Всё как у людей

Дни текут быстро, уплывают, исчезают так, что не успеешь оглянуться, как вместо утра наступил вечер. Последние недели особенно невыносимы. Погружаясь в ничегонеделание, я изнемогаю от него же, ругая себя за собственное безделье, хотя просто не могу взяться за что-то. Работу бросил, потребностей, как таковых, не имею, поэтому мне вполне хватает на то, чтобы казаться самому себе удовлетворённым. В ночь со вторника по среду я долгое время не мог уснуть, ворочался, о чём-то тревожился, хотя мне не было понятно, о чём. Скорее всего, тому причиной стало скопление перемен, ставших фоновым стрессом. Несколько раз ранним утро, наверное, в период с семи до девяти часов, я едва приоткрывал глаза и болтал глупости, будучи думая, что меня разбудили. Окончательно очнулся в полдевятого, тело покалывало и побаливало. Впрочем, оно до сих пор болит. Неприятное ощущение охватило правую ногу, чуть выше колена и до начала ступни, словно мышцы растягивают и трут, желая разорвать мою конечность. В двенадцать я всё-таки поднялся, нисколько не смущаясь своего образа жизни, в независимости от того, какого характера взгляды меня сопровождают в доме — в любом случае, найдут, к чему придраться. Я и без того пытаюсь убедить себя в том, что устал и действительно имею право на отдых, поэтому ставлю осуждение и презрение моей усталости им в вину, ибо так чуть легче. Счёл нужным, по обыкновению, трапезничать в одиночестве, хотя есть не хотелось, от еды подташнивало, голода не испытывал. Так или иначе, это привычка, традиция, от коей отказаться было бы грубо, к тому же, принятие пищи — своеобразный способ отвлечься от мыслей. После обеда я остался один в квартире, наедине со стариком, — как мне казалось, — покуривающим на кухне у открытого нараспашку окна. Старику оказалось всего сорок с лишним лет, недалеко от меня ушёл— от этой мысли я ужаснулся, но создалось впечатление, словно удивление, и то, подделано, слишком уж скоротечно оно промелькнуло. Сожитель оказался пьян. Около получаса он делился со мной откровениями по типу того, что избивает жену, что и без чистосердечных признаний понятно, всё-таки, в одной квартире живём. После примерно столько же времени оправдывался, обвинял женщину в многочисленных собственных, возможно, не существующих на деле, проблемах, в итоге спросив с меня совета, словно мне виднее, как поступать. Я лишь безразлично пожал плечами, говоря о том, что понятия не имею, как вернее и правильнее, покончив с разговором безусловным согласием со всеми сумбурными точками зрения сожителя и покидая его, уединившись в свою коморку. Под вечер, то есть, примерно сейчас, от усталости всё стало раздражать, а многочисленные надобности давили на голову тяжёлым грузом, смягчая мозговую массу. С организмом дела пошли хуже, нейтральность не вернулась, зато посетило тщетное безразличие, скорее, вызванное опустошением. Я больше не могу от уровня пренебрежительности по отношению к моему состоянию. Да, я не говорю о нём прямо, но я рассказываю о своих примерных ощущениях, чтобы дать человеку понять, что мне плохо. Неужели так сложно просто не трогать меня? Я устал психовать, злиться и уставать от своего же гнева. Сейчас бы исчезнуть внезапно и неожиданно. Мысли о собственной смерти меня настигают всё чаще, они кажутся невероятно красивыми и манящими. Точнее всего будет охарактеризовать их, как успокаивающие. А спокойствия мне крайне не хватает. Я устал злиться. Тревожность — история отдельная, внимания, как такового, не требующая, там всё очевидно. Я просто хочу перестать раздражаться из-за любого пустяка. Я легко перехожу в состояние гнева, у меня начинается тремор рук. Я потерял своё хладнокровие. Оно было со мной, оно меня защищало и оберегало, а теперь я не в состоянии смеяться над глупостью, я очень сильно расстраиваюсь. При этих запахах и видах я испытываю чувство ностальгии, однако оно имеет почти негативный оттенок. В голове мелькают образы… Зима, проведённая с детьми маминой подруги; летний лагерь; поход с матерью в магазин одежды; снова летний лагерь; прогулки и взгляд ребёнка. Столько мечтаний и дерзости. Я завидую ребёнку. Он испытывал эмоции из-за влияний извне, он испытывал чистые, соразмерные раздражителю, эмоции, а самое главное — разные. Он радовался так же, как и злился. Сбежал от тревожности в другой город на несколько дней, сменил обстановку, но, вот чёрт, везде приходится брать с собой