01
21 февраля 2025 г., 19:14
По пути к дому Джиун заходит в местный круглосуточный магазин. Пигалица-продавщица, девчонка с окрашенными в медный цвет волосами, отросшими сизо-темным у корней, пробивает ему на кассе банку газировки, зажигалку и две пачки сигарет. Джиун окидывает ее не особенно заинтересованным взглядом: хоть он и «с голодухи», но типаж у него все-таки другой.
У выхода он закуривает, долго и с наслаждением затягиваясь и разглядывая не особенно примечательный пейзаж вокруг – и все равно лучше серых стен. На воле все и впрямь по-другому. Дышится легче. Солнце – яркое-яркое, на небе – ни облачка, а деревья зеленые и густые. Чем не сказка? Еще бы подбавить ко всему прочему бутыль пенного, и все бы заиграло пуще прежнего.
Однако так скоро отмечать свое освобождение Джиун не будет. Мать поставила условие: чтобы дома, по возвращении, никаких пьянок. Что ж, до случая терпит. Не разбрасываться же ему дармовой жилплощадью в целых десять квадратных метров своей комнаты, в которой он прожил ажно целых двадцать два года до тех пор, пока не загремел подельником за хищение в особо крупном размере? Впрочем, не то, чтобы его заключение как-то особо сменило вектор – просто одна тюрьма сменила другую. Да и потом, когда романтика давно забытых впечатлений подотпустила, Джиун ощутил себя странно. Не плохо, не хорошо – странно.
Семь лет просидел на зоне. Мог бы освободиться и раньше, претендуя по прошествии трети срока на условно-досрочное, но будто сам черт дернул ввязаться в драку с другим заключенным. Противника Джиун молотил с такой силой, что оттаскивали его с несколько крепких лбов, а нарвавшегося на кулак увозили в полной отключке – благо, хоть не убил. В общем, плакали все перспективы. С другой стороны, за гнилой базар Джиун всегда спрашивал конкретно и без обиняков, так что о случившемся он не жалел. Да и пар он тогда выпустил от души, как и надо было: в крытом зверинце за столько-то лет поедешь крышей, если вдруг не решишь постичь дзэн, медитируя.
Янчон не слишком-то поменялся за прошедшие годы – разве что появилось несколько новых застроек. Идя по таким знакомым прежде и таким неузнаваемым ныне улочкам, Джиун вспоминает, как по малолетке, с такими же зелеными маргинальными юнцами, каким был и он сам, он праздно шатался по ночам и пил сомнительное дешевое пойло, а наутро надевал мятую школьную форму, не удосуживаясь застегнуть пиджак на все пуговицы, и топал на учебу. Учился он так себе, ни шатко ни валко, и с куда бо́льшим энтузиазмом курил в окно школьного туалета, стрясал с младшаков карманные деньги и лапал доступных скороспелых одноклассниц за грудь. Хорошие были деньки, Джиуну нравились. Но и в неизбежном взрослении были свои плюсы, например, свобода, коей у него постепенно становилось куда больше – до некоторой поры.
– Милый дом, – произносит себе под нос Джиун заезженную кинематографом фразу, глядя снизу вверх на потрепанную временем пятиэтажку. Пункт его назначения – трешка под самой крышей, на которую есть доступ всем жильцам. Впрочем, чаще всего она пустовала, потому что львиная доля жильцов была старше его родителей вдвое, и подъем на такие высоты им был просто ни к чему.
Дома тихо, светло, прибрано, хотя плед на диване показательно нерасправлен: пусть недавний арестант не думает, что его здесь особо ждут. Джиуна это забавляет – типичная шпилька его матери. Она вообще если и пыталась уязвить, то делала это очень нарочито, так, чтобы до адресата точно доходило, а когда не получала должной реакции, то злилась еще больше. Ну чем не отличная возможность поиграть на нервах? Ее Джиун никогда не упускал, вовремя «включая дурачка».
