала на стёганом покрывале, а ботинки, снятые вместе с носками, были аккуратно поставлены возле ножек кровати. Одна за другой ступни погрузились в тёплую воду, и Пол, ссутулившись, довольно выдохнул. Мысли о новом соседе на время затихли, спрятавшись на задворках сознания. Щеку пригрел солнечный луч, пробившийся сквозь зашторенное окно, пока, умиротворенно прикрыв веки, Пол двигал замёрзшими пальцами в воде и наслаждался её теплом. В комнате было по-привычному тихо, лишь лёгкий шум воды и едва слышное пение миссис Мёрфи внизу на кухне нарушали это спокойствие. Вскоре вода в тазе остыла, да и Пол уже давно не грел в ней ноги. Он стоял у стены, перед висевшим возле двери отрывным календарём, и почти не моргая смотрел на жирную цифру «5». История Пола Голдмана берёт своё начало далеко за пределами Лаймстона. Так же, как и Александр, он прибыл в эти края не без серьёзной на то причины. Рос он без отца, а мать едва ли могла закрыть брешь в потребности ребёнка быть как все. В десять лет Пол начал помогать на ферме у мистера Джо, местного молочного магната. Там он впервые встретился с Лиззи, милой, прекрасной Лиззи… Дочка местного молочного магната не имела привлекательной внешности. Бледное лицо её и плечи покрывали веснушки, а тело, вопреки семейной породе, отличалось болезненной, несуразной худобой. Лиззи было уже двенадцать, и пусть она не ходила в местную школу, знала она куда больше Пола. Она с лёгкостью запоминала текст любой книги, что попадала ей в руки, и с восторгом цитировала понравившиеся строки. Эта способность к запоминаю всего и вся придавала ей ещё и чудаковатости. Пол никогда не замечал в ней странностей. Каждую встречу Лиззи горячо пересказывала ему только что прочитанные истории, а тот придумывал к ним продолжения. Спустя десятки прочитанных книг детская забава переросла в нечто большее: Пол начал перекладывать истории в стихи. Возможно, он слишком быстро привязался к Лиззи. Порой, ради забавы называя её сестрой, он подолгу недоумевал непонятному возмущению девочки. Её голубые глаза искрились неописуемым восторгом при каждом взгляде на него: когда они мило беседовали на поляне, когда он работал на ферме, когда носил коровам сено и даже, когда вычищал хлев. Лиззи уже давно знала, что между мальчиком и девочкой бывает не только дружба. Пол об этом даже не догадывался. Ему хватало просто быть рядом с ней. В четырнадцать, после окончания школы, миссис Голдман пристроила сына на ту же фабрику, где работала сама, а через месяц Лиззи без предупреждений исчезла. Оказалось, что она уехала на обучение в Лондон, и больше они с Полом не виделись. Прошло ещё четыре года. Жизнь Пола, продолжающего работать на фабрике, наконец-то стала такой же, как у всех: размеренной и однообразной. Он продолжал писал стихи, но уже без былого запала. Строки его потеряли всякий оптимизм и стали беспросветно пустыми, из-за чего им всё чаще стали овладевать мрачные мысли. Через некоторое время все вечера и выходные он начал проводить дома, утопая в размышлениях и более ничего не сочиняя. Может, именно чрезмерные раздумья привели его тогда на обрыв… Пение миссис Мёрфи на кухне стихло, и только скрип старых половиц напоминал о её присутствии. Голдман сел на мокрый от стекающей с босых ног воды пол и безвольно смотрел на календарь. Он не мог сказать точно, что конкретно вынудило его поддаться уговорам и выйти на городскую площадь — скука или свойственное любому молодому человеку бунтарство. Но в чём он убеждался каждый год — Ночь костров навсегда изменила его жизнь. Через несколько лет после отъезда Лиззи у Пола наконец-то появились друзья. В школьные годы главные хулиганы класса Ник и Чарли, мягко говоря, задирали его. Однако судьба — самое непредсказуемое, что может испытать на себе человек. Парни появились в жизни Пола, когда никто не смог бы ему помочь. Дружили ли они с ним из жалости или из искреннего желания быть рядом — не имело значения. Важным оставалось