Когда цветет папоротник

Солнце прозрачным светом обнимало город. Мама Киры и Аннабель уходила на работу раньше мужа, а потому не могла сопротивляться играм девчонок в садоводов. На лужайке перед домом девочки орудовали в грядках настурций и выкапывали новые ямки садовыми граблями. С соседних клумб, за которыми любовно ухаживала мама, они нарвали букет петуний и гайлардий, чтобы сделать клумбы бледно-розовых настурций разноцветными. Как-то раз, оставив дома мобильный телефон, мама внезапно вернулась домой и застала девочек за раскрашиванием обоев в кухне. Сюрприз был испорчен. После того случая Кира беспокоилась, что мама снова вернется не вовремя и обнаружит подарок незавершенным. Поэтому, когда хлопнула входная дверь на соседском участке, Кира вскинула голову, как настороженный зверек. — Ана, это Стайз! Аннабель кинула грабли и побежала за сестрой к забору. Девочкам нравился их сосед: он смешно пародировал персонажей из мультиков и рисовал им говорящие растения. — Пиет, Стайз! – кричала она следом за Кирой. — Хэй, хулиганки. Чем помышляете сегодня? — Делаем маме ласноцветную глядку, – Кира продемонстрировала лопатку как вещественное доказательство. – Смотли. Стайлз проследил за пальчиком и увидел вскопанную землю и местами покосившиеся стебли настурций. — Оу… Затея хорошая, но ведь цветы скоро отцветут, а вы тратите на них столько сил…. Девочки переглянулись в замешательстве. — Ласноцветная глядка умлет? — Ненадолго. Весной она вернется снова, но вам ведь нужны для мамы такие разноцветные цветы, которые будут радовать каждый день? Девчонки синхронно кивнули. Стайлз притворно задумался и постучал пальцами по подбородку. — Нарисуйте букет в альбоме: так вы сможете «посадить» какие угодно цветы и они будут с мамой всю зиму. Помните, как я показывал? Кира умчалась к грядкам и прибежала к Стайлзу с букетиком гайлардий. — А сто деать с ними? Подаить маме? — Нет-нет, не стоит, – сориентировался Стайлз. — Спрячьте и не показывайте маме. А ямки, которые вырыли, закопайте – так цветам будет тепло и они проживут дольше. — Куда спячем их? – спросила Аннабель Киру. — Мосет, Томми их спячет? — Стайз, спячь их, – сориентировалась Кира и протянула ему букет. Стайлз забрал несколько коротко оборванных цветков и вложил в кармашек на футболке. — Спрячу в лесу, – пообещал он. – Ваш секрет в надежных руках, леди. Но смотрите, папа выйдет и случайно раскроет вашу тайну, надо скорее всё убрать. — Киа, он нас ласклоет! Аннабель кинулась с визгами к клумбам. Кира, бросив под ноги лопатку и позабыв о Стайлзе, побежала за ней.

