Паника и ты
27 июня 2025 г., 11:21
Напротив — белоснежный лоснящийся холст, тронутый лишь проникающими сквозь окна лицея солнечными лучами, что напоследок брезжили перед двигающейся густотой туч. В арт-классе непривычно спокойно без хаотично творческих личностей, от чего уединение с мольбертом вызывает долю беспокойства, словно обстановка вокруг неправильная, отчего и угнетающая. Но в одиночестве прорывались ростки истинного творчества: тело освобождалось от взглядов чужих, не съёживалось от перешёптываний и шумного дыхания, позволяя сосредоточиться. Несмотря на возможность вольных порывов искусства, желание писать боязливо пряталось в стороне, столкнувшись с пустым холстом. Казалось, один неправильный взмах кистью мог разрушить не только жажду рисования, но и усилить дальнейший страх перед неизвестностью.
Беспокойство с оттенком надежды отражалось дребезжащими искрами в светлых глазах Натаниэля. Рука уже сжимала давно привычный руке инструмент, и юноша даже подобрал нужную картине палитру и обмакнул тонкий ворс в нежно-голубую краску, но ни единая позитивная мысль не сподвигнула на начало творческого процесса. Художник неосознанно укусил губу, задевая прежние раны, пытаясь наконец опустить кисть на бумагу, но попытки оказались тщетными. Со смиренным вздохом парень откинулся на спинку стула.
— Не можешь найти вдохновение, Натаниэль?
Юноша вздрогнул и перевёл изумлённый взгляд к двери: у входа расположился месье Монлатен, видимо, недавно зашедший сюда и наблюдавший за безуспешными стараниями ученика. Мужчина неторопливо приближался, от чего художник привычно съёжился, но тот, понимая без слов, разместился на безопасном от подростка расстоянии.
— Давно не писал, да? — с улыбкой поинтересовался преподаватель.
Пальцы машинально напряглись, сжимаясь и расжимаясь в успокаивающем жесте. Пребывание в кабинете наедине с чужим вернуло прежнюю тревогу, вызывающую тошноту. Шумный выдох сорвался с побледневших уст, глаза хаотично забегали по окружающим предметам в попытках сосчитать их количество.
— Я видел твои работы на выставках для молодёжи.
Слова месье Монлатена привлекли внимание Натаниэля, и тот невольно взглянул на него с интересом.
— Не помню, как давно это было, — вспоминал он, почёсывая затылок, — но твои картины привели меня в восторг! Умение не просто рисовать, а по-настоящему писать картины уже в таком возрасте необычайно удивляет.
— Выставка? — шёпотом спросил старшеклассник в недоумении.
— Ты, наверняка, и сам не помнишь, — добродушно усмехнулся преподаватель. — В городе была художественная выставка для ребят, чья душа посвящена рисованию. Помню, ты стоял рядом со своими работами и удивлённо озирался по сторонам, пока родители поправляли твой наряд. Тебе было лет семь, я думаю, и тогда ты был совсем маленький, с полностью веснушчатым лицом и большими голубыми глазами. Ты подрос, но остался таким же интересным мальчиком.
То, о чём рассказывал ему месье Монлатен, не вызывало воспоминаний. Ему лишь стало жутко от невероятной памяти мужчины, и он подумал, что скорее поверит в постоянные преследования со стороны преподавателя, чем в не знакомую ему историю.
— И правда не помнишь, — вздохнул старший, наклоняясь в сторону ученика. — Это уже не важно. Если хочешь, я могу помочь тебе. Ребята часто благодарят меня за верные наставления, поэтому не откажусь от доброго дела вновь.
Сосредоточиться на чужих словах, расщепляющихся в воздухе, превратилось в трудную задачу: в голове не переставали крутиться мысли о выставке, которую было невозможно отыскать в закромах памяти. Натаниэль страдал от этого не впервые после произошедшего, поэтому паническая атака не норовила захлестнула его ледяной волной.
— Не беспокойся, я не приближусь к твоему холсту, — заверил месье Монлатен. — Ты сможешь сказать, что задумал воплотить на бумаге?