то, что Пол больше не чувствовал себя одиноким и не поддавался малодушному желанию покинуть этот бренный мир раньше срока. — Ты прямо как моя сестрица, — натянуто улыбнувшись, заговорил Чарли, когда Пол вышел из дома. Голос друга соответствовал внешнему виду — был грузным и мощным. — Та тоже не могла выбрать в чём пойти на свадьбу подружки. Всё бегала по дому, красовалась то в платье, то в юбке, то в туфлях, то вообще без них. — Только твоя сестрица этим занималась, насколько помню, неделю? — посмеялся Ник и, пригладив тонкие светлые волосы, натянул на голову полосатую кепку. Пол был так встревожен предстоящим выходом, что сердце его билось необычайно скоро, будто грозясь выпрыгнуть из груди. Мысли сбились в одну кучу, и только едва уловимое чувство предвосхищения чего-то невероятно значимого держало его на ногах. В воздухе витала вечерняя прохлада, и лёгкий ветерок уносил за собой опавшие листья. По-ночному тёмное вечернее небо заволокло серой пеленой облаков, а уличные фонари освещали дорогу мягким, жёлтым светом. — Как думаешь, Маргарет приведёт сегодня ту рыжую подружку? — весело спросил Ник у Чарли, пиная, словно футбольный мяч, встреченный по пути камушек. Пол заинтересованно глянул на блондина — ни о какой рыжей подружке ему не рассказывали. — Откуда мне знать? — буркнул здоровяк в ответ. — Наверное, из-за того что она твоя сестра? — Ник, театрально закатив глаза, дал пас камнем Голдману и мечтательно продолжил, подкрепляя каждую фразу недвусмысленными жестами: — Будь у меня такая сестрица, я только и делал бы, что сплетничал с ней. Она пекла бы мне пироги, а когда рассказывала грязные секретики своих подружек, я расчёсывал бы её шикарные волосы… А потом… — Оставь фантазии при себе, Ник. Ты вообще-то о моей сестре говоришь, — сурово предупредил Чарли, и лицо его омрачилось. — Маргарет слишком наивна и совсем меня не слушается. Каждый день она болтает одно и то же… — тут здоровяк заговорил писклявым фальцетом, подражая голосу старшей сестры. — Ой, как же здорово сегодня Элизабет заплела волосы! Ой, какое красивое платье сегодня было на ней! Какая же она красивая и умная! Чарли остановился по середине дороги, глубоко, недовольно дыша. Пропинав камушек ещё пару метров, Ник и Пол, заметив, что здоровяк замер на месте, остановились и обратили на того недоуменные взоры. — Знаете что? — прервав молчание, спросил Чарли и в два шага настиг друзей. — Ерунда это всё! На прошлой неделе эта особа заявилась к нам домой, и пока Мегги собиралась на прогулку, та глаз с меня не сводила. Сверкала ими, будто что-то пытаясь внушить и как бы намекая: возьми меня, возьми меня! Ведьма. Не иначе! Услышав знакомое имя, Пол вспомнил о Лиззи. С каждым словом Чарли про некую Элизабет, его грудь сковывало капканом обиды и злости. «Да как он может такое говорить?!» — окончательно возмутился Голдман на последнее заявление друга. Пол не мог знать наверняка, говорил ли здоровяк Чарли о той самой Лиззи или нет. Наверняка в их городе жили сотни женщин с таким именем и десятки именно рыжих. Но внутренний голос отчего-то вопил, что та девушка, о которой шла речь, непременно являлась той самой Лиззи. — По-моему, ты всё это надумал, — возражая, протянул Ник. — Она — ангел, но никак не ведьма. Голдман активно закивал. — А ты — слепец, раз не видишь очевидного, — подытожил Чарли ворчливым тоном. — Либо некоторые из нас слишком испорченные и не признают в себе этого, — парировал Ник с насмешкой. — Повтори мне это, когда она высосет из тебя душу. — Тогда ей придётся постараться, — перекатывая брови волной, Ник сально усмехнулся, — ведь высасывать она будет не только душу… — Ты омерзителен, — подчеркнул Чарли сурово. — Зато я не девственник, в отличие от вас, — Ник пнул камень, и тот, ударившись о стену какого-то обветшалого каменного дома, улетел за угол. Неожиданно для всех заговорил Пол, и заговорил он с не меньшим возмущением, с коим говорил до этого здоровяк Чарли: — Это не повод для гордости. — Правда? — воскликнул Ник, смотря на Голдмана с насмешкой. — А я вот думаю, что все девственники говорят одно и то же: это не повод для гордости, это не так важно… Пол поджал губы и осуждающе покачал головой. Ругаться с единственными друзьями ему не хотелось, но и терпеть гнусные оскорбления в сторону ни в чём неповинной девушки он не желал. Гнев, как вспышка, охватил его душу и затих так же быстро. — Ты неправ, Ник, — всё, что сказал Пол. Чем ближе компания подходила к центру, тем больше на улицах становилось людей, и тем больше звуков, доносившихся со всех сторон, наполняло морозный воздух. Где-то слева скрипка пела бодрую жигу, справа зазывали купить запечённые карамельные яблоки. Аромат горячего глинтвейна, витавший в воздухе, окутывал сознание, возвращая в детство всех присутствующих. В этом году Ночь Гая Фокса была особенно многолюдной. Нырнув в праздник, компания друзей тут же оказалась возле прилавка с душистым глинтвейном и снова заговорила о некой Элизабет. — Мегги рассказывала, что она местная, — сказал Чарли, хмурясь. — Почему мы раньше с ней не виделись? — задал резонный вопрос Ник. Чарли пожал плечами, и Ник, оглядев толпу, собравшуюся возле сложенного кострища, скупо поджал губы. Шли минуты напряжённого молчания. Люди вокруг суетились, кричали песни и плясали. Выпитый напиток согрел нутро и, наконец, растопив сердца и расслабив тела, вернул былую гармонию между Ником и Чарли. Первый как прежде отпускал пошлые шутки, более не вспоминая ни о Маргарет, ни о неведомой Элизабет. Второй, хмельно улыбаясь на некоторые остроты друга, принялся пританцовывать на месте. Через четверть часа объявили, что скоро будут разжигать огонь. Захмелевший Ник вдруг куда-то улизнул, а Пол и Чарли остались в пустой беседе ни о чём. — Эй, Харли! — кто-то прокричал в толпе. Это была сестра Чарли, Маргарет. Улыбаясь, Пол оглянулся на звук и оцепенел. Руки и ноги его неожиданно ослабели и, словно больше не принадлежа телу, перестали чувствоваться. Перед немигающим взором родилась едва узнаваемая девушка, идущая рядом с Маргарет. Будь Пол с собой хоть немного честнее, он сказал бы, что эта девушка и вовсе им не узнавалась. То детское имя, с которым он привык обращаться к подруге детства, ей больше не походило. Элизабет — вот то нужное, терпкое на вкус слово, что могло ввести в сладостную истому любого мужчину. Рядом с Маргарет, имеющей по природе небольшой рост и округлые формы, Элизабет смотрелась ещё выше и тоньше. Бледное личико больше не покрывала россыпь веснушек, либо те скрылись под слоем пудры. Глаза, всё те же два запечатанных в радужку кусочка неба, сверкали прежним интересом, хотя в них появилось что-то новое, неясное, почти дьявольское. Полу мерещилось, что каждый шаг Лиззи, которые он наверняка не мог слышать, отмерялся дробью какого-то барабана, отбивающего один и тот же ритм. Ритм его пульса. «Что делать? Обнять? Пожать руку? Как же я рад!» — суетился Пол. Но когда Лиззи подошла к нему и посмотрела так безразлично, как смотрят прохожие на блаженного, всякая опора перестала существовать для него. Голдман качнулся, подобно сухому листку, поддавшемуся дуновению ветра, и тут же отвёл взгляд от равнодушных глаз. Едва ли это помогло вернуть обладание собственным телом. — Какое счастье, что вы пришли! — радостно воскликнул Ник, появившийся за спинами друзей. — Этот праздник был обречён на провал до вашего появления. Пола передёрнуло. Лицо горело, а тело застыло в ледяном оцепенении. — И вам добрый вечер, — заговорила Элизабет. Уголки её губ дрогнули в улыбке. — Вы идёте смотреть на костёр? — весело спросила Маргарет, на что получила осуждающий взгляд брата. — Конечно идём! — Ник влез между Чарли и Полом и, положив обе руки на плечи друзей, добавил: — Это, кстати, Пол Голдман. Онемение спало с Пола и он наконец посмотрел перед собой. Надежда, что Лиззи просто не узнала его, затрепетала в груди и сразу же умерла, разбившись