В холодильнике он обнаруживает пару контейнеров с едой, а также закуски. Контейнеры не подписаны, но, очевидно, предназначены ему: Джиун свою мать знает. Смешав вчерашний рис с водорослями и острое мясо в одной тарелке, он ставит ее в микроволновку, и когда тишину кухни наполняет мерное жужжание, направляется в ванную, где впервые за долгое-долгое время моется по-человечески.
Компанию за обедом ему составляет телевизор, с экрана которого выхолощенного вида ведущие читают новости поставленным мерным голосом. В тюрьме он не был отрезан от реального мира, имея возможность смотреть ТВ в иные дозволенные часы, и потому ему не слишком-то интересно. Пожалуй, куда больше занимательно то, что делает он это на свободе, дома, на диване, который за несколько лет его отсутствия родители так и не сменили, несмотря на то что в паре мест он был прожжен сигаретами (крику было!), и теперь сии следы стыдливо прикрывали спешно купленные подушки. Свобода, черт возьми. Она пахла стоявшими то тут, то там дешевыми цветочными диффузорами, бродившей капустой кимчи из тарелки с закусками, а еще стиральным порошком, коим воспользовалась матушка, весьма любезно постирав старшему сыну домашние вещи. Джиун ощущает запах воли, вдыхая его полной грудью, но вот что с ней ему было делать он пока не имеет понятия.
«... подозреваемые в ограблении...», «... более нескольких миллионов...», доносятся до него обрывки репортажа о том, как какие-то умельцы обчистили микрофинансовую организацию. Какая ирония – вор у вора. Масштабы мелковаты, конечно, хотя Джиун и сам начинал примерно с того же. Его обычное школьное хулиганство со временем начало выливаться во вполне конкретные приводы в полицию за мелкие кражи, нарушение общественного порядка и вандализм. Джиуну казалось прикольным делать то, что хотел, и разгульный образ жизни его вполне устраивал – тем более, что все это он делал во внеурочное время. Предки едва ли оценили такой тайм-менеджмент, потому что разбираться с последствиями приходилось все равно им. Они наказывали сына, устраивали ему разнос, отец хватался за ремень, а мать грозилась выгнать из дома, если чадо не возьмется за ум. Итог, собственно, самый обыкновенный: отъехал на зону, только ему стукнуло двадцать. Ни тебе славной студенческой поры, ни залетевшей по случайности подружки, ни пьянок до утра, а только запах пота в тюремной качалке, драки, концентрированный тестостерон и партаки на спине на добрую память. Может, впрочем, и к лучшему.
В какой-то момент, через смех и болтовню какого-то ток-шоу, начавшегося следом, Джиун слышит, как пронзительно пиликает кодовый дверной замок и в квартиру входит высокий темноволосый мальчишка в школьной форме. Увидев его, отчего-то неловко вставшего вдруг на месте и сжавшего лямки черного рюкзака, он прыскает со смеху, но улыбается довольно дружелюбно и изображает рукой подобие приветствия:
– Привет, Юджинни.
Тот, как полагалось любому угловатому неловкому подростку, растерянно кивает в ответ. Джиун не видел его целую вечность, и потому помнил Юджина еще совсем мелюзгой: лет, вроде, десять или одиннадцать тому было, когда нерадивого старшего братца замели вместе с его дружками – такими же подраставшими антисоциальными элементами. С той поры виделись они всего пару раз: метода родителей, решивших, по всей вероятности, что мало́му будет полезно в качестве профилактики отправиться с визитом в места не столь отдаленные и увидеть, что случается, когда не ведешь себя так, как они хотят и не учишься на «отлично». Сядешь в тюрьму, будешь мести улицы, умрешь от цирроза печени – обрисовывали, в общем, светлейшие перспективы. Кажется, тогда Юджин остался под впечатлением, потому что был тише воды, ниже травы, как если бы заяц уши прижал к голове. Он и сейчас так выглядел – разве что заметно вытянулся за прошедшие годы, а симпатичная мордашка подутратила детские черты.