Мягкий тон голоса странно притягивал, и сопротивление юноши оказалось беспомощным.
— Не знаю, — честно ответил он, в очередной раз оглядывая пустое пространство.
— Может, просто не разрешаешь себе знать?
Взгляд медленно поднялся вверх, боязливо встречаясь с карими глазами преподавателя.
— Зачастую бывает так, что от страха не понимаешь, чего именно так жаждет сознание. Беспокоишься, потому что начало кажется чем-то чуждым, не достойным внимания, а единая мысль о возможных ошибках заставляет неимоверно беспокоиться.
Монолог мужчины казался медленно прорастающими почками дерева: с каждым словом приходило осознание, раскрывая душистые цветы.
— Если бы все люди на этом свете боялись начать, то существовал бы тогда человеческий мир? Пусть многое пугает нас до безумия, но не стоит позволять неразумному страху брать над собой верх.
— Не знаю, чего хочу, — вслух произнёс Натаниэль, рассматривая хаотично расставленные баночки красок.
— Узнаешь, когда попробуешь снова, — негромко ответил месье Монлатен.
Кисть подрагивала в пальцах юноши, и он едва смог удержать её в руке. Беспомощность ослабила хрупкое тело, пока Куртцберг вспоминал обрывки из прошлого: тогда, будучи только что вошедшим в подростковый возраст мальчиком, он воплощал на бумаге красоту, что таилась в глубине творческого сердца. Произошедшее заставило его измениться, стать незнакомым самому себе и начать жизнь сначала.
— Что-то ведь сподвигнуло тебя на небесный цвет? — продолжал преподаватель, обращая внимание на постепенно застывавшую краску, что покрывала мягкий ворс. — Может, твоё художественное нутро спокойно и попросило зарисовать небосвод?
— Нет, — сразу же ответил Натаниэль, прислушиваясь к внутреннему голосу.
— Теперь понимаешь, да? — с тёплой улыбкой произнёс месье Монлатен. — Осуществи мечту внутренних порывов: выплесни их наружу, не оставляй бездумно. Если ты позволишь себе, то и оглянуться не успеешь, как на холсте вырисовывается шедевр.
Задумавшись, юный художник провёл худыми пальцами по краю холста. Его пугает вовсе не белизна бумаги, почти светящейся под лучами солнца, а неизвестность — томная и тягучая.
— Не зря же ты Божий дар. Продолжай Его дело, твори и даруй.
Мурашки колкими иглами впились в спину, резко замеревшей от парализующего холода.
— Откуда? — вылетел краткий вопрос с дрогнувших губ.
— Имена дают не зря, Натаниэль. Не тебе ли знать, как скрупулёзно их отбирают в твоей родной культуре?
— Откуда вы знаете?
— Не задумывайся об этом, юноша, — улыбнулся месте Монлатен. — Самое важное ты уже услышал.
Куртцберг подался вперёд, чтобы выпытать правду из преподавателя, но резкий звук у дверного проёма переключил внимание обоих.
— Натаниэль, ты здесь! Бегом, нам нужно–
У выхода неловко застыла фигура Марка. Он растерянно хлопал длинными ресницами, ошеломленно разглядывая сидящего в кабинете месье Монлатена.
— Извините! — воскликнул он, стыдливо краснея, и зажмурился.
— Ничего страшного не произошло, Марк, — поддержал преподаватель и повернулся к художнику. — Надеюсь, ты запомнил мои слова. Сейчас беги, тебя зовут.
Куртцберг напоследок кинул заинтересованный взгляд на учителя, дав понять, что он ещё вернётся к этому разговору, и последовал к новому другу. На губах заиграла широкая улыбка, что сразу же отразилась на румяном лице напротив.
— Там собираются, — неловко слетело с уст Ансьеля.
— Что? — негромко спросил Натаниэль.
— Там мадам Бюстье, ученики, — смущённо затараторил юноша, от чего-то полностью загоревшийся алой краской. — Нужно быть на собрании.
Куртцберг недоумевал, почему его друг так странно себя ведёт. А потом понял, что сам подвергся атаке застенчивости: горячие щёки приятно защипало, пальцы принялись потирать гладкую кожу ладоней, а тело неосознанно закачалось из стороны в сторону.