о холод голубого взора. Однако у Маргарет кругленькие щёчки налились румянцем, а глаза заблистали узнаванием. Точно издалека Голдман услышал, как она застенчиво произнесла: «Привет, Пол», на которое он ничего не ответил. И снова волна гнева захлестнула его. Он уже не замечал, как ушёл и оказался у кострища. Не замечал пламени, обдавшего жаром, не замечал, как люди вокруг вновь радостно завопили, запели и заплясали. Одна только мысль занимала собой всё внимание: почему Лиззи притворяется, будто они незнакомы? Полу было больно и нестерпимо грустно. Он даже подумал, что зря тратил силы на недовольство словами друзей. Это девушка… Нет, эта незнакомка и правда больше не походила ту, что он когда-то знал и нежно любил. Дым от горящей древесины и жжёных тряпок окутал всю площадь. Прийдя в себя, Пол прошёлся вдоль костра и остановился там, где было менее людно. Опустошённый он наблюдал, как языки пламени изгибались в гипнотическом танце, бесконечно сливаясь и разъединяясь. Под аккомпанемент потрескивающего костра запела какая-то женщина, и песня её была подобно ветру, разносящемуся по пустынному полю: Три ворона сели на ветку дерева, пей, пей, подливай, всё до дна выпивай… — Не слишком ли грустная песня для такого праздника? — с усмешкой спросила Элизабет, подойдя к Полу. Он заметил её сразу и гордо молчал. Без интереса, по крайней мере так ему хотелось выглядеть, он покосился на Лиззи и продолжил смотреть на огонь. — Приходи сразу после салютов на наше место, — не спросила, а утвердила Элизабет, словно зная наперёд, что Пол точно прийдёт туда. После этого он снова остался один. Пол моргнул. Вода в тазу давно остыла. За окном все так же светило солнце. Он пошевелил затекшими пальцами и снова уставился на календарь. В двенадцать небо озарили сотни вспышек. От взрывов запускаемых снарядов закладывало уши, из-за чего он сбежал сразу, как только раздался первый залп. Следуя знакомой дорожке он вышел к дому мистера Джо и, обогнув большой, похожий на амбар дом, побрёл в лес. Сырые жухлые листья прилипали к подошве ботинок. Голые ветви деревьев покачивались под порывами ветра. Пол шёл по памяти, и единственным источником света для него стала луна, едва видимая из-за макушек деревьев. Поляна была всё той же. Всю равнину покрывала высохшая трава. Поваленное бревно, на котором они с Лиззи любили сидеть, покрылось мхом и местами облысело из-за отвалившейся кроны. Пол ни разу не приходил сюда после отъезда Элизабет. Он мечтал, что однажды, когда она вернётся, они придут сюда вместе, и всё снова встанет на свои места. Это место было Раем, а Лиззи — пропуском в него. Время тянулось непозволительно долго. Нагретая за день земля начала отдавать накопленное тепло, из-за чего холод становился всё крепче. «Не дурак ли я, что жду её? Наверняка она просто посмеялась надо мной…» — думал он, пружинисто расхаживая по поляне. Вдруг из-за деревьев послышался хруст ветки, и, обернувшись, Голдман заметил приближающуюся фигуру. Стоило этой фигуре выйти на освещённую лунным светом поляну, как она превратилась в Элизабет. — Мальчики искали тебя, — сказала она, озорно улыбаясь, — но я сказала им, что видела тебя и… что ты ушёл домой. — Спасибо, — сухо поблагодарил Пол. — Сядем? Я так устала. Лиззи прошла к бревну и уже хотела сесть на него, как Пол, быстро стянув с себя куртку, застелил ей мокрую крону. Милая улыбка осветила лицо девушки, и, увидев её, Пол окончательно размяк. Он сел рядом с Лиззи и позволил ей делась с ним всё, что ей захочется. — Ты всё ещё пишешь стихи? — задумчиво спросила она. — Нет, — ответил Пол и посмотрел на неё. Луна превратила её в богиню. — Почему? — Не пишется… — А ради меня напишешь? Пол давно не ощущал себя таким счастливым. Ночь костров уже давно закончилась, а их общение с Лиззи лишь набирало обороты. Каждая встреча была запланирована и всегда проходила в безлюдных местах. Лиззи слёзно просила никому не рассказывать об их встречах, Пол