***

Кеды рассекали лесную дорожку и приминали попадавшуюся под подошву траву. На стволах играли тени от листьев и складывались в сложносочиненный узор. Коморэби – так называла это Кира и так с видом знатока повторял Стайлзу Скотт, когда напрашивался с ним на прогулку. – Да чтоб тебя. В пятку зачерпнулся сор. Стайлз притоптал траву и присел у ближайшего дерева, чтобы вытряхнуть камушки и иголки. Когда он поднял глаза, то обнаружил, что оказался перед той самой поляной, которая делила заповедник на световую и теневую стороны. Он вздохнул и привалился к дереву затылком. У него не было цели и он никуда не спешил. В нос ударил сладковатый запах откуда-то снизу. Гайлардии из нагрудного кармана смотрели на него красными солнцами. Стайлз достал букетик и покрутил в руках. У него было время, чтобы обдумать то, что произошло. Чем дольше он рылся в собственной памяти, тем больше находил подтверждений словам Дерека. В его взаимоотношениях с растениями проскальзывала странная связь, понимание, когда он контактировал с ними. Они льнули к ногам и рукам, как к покровителю, а лес… как часто ему казалось, будто он подталкивал его в момент сомнений невидимой рукой? Стайлз даже задумался: может быть, в этом все дело? Как они встретились с Дереком впервые и как он умело находил его каждый раз в заповеднике. Лес прокладывал ему путь, или внутреннее существо тянулось к такому же существу внутри Дерека? Он вглядывался в махровые лепестки, вслушивался в естественный шум заповедника – и ничего не чувствовал. — Хэй, я больше не твой бог, – обратился он к лесу. – Слышишь, Я НЕ ТВОЙ БОГ! «Бох… Бох…» – ответил лес эхом. — Я – Стайлз! – крикнул он снова. «Айлз… Айлз…» – повторил лес, и Стайлз рассмеялся. Но если все дело в фавне, значит ли это, что и его чувства к Дереку были фикцией? Стайлз вгляделся в красные цветы и увидел глаза Эрики, а за ними – синие-синие – Дерека. Он проснулся в своей постели к вечеру и сразу скривился от боли в предплечье. На тумбочке стоял остывший чай, место укуса скрывала свежая повязка. В углу комнаты раздался шорох, и Стайлз с замершим сердцем приподнялся на постели, чтобы разглядеть в кресле-подушке отца. — Пришел в себя, – хрипло заметил шериф. — Пап…. — Все в порядке, Стайлз, – спокойно сказал он и пересел на край кровати. – Болит рука? Стайлз не знал, что сказать, и таращился на отца в попытке распознать, что ему известно. Сам он не помнил ничего после укуса – только сильную боль и выворачивающий внутренности аттракцион. — Дерек Хейл привез тебя утром два дня назад и рассказал, что вы тут сочинили. Жжение в руке немного притупилось на фоне паники, которая запульсировала в висках. — Связался с оборотнями, да? – вместо ожидаемого упрека шериф смотрел с нежностью. Его глаза покраснели и увлажнились. — Пап, я не…. — Я знаю, Стайлз. Я всё знаю. Существуют уровень радиации, степень напряжения, единица массы. Но как измерить груз боли и переживаний? Напряжение последних дней сорвалось с плеч. Стайлз отпустил себя и беззвучно плакал, пока отец прижимал его к груди и повторял: «Ты дома, мой мальчик, всё хорошо». Но от его слов и мягких покачиваний плакать хотелось только сильнее. Рухнула плотина. Он сорвался на рыдания, хватался за рубашку, кутался в родной запах одеколона и пытался принять: с ними всё хорошо. Стайлз посмотрел на свою руку. За две недели укус больше не кровил и затянулся, лунки от клыков покрыла корочка. Он продолжал заматывать предплечье, чтобы не привлекать чужое внимание и уберечь себя от соблазна расковырять рану. Первые три дня он спал и очень много пил: его сушило, как после килограмма мармелада или бутылки виски. Ночами – скручивало и тошнило густой чернотой, и Стайлз прикидывал: либо он вот-вот обратится, либо