— Извини, — собравшись с силами, выдохнул писатель. — Наша преподавательница сообщила, что к нам приехал психолог, поэтому попросила собраться в актовом зале.
— Психолог? — уточнил второй, когда они неторопливо продвинулись к назначенному месту.
— Да, обычно он приезжает в начале учебного года, чтобы вселить нам спокойствие, — объяснял Марк, размахивая руками, — поэтому все ученики собираются вместе, чтобы послушать напутственную речь.
Подобного отношения к обучающимся Натаниэль не припоминал. Хотя, может это потому, что он запечатлел только годы в коллеже, а лицей — это особо высшая форма уважения к подросткам? В груди вьюгой закружился страх перед неизвестностью, словно предстоящее выступление организовывалось им.
— Ты в порядке?
Марк всегда успевал перехватывать чужое настроение. А может, только его? Почему-то Куртцбергу захотелось, чтобы искренняя забота адресовывалась только ему, и внезапно возникшие мысли вновь заставили юношу зардеть.
— Да, — едва слышно ответил парень.
Ох, лучше бы он остался в арт-классе наедине с мольбертом и месье Монлатеном. Ледяные иглы проткнули тело насквозь, когда перед глазами появился массивный человеческий рой, окутавший многочисленные стулья широкого зала. Грудь сдавило, словно на неё опустил тяжёлую лапу могучий зверь, перекрывая воздуху путь к лёгким, и Натаниэль отчаянно часто задышал. Сотни голов повернулись в его сторону. Взгляды заметались острыми ножами. И только потом Куртцберг услышал ученические перешёптывания:
— Ой, какое лицо у него знакомое, смотри!
— Ты правда не узнала?
— Да это тот парень, которого по телевизору показывали!
— Когда?
— Помнишь, искали его по всей Франции?
— А-а-а! Этот, Куртцберг что ли? Ничего себе!
Натаниэля парализовало. Панический стон невольно слетел с его уст.
— Так, пойдём во-о-он туда! — пытаясь отвлечь друга, воскликнул Марк и указал пальцем на дальние сиденья. — Я думаю, что тебе там будет удоб–
Ноги сорвались с места. Тело метнулось в неизвестную обладателю сторону, оббегая попадавшиеся по пути кабинеты и миниатюрные декоративные колонны, контрастирующие с зловещими дверями. Несколько раз он почти врезался в идущих навстречу старшеклассников, но, не обращая внимания на их реакцию, молча поворачивал в другую сторону.
— Натаниэль! Натаниэль, подожди!
От осознания того, что за спиной мчится взволнованный Ансьель, стало ещё хуже. Из глаз предательски прыснули холодные слёзы. И вновь настал момент, когда его необходимость — исчезновение из несправедливого к нему мира.
— Нат, прошу тебя, остановись!
Взгляд юноши зацепился за дверь с резко выделяющимся на ней изображением мужского силуэта, и сознание подсказало скрыться от людского внимания за ней. Рука, как только парню удалось остановиться, быстро дёрнула ручку, впуская старшеклассника в мужской туалет. Натаниэль метнулся к открытой кабинке и мгновенно заперся внутри. Ледяные слёзы пуще прежнего хлынули тяжёлыми каплями, оставляя за собой пламенные следы. Дрожащее тело опустилось на крышку унитаза, не в силах удерживаться на месте.
— Натаниэль!
Куртцберг сжал ладонями рот, чтобы приглушить горькие рыдания. Беспрерывные мычания неистово ударялись о ладони, но не услышать их было невозможно.
— Натаниэль, извини, — негромко произнёс Марк, стучась в кабинку, — тебе нужна помощь? Можно мне зайти?
Ужас разрывал внутренние органы когтистыми пальцами, пока в голове крутились хаотичные мысли. Голова больно ударилась о боковую стенку, и Натаниэль сдавил виски, пытаясь вытолкнуть навязчивую тревогу. Сознание отделилось от физической оболочки, превратилось в стоящий над ней образ, пока тело бесконтрольно тряслось, а с мокрых от проливных слёз губ вырывались громкие завывания. Конечная точка — образовавшийся внутри ком тошноты.