– Сколько лет, сколько зим, – продолжает Джиун, уютно устроив руки на спинке дивана и облокачиваясь о нее. – Во-о-от таким тебя помню, – тут же наглядно показывает он рукой расстояние от пола в метр с кепкой, – а ты уже в старшей школе.
Наверное, Юджину было неловко: Джиун видит это в смущенном, бегающем взгляде, в чуть склоненной голове, в том, как он ссутулился, затеребив рукав форменного пиджака. Это неудивительно: в конце концов, между ними и так десять лет разницы, а отбывка старшего на нарах и вовсе помножила это расстояние надвое. Из общего остались родство и обрывки воспоминаний о былых деньках. Джиун, впрочем, солжет, если скажет, что не скучал хотя бы отчасти.
– Да расслабься, это ж не допрос. Тогда бы я для начала зачитал тебе твои права и все такое, – шутливо поддевает он Юджина, и тот, не удержавшись, улыбается: уж его брат знает, о чем говорит.
– Родители, когда меня кошмарят, не озвучивают и этого, – замечает он в ответ, разуваясь и ступая вглубь дома, и Джиуну становится легче: контакт, кажется, налажен, раз они обмениваются подобными репликами. Непринужденная светская беседа, my ass.
– Они это могут, – понимающе фыркнул старший. – Все мозги тебе выебут, если косякнул. Хотя тебя они наверняка пилят меньше, чем меня в свое время. Ты-то у них любимый ребенок.
Ни насмешки, ни зависти, ни жалости, упаси Господь, только констатация факта: Джиуну никогда нахрен не нужно было, чтобы с ним сюсюкались, просто он – первый ребенок. Проба пера, демоверсия, горелый ком вместо пачжона с кимчи. Родители пытались вылепить из него что-то путное, но когда родился Юджин, их фокус внимания весьма ощутимо сместился. Такое случается, когда в семье двое или больше детей, Джиун, в общем-то, никогда не обижался ни на них, ни на самого младшенького: ему, наоборот, было даже на руку, что с той поры соответствовать стандартам приходилось кому-то другому. В некотором смысле он даже сочувствовал Юджину, потому что весь родительский энтузиазм пришелся именно на него.
Мальчишка отвечает не сразу. Он молчит, размышляя о чем-то своем, а когда находится с ответом, то вид у него какой-то... грустный, что ли? Джиуну никогда особенно не давались толкования чужих эмоций.
– Не сказал бы, что это «плюс», – говорит он, а после его губы снова трогает робкая улыбка. – Ты свободнее меня, так что... Круто было бы жить так же, как ты.
– О, ну, это уж вряд ли, – посмеивается Джиун, подумав, что подобного рода комплимент в адрес брата – явно не то, что были бы рады услышать их дражайшие родители. – Я, мягко говоря, не самый лучший пример, Юджинни. Дурной, типа.
– А по-моему, ты очень классный.
После этого повисает тишина, потому что один не знает, что сказать, а другой понимает, что сказал слишком много. Юджин вспыхивает румянцем по самые кончики ушек, стискивает несчастные лямки ранца, будто вознамерившись сделать их в два раза тоньше, бормочет что-то в духе «мне нужно делать уроки» и затем быстрым шагом направляется в свою комнату – соседнюю с той, в которой вновь, как годами прежде, будет обретаться его брат. Джиун прощает ему ссыкливую, как сказали бы его кореша, ретировку, потому что, на самом деле, это довольно забавно: сбежал, как малолетка, первый раз тиснувший жвачку с прилавка.
А признание, пусть и неожиданное, было приятным. Хотя мелкому все же стоит пересмотреть свои жизненные ориентиры.