организм выплевывал остатки сущности. Он прислушивался к себе и старался заметить какой-то скачок – в слухе, координации, ощущениях. Но спустя еще несколько дней когти так и не выросли, а зрение осталось как было – хреновым. Он был таким же оборотнем, как Скотт – блондином. Как только самочувствие выровнялось, а на голове появился скромный ёжик, он начал ждать… если б он знал чего. Вечерами, когда стыл воздух, Стайлз оставлял приоткрытым окно. Если сон не шел, садился у подоконника и засыпал под бурчание колонки. Вот и сейчас Стайлз думал: до особняка – двадцать минут. Но зачем ему это? Чтобы сказать: «Смотри, у нас получилось!». Или спросить: «Может, ты все-таки передумал и у тебя появились ко мне чувства?». Он не обманывался участием Дерека в этой истории. Это же его работа, верно? Советник семьи. Обряды, мифология – его конёк. Кто он для Дерека, как не интересный случай, требующий разгадки? Стайлз зажмурился до красных пятен перед глазами и посмотрел на такие же красные пятна в руках. Гайлардии крутились под воздействием подушечек пальцев. Стайлз выбрал один из цветков. — Любит…, – он оторвал красный лепесток. – Не любит…. И так, пока он не прошел целый круг и не замер с последним лепестком между пальцев. — Не любит…. За его спиной скрипнул сучок. Стайлз нервно дернулся и подозрительно прислушался. Жизнерадостно щебетали птицы, листва слабо колыхалась на ветру. Ничего не происходило. Стайлз тяжело вздохнул и принялся за следующий цветок. Ему на бедра перьями посыпались лепестки: — Любит… Не любит… Любит… Не любит… Да уж…. Снова что-то хрустнуло. На этот раз справа из-за деревьев выступил силуэт. Стайлз, не отрываясь от своего занятия, произнес с плохо сдерживаемым волнением: — Ты все-таки здесь. — Как и ты. Высоко над головой прогудел двигатель самолета. Стайлз повертел голый стебелек с оставшейся сердцевиной и взглянул на Дерека снизу, когда тот подошел ближе. Луч пробивался через листву и бил в глаза, Стайлз прищурился. — Хорошо выглядишь, – сказал Дерек. Это так. Теперь Стайлз смотрел на свое отражение чаще и с тихой радостью примечал ровный цвет лица и застенчиво возвращавшуюся округлость. Синяки не сошли до конца, как и не исчезла худоба. Ему нужно было еще немного времени, чтобы стать собой. Теперь он знал, что оно у него было. Он спрятал глаза, чувствуя на себе прямой взгляд. Сейчас, когда все осталось позади, Стайлзу хотелось спросить и сказать очень много. Вместо этого он нерешительно сопел, ковырял лепесток у себя на бедре и незаметно втер его в джинсу. — Спасибо, что отвез меня, – поблагодарил он, когда Дерек решил сесть рядом. – И вообще – спасибо. — Я рад, что ты в порядке. Стайлз улыбнулся себе в ноги и старался не замечать, что локоть Дерека практически касался его плеча. Нет, это никогда не было фикцией. — Эрика, наверное, будет счастлива, что я не свалился ей на голову, – Стайлз попробовал сгладить усмешкой образовавшееся стеснение. – Дашь номер? Кину смс-ку, что ли…. — Дам. Но она в курсе, – заверил Дерек и пояснил, уловив заминку: – Чутье альфы: Эрика бы почувствовала нового члена стаи. У волчиц это хорошо развито. — Она сама тебе сказала? — Сказала, когда прошла неделя. — А, ага…. Утреннее солнце клонило к полудню. В наступившем молчании Стайлз любовался, как танцует волнами трава на поляне перед ними. Она почти загораживала их с Дереком от внешнего мира и переливалась, в зависимости от того, как падал свет, салатовым и бурым зеленым. — Ты однажды заметил, почему моя радужка отличается по цвету от других бет, – нарушил тишину Дерек. Стайлз оторвался от созерцания и взглянул на его профиль. Тот задумчиво следил за зеленой волной перед собой. Как же, все-таки, странно было видеть его снова. — Да, помню. — Мне было