— Нет, я так не могу, — послышалось снаружи.
Марк рьяно отдёрнул ручку двери, и та отлетела в сторону под металлический звук падения мелкой детали. Но старшеклассника волновала лишь трясущаяся перед ним фигура, к которой он быстро приблизился.
— Всё хорошо, Нат, — упорно скрывая испуг, прошептал юноша и аккуратно обнял содрогающиеся плечи.
Может, эта ситуация и должна вызвать прилив наслаждения у Куртцберга, только сегодня его заменила паническая атака. Парень не успел отреагировать на утешения: к горлу поднялась тошнота, и тот почувствовал, что удержать её не в силах. Тело содрогнулось в попытке освободить желудок, заставляя зубы сжаться в слабом сопротивлении. За рвотным призывом последовало громкое урчание живота, предупреждая, что ком в любом случае вырвется наружу.
— Тише, тише…
Марк медленно опустил его на колени, утешающе поглаживая плечи, открыл крышку унитаза и прикрыл дверь кабинки, что едва умещала их обоих внутри. Куртцберг чувствовал, как осторожно друг собирает непослушные волосы в своеобразный хвост, поддерживаемый лишь туго сжимающими его пальцами.
— Не хочу, — обеспокоенно прошептал он.
— Всё в порядке, я рядом… Всё хорошо, слышишь?
Стоило Натаниэлю сосредоточиться на нежных поглаживаниях по спине, как из него со звонким бульканьем выплеснулась жидкая масса. Со лба побежал холодный пот, смешиваясь со слезами.
— Вот так, всё хорошо, не бойся…
Тело в очередной раз объяла колючая дрожь, помогая желудку полностью опустошиться. Голова обессиленно упала на ободок унитаза. По подбородку текла слюна, забившийся нос сопел, глаза покрылись туманной плёнкой. Не осталось никаких чувств.
— Вот так, молодец, — с искренней гордостью сказал Марк и, недолго блуждая руками в своей сумке, выудил наполовину опустошенную бутылку воды, после чего открыл её. — Аккуратнее…
Приподняв чужой подбородок, влага которого не вызвала и капли брезгливости, Марк медленно подставил горлышко к дрожащим губам. Куртцберг едва мог пить, поэтому ему хватило пары глотков, чтобы с тихим стоном вновь приземлиться лбом на прежнее место. Слабое недовольство отразилось на лице, когда Ансьель старался его умыть, понимая, что до раковины пока тот точно не дойдёт.
— Как ты? — настороженно спросил он, заправляя мокрые сосульки огненных волос за уши.
— Прости, — смог медленно ответить Натаниэль.
— Даже не думай извиняться! — возмутился тот, принявшись протирать физиономию напротив сухими салфетки. — Прошу, в следующий раз говори мне, если ты чувствуешь себя плохо.
Едва оторвавшись от ободка, Натаниэль окинул Марка усталым взглядом. Силуэт в его глазах двоился, но от этого не становился менее прекрасным.
— Я глупый? — стыдливо спросил он, прежде чем невольно плюхнуться носом в мягкое плечо.
— Нет, вовсе нет, — смущенно улыбнувшись, ответил старшеклассник и тут же увлёк друга в утешающие объятия.
— Прости, — пробормотал Куртцберг в ответ.
Натаниэль точно бы заплакал вновь, если осталась крупица сил, но сиплое дыхание в чужой ворот рубашки — единственное, на что он был способен сейчас. И Марк прекрасно понимал абсолютно всё: не торопил, не заставлял встать с грязного пола туалета и бежать обратно в актовый зал. Куртцбергу казалось, что рядом с ним он растает, словно сахарная вата на языке.
— Паника, — пробормотал юноша, устраиваясь удобнее.
— Я знаю, — просто ответил тот, — не переживай. Просто отдохни.
Повинуясь словам друга, парень облегчённо закрыл глаза.
— Паника и ты, — прошептал он.
— И я? — посмеялся Ансьель.
Уголки губ Натаниэля медленно приподнялись. Хотелось, чтобы было просто «ты».