хоть и хотел огласить всему миру о своём счастье, был слепо согласен с каждым её словом. В середине декабря начались первые странности. Лиззи исчезла. Конечно же, не в прямом смысле этого слова. Она пропала из жизни Пола, и стала всё чаще появляться там, где ему приходилось притворяться простым знакомым. Он замечал жадные взгляды Ника и других мужчин, смотрящих на его Лиззи. Тогда Пол понял, что ревновал её не как подругу, а как ту девушку, в которую он был влюблён. Больше ему не хотелось быть просто другом. Сильное чувство рождало вдохновение. Совсем скоро Пол написал короткое стихотворение с признанием в любви и тайно передал его Элизабет в один из вечеров. Он прождал два дня! На третий Маргарет, работающая почтальонкой, принесла ему конверт с письмом. Пол пришёл в назначенный час. «Неужели я совсем не обладаю чувством собственного достоинства?» — спрашивал он себя, но сердце отвечало: в любви нет места гордости. Лиззи встретила его грустной. Родители и брат уехали до утра, и она осталась одна, но о причине своей печали не говорила. Не сказала она и о его письме. Пол не решался спрашивать, боясь нарушить хрупкую тишину, что установилась между ними. Они сидели рядом, почти не говоря. Пол просто был с ней, не давил расспросами — как и подобает хорошему другу. А потом всё изменилось. Он не понял, как это случилось. В какой-то миг Лиззи уже сидела у него на коленях, обвив шею руками, и целовала — жадно, горячо, словно ждала этого всю жизнь. Она говорила, что любила его с первой встречи, пока стягивала с его плеч тёплую кофту. Она клялась, что годы без него были мукой, а её руки уже знающе расстёгивали на нём ремень. Голос Лиззи очаровывал, глаза гипнотизировали — Пол без остатка отдался в их власть. — У тебя такие миленькие кудряшки, — сказала она, перебирая пальцами вьющиеся пряди. — Ты похож на беззащитного барашка. — Тогда ты похожа на хитрую лисицу, — застенчиво ответил он. Ночь пролетела незаметно, и ранним утром Пол ушёл к себе. Лиззи любила его! Более не было смысла строить догадки, ревновать и злиться. Под лозунгом счастья прошла зима и почти вся весна. Пол чувствовал себя окрылённым. Он стремился к солнцу, взлетая на крыльях любви всё выше и выше, но, как Икар, разбился о суровую реальность. Одним майским вечером в дом Голдманов заявились Чарли и Ник. Первый был в ярости, на втором не было лица. Здоровяк рассказал, как Ник тайно встречался с рыжей ведьмой. На этих словах лицо Пола стало таким же бледным, как у друга. Оказалось, что Лиззи уже как год была помолвлена с каким-то богачом из Лондона, который приехал за ней сегодня. Когда Ник всё же нашёл в себе силы заговорить, он рассказал Полу о том, как хитрая плутовка обманула его. Сердце Пола было разбито. В сентябре этого же года на весь мир прогремела война. Миссис Голдман пролила немало слёз, уговаривая сына остаться дома. Для неё решение Пола уйти на фронт было сравни самоубийству, отчего она в первый и последний раз припомнила ему тот случай на обрыве. Душа Пола разрывалась на части. Одна не хотела оставлять мать в одиночестве, другая — не видела смысла в безопасном, но никчёмном существовании. Ему думалось, что отдав долг Родине, он наконец обретёт смысл жизни. Миссис Мёрфи позвала завтракать. Пол вышел из комнаты одновременно с Александром, и уже вместе они спустились на первый этаж. Воспоминания о Лиззи теперь не приносили столько боли, как пару лет назад. Сколько бы не был тягостен этот союз, он принёс в мир настоящее чудо. Чудо, за которое Пол готов бороться до конца своих дней. — Как вам Лаймстон, мистер Олдридж? — спросила миссис Мёрфи уже за столом. — Здесь тихо, — ответил Александр и, не поднимая взгляда, прибавил: — и спокойно. — Боюсь, в Святой розе о покое вы можете забыть, сэр, — по-доброму усмехнулся Пол, поддерживая беседу. Однако Олдридж наградил его хмурым взглядом, а затем, натянув на губы подобие любезной улыбки, произнёс: — Надеюсь на это, очень надеюсь.