пятнадцать, когда мы уехали из штатов и я встретил Пейдж. Она училась вместе со мной в средней школе. Мы… влюбились. Проводили много времени вместе. Я сильно ее полюбил и в какой-то момент начал опасаться своей природы, особенно после одного не очень удачного полнолуния. Я не знал, как она воспримет, если узнает. Боялся, что могу ее потерять. В тот период мы остановились в Мексике у бабушки, пока не перебрались в дом дяди в Дублине. Моя семья налаживала связи с местными оборотнями, у нас в гостях бывал альфа – с мамой им тяжело было найти общий язык, а с дядей общение шло в гору. Я был сильно подавлен, когда поделился беспокойством с Питером. Эннис, альфа, сразу предложил обратить Пейдж. Он искал новых бет, но я не был готов. Как ты помнишь – укус может не прижиться. Стайлз инстинктивно взглянул на свою повязку. Ему захотелось почесать руку через марлю. — Закон Мексики почти не регулирует деятельность оборотней, так что Эннису оказалось не нужно чье-либо одобрение. Для себя он всё решил и подкараулил Пейдж, когда она возвращалась с музыкальных занятий. Я не успел ее встретить. Разговора у них не вышло, Пейдж испугалась, и тогда Эннис просто укусил. Я услышал ее и нашел на стадионе у школы – Пейдж била судорога, она задыхалась. Тело отвергало укус, – на лице Дерека застыло каменное выражение. – Я отнес ее под трибуны от чужих глаз. Пейдж мучилась у меня на руках и медленно умирала, она просила прекратить эту боль, и я… Мне пришлось. Я оставался с ее телом, пока меня не нашли родители. — Голубой цвет глаз получает тот, кто убил? – тихо уточнил Стайлз, когда молчание продлилось достаточно долго, чтобы его заметить. — Тот, кто забрал невинную жизнь. Я её любил, – Дерек набрал побольше воздуха и закончил: – …и я не хотел пережить это еще раз. — Мне жаль, Дерек, – не сразу ответил Стайлз. В груди стало тесно. Стайлз вдыхал, вдыхал еще и еще – и не мог надышаться. Он так боялся заставить отца пройти через то же, что случилось с мамой, и не мог подумать, глупая башка!, что кто-то рядом точно так же содрогается от собственного прошлого. Содрогается и все равно уговаривает альфу на укус. Берет и ведет его к Эрике, потому что есть шанс. — Я… Мне правда жаль. Правая щека начала пылать от взгляда, который Стайлз старался не замечать. Перед глазами пестрели разбросанные лепестки и голые стебли. Домыслы наводнили голову. Он не нашел ничего лучше, как потянуться к еще одному цветку, провести пальцем по неровному краю и молча оторвать один, затем второй лепесток. И третий. — Прости меня. — Бог мой, Дерек, – Стайлз усмехнулся и нервно дергал цветок, сбившись со счета. Любит или все-таки, шло б оно все к черту, нет? – Ты мне жизнь спас. Понимаешь? Ты меня второй раз…. Он поднял взгляд и в этот же момент попал в капкан чужих губ. — Да что ты!.. – вскинулся он и извернулся диким котом. Стайлз жестко уперся Дереку в плечо и враждебно толкал от себя вытянутой рукой, словно тот был просвистевшим чайником, об который он не хотел обжечься. Но Дерек оставался близко-близко, и они загнанно дышали друг другу в губы. Горячий выдох ошпарил Стайлзу рот: — Люблю. Стайлз сжал крепкое плечо и посмотрел с таким неузнаванием, будто перед ним сидело доказательство инопланетной жизни. Но это были те же зеленые глаза, острый нос и хмурые морщинки. Вот только рот нес какую-то чепуху, ерунду, что за слуховые галлюцинации, помешательство и бред…. — Чего? – переспросил Стайлз. — В том и дело, что люблю тебя, Стайлз. По щелчку внутреннего тумблера он выцвел, как черно-белый телевизор, а потом резко пошел набирать цвет. Глаза потемнели, как сгущенка на огне, заблестели золотом, румянец затопил скулы. Мир вокруг пошел расти заново, но Стайлз не понимал. Он нервно выворачивал ворот футболки