себя самого, а вместе с собой и чувство тревожности. То, что терапия а-ля внеси перемены не работает я понял в первую же ночь. Коридор-прихожая, длинный, в нежно-бежевых оттенках, дверь цвета слоновой кости и темнота. Я иду в сторону выхода, подмечая блики света из-за щелей двери, а коридор лишь удлиняется и сужается, выход отдаляется. Я испытываю страх. После внезапно, — как это часто во снах бывает, несмотря на внезапность, перемещение показалось совершенно естественным, словно я изначально был в этом пространстве, — оказался в незнакомой мне спальне, представляющей из себя совокупность знакомых фрагментов, этакую интерпретацию на основе зрительной памяти и её компонентов. Стук в окна пальцами, судя по звуку. А после я очнулся глубокой ночью. Но это всё так, форма. Важно содержание — страх. Он преследовал повсюду, обжигал пятки, сжимал сердце, стискивал шею, проводил щекотливыми лапами между рёбер и ловил, забивал в угол, пугал. Я не хочу никаких соников, растолкований сна и саморефлексии, мне бы просто уснуть с чёрным экраном. Сплошным белым шумом идёт это одно заядлое — плохо. Я хочу оказаться в тепле и комфорте, но мне будет стыдно за этот комфорт, мне уже стыдно, хотя я толком не знаю, за что. Я не могу себе позволить покончить жизнь самоубийством, по крайней мере, сейчас, я не могу себе позволить хотя бы один сеанс у психолога, я не испытываю должного эффекта от всевозможных терапий, которых я испробовал кучу раз, я просто потерян. Неужели мне остаётся только одно — пытаться находить в отчаянии удовольствие? Надоело ныть и быть собой, я уже устал упрекать себя и ненавидеть, просто смотрю разочарованно на это создание и устало вздыхаю, качая головой, словно доктор, готовящийся оповестить пациента о неизлечимой болезни и скорой смерти. Я совершенно не знаю, кто я такой, меня тошнит и мне плохо от того, что я не могу себя описать и осознать то, что я из себя представляю, я понятия не имею, в чьей плоти, рядом с кем я живу, я ощущаю отчуждение от себя. Мне невмоготу всё, что меня окружает. Мне невмоготу дороги, пути, дома, меня раздражают прохожие, я не хочу домой, но я не могу оставаться на улице, потому что мне и здесь плохо. Но жить чужой жизнью я пытался, даже там, чёрт побери, мне отвратно и тошно. Я всё больше убеждаюсь в том, что суицид — единственный выход. А как мне ещё избавиться от самого себя? От этой жизни? Зачем мне это всё? Но я и помереть не могу. Стыдно. Очень стыдно и совестливо. Поэтому я лишь закапываю себя всё глубже в могилу, рою яму и засыпаю себя тут же землёй, но неосознанно, честно. Я был бы рад избавиться от проблемы, если бы мог. Я пробовал всё. Все советы от проверенных мною людей, самодиагностику, запись к психологу, чего я тоже боюсь. Ничего не помогает. Дни летят более, чем быстро, я не помню ничего, в голове остались только слабые смутные воспоминания приступов, и то, благодаря записям о них. Камю писал, что человек – создание бунтующее. Что он либо хочет умереть вопреки всему, либо не хочет вопреки всему. И вчерашний самоубийца, поставленный перед фактом смертной казни, будет бороться за жизнь и бунтовать. Так вот, я — полная тому противоположность. Если меня поставят перед фактом смерти в ближайшее время — я буду рад. Я не буду испытывать ни стыда, ни переживаний, ничего. Я больше не вижу смысла ни в чём вообще, это просто навязчивое «зачем?», усталый взгляд на суету дней и невыносимая тошнота от мыслей о будущем, я не выдержу ещё одного дня. Это стало совершенно невыносимо. Я не могу перестать думать о собственной смерти. При этом мне страшно и стыдно. Я чувствую ответственность за нечто необъяснимое, но громадное перед всеми, я чувствую невозможность сказать или хотя бы покончить с этим. Я думал, что эмоциональные привязанности не нужны, ведь они препятствуют суициду, потом думал, что у меня их нет, а теперь понял — мне не достичь конца, о коем я молю, ибо это есть нечто невероятное. Потому что этому мешают даже не эмоциональные привязанности, страх, окружение, а навязчивые мысли. От тревожности меня тянет к физическому самобичеванию, я сосредоточен на этой мысли, однако мне.. Как-то несолидно. И как объясняться при случае? Я живу в тех обстоятельствах и в той обстановке, где не могу даже нормально пострадать. Я не могу саморефлексировать, не могу спастись, я прозрачен и тревожен, и эта тревожность меня выдаёт непонятно перед кем и непонятно за что.