Дерека, слова пылили и никак не укладывались в голове. Люб-лю – взрывалось снова и снова. Под новый взрыв Стайлз скрутил футболку так, что оголил Дереку живот, и притянул к себе. Щетина по-родному кольнула губы и царапнула щеку. Они целовались сбивчиво и потерянно, словно старались нащупать друг друга заново и заполнить нелепую пропасть между ними. Стайлз попадал в уголки губ и подбородок, пока Дерек, наоборот, старался зафиксировать ладонью суетливую голову. Стайлз боялся, что это мираж. Дерек же бережно держал его лицо, совсем по-настоящему, и так чутко касался губ, что Стайлз поплыл и растворился в угодливой реальности. Он любопытно скользил языком по губам, слеповато гладил колючую щеку и совсем не стеснялся тихих всхлипов и довольного сопения. Как же это было хорошо, правильно, приятно и тепло – по всему телу, от пяток до темечка. Стайлз качнулся и, пересилив Дерека суетно забрался ему на бедра. Голые колени мазнули по траве, в кожу впился маленький сор и травинки, горячие ладони переместились на его бедра. Стайлз заерзал, прижался животом к животу и вдруг как-то разом осел. — Что? – почувствовал Дерек, когда он привалился к его лбу. — Правда? – выдохнул Стайлз. Его глаза были закрыты, и Дерек смотрел на подрагивающие веки. Ему нужно знать наверняка, нужно быть уверенным, потому что так больше нельзя, если вдруг он снова поймет что-то неправильно, если…. — Правда, – Дерек с нежностью погладил его поясницу. — Еще тогда любил. Всегда любил. В детстве Стайлз мастерил шалаш из одеял: накидывал их на стол в гостиной и прятался с подушками и фонариком под горы ткани. В нем было защищенно, уютно и по-особенному. Время шалашей прошло, под стол он помещался только сложенный втрое, а чувство никуда не делось. Оно обнаруживалось в самых невероятных формах. — Трава высокая, – мечтательно протянул Стайлз. – Такая высоче-енная. Чтоб я так молекулярную биологию понимал! Он оказался в траве по самое не могу. Лопаткам было жестковато, ему – всё равно. Дерек самодовольно нависал сверху. — Ой да схлопнись. — Я молчал, вообще-то. Шумел тополь над их головами. Поляна продолжала на ветру свой танец. Стайлз улыбнулся Дереку, как улыбаются домашние, когда возвращаются домой, и притянул к себе.

***

— Хэй, Дерек. Лучи попадали в зазор между листвой и слепили Стайлзу глаза. Зеленые контуры, складываясь друг с другом, напоминали змейку на тетрисе. Уникальный узор света и тени. Коморэби. — Да? Они лежали на спине, подложив руку под голову. Согнутую в колене ногу Стайлз поставил Дереку между бедер и раскачивал то вправо, то влево, а в свободной руке крутил последний цветок гайлардии. — А что значил тот вопрос про папоротник? – припомнил он. Дерек повернул голову и увидел как в первый раз скругленный нос, россыпь родинок на щеке, как шоколадная крошка на печенье. На шее цвели свежие засосы, словно самому Дереку снова стукнуло шестнадцать. Сердечный ритм был ровным, а привычный запах Стайлза изменился. Он пах амброй – из-за дезодоранта, возбуждением – из-за Дерека, чаем с мятой, землей и кисло-сладко – из-за заживающего укуса. Как обычный человек. — Ничего, – выдохнул Дерек. – Ты был прав: он никогда не цветет. Стайлз перевернулся на бок и прищурился. — Чую брехню. Дерека не проняло. Стайлз подпер голову рукой и водрузил тому цветок в районе челки. Зеленые глаза стрельнули на него со сдержанным недовольством и мягко светились. В них был и лес, и дневник-гербарий, и его семнадцатилетние, и будущая гик-ночевка у Скотта, и следующий учебный год. У него было время. В нескольких километрах от поляны, там, где за лето напитался оранжевым светом мак, раскачивал вайи папоротник. Красный цветок склонил сонную голову и смиренно ронял лепестки на землю. Один за другим.