***
Нега длится до вечера – до того часа, когда родители возвращаются домой с работы. Воссоединение с ними ожидаемо тошнотное: кто бы еще с порога начал прогонять свои нотации? Джиун вымученно улыбается, потому ему не приходится выбирать. Его карманы пусты, а залог за съемную квартиру он в данный момент не осилит. Месяц-два, может, перекантуется как-нибудь, а дальше – как пойдет. Глядишь – и дельце какое прибыльное замаячит на горизонте... Едва ли легальное, конечно: легкое бабло всегда прельщало его больше перспективы въебывать, не разгибая спины. А ему, с судимостью, только такая батрачка и остается. Но Джиун остается непрошибаемо весел: он хохмит, не замолкая, охотно поддерживает разговоры и вообще ведет себя так, будто он, взрослое, состоявшееся чадо, пришел на теплый семейный ужин в дом, где его любят, ценят и ждут. Может, относительно Юджина и его воодушевленного блеска в темных глазах (несколько удивляющего, надо сказать) это и правда, но уж кто-кто, а собственные родители совершенно точно поставили на нем «крест» и очевидно не горят желанием принимать сидевшего блудного сына. Ну, собственно, выбора у них тоже нет: каким бы антисоциальным элементом Джиун ни был, против кровной связи не попрешь. Звери они, что ли, чтобы указывать заплутавшей душе на дверь без того, чтобы перед этим проявить свою величайшую милость? Всегда они были такими со своим барским снисхождением. Да не оскудеет рука дающего, пусть эти щедроты Джиун с куда бо́льшим энтузиазмом запихал бы им в жопу. – Ужин, конечно, не праздничный, – нарочито будничным тоном говорит чопорная мать, подавая к столу блюдо с дымившимся рагу и расставляя плошки с закусками. – Но уж какой есть. – «Какой есть», – хмыкает отец, не поворачивая обращенной к болботавшему телевизору головы. – С харчами своими тюремными пусть сравнит для начала, если будет перебирать. – Ну ты, бать, в своем репертуаре, – миролюбивейше ответствует Джиун, и слова не сказавший о том, что его якобы не устраивает материна стряпня. Что-что, а готовить его мать умела. Ну, вроде как базовые женские настройки или типа того, наряду с глажкой, стиркой, уборкой, в общем, всем тем, что он не умел и чему не собирался учиться. – Делаешь из меня какого-то мудака забалованного. Я, может, уже совсем другой человек, а ты мозги мне делаешь. – Следи за языком! – одернул его отец, извечный поборник моральных ценностей (или морализаторства, если угодно). – Тут тебе не зона. Джиун немедленно закатил глаза. – Вот, кстати, – мать указывает палочками на порцию сырого тофу, уныло затерявшегося среди кимчи, дайкона и маринованных яиц. – Съешь. Не помешает, раз собрался вести новую жизнь. – Ништяк, – отзывается Джиун, решивший не опускаться до реакции на эту беззубую подколку. – Юджин-и, подай соус. Ему совершенно побоку на какую-то там атмосферу и на то, что думают о нем предки, но вот с мелким поддерживать контакт ему хочется. Пускай они из разных миров, Юджин, этот домашний тепличный цветок, кажется ему безобидным и совсем не таким зашоренным, как их родители. Он держится с братом в приятельской манере, и тот, кажется, очень этому рад: с готовностью пододвигает ему ту или иную закуску, с интересом слушает, о чем тот говорит и даже подливает ему газировку (мораторий даже на безобидное макколи, ага). Джиун озорно подмигивает ему, на что Юджин смущенно улыбается, опуская взгляд. – Дома сидеть не будешь, – отец вновь разбавил градус молчаливой напряженности своей безграничной душевностью. – Ищи работу. – Представляю, как будут сражаться за меня эйчары, как услышат, где и за что я чалился, – усмехнулся Джиун, отправляя в рот кусок тушеной свинины, выцепленной им из рагу. – Ну уж тут ты сам виноват, – мудро заметила мать. – Мог бы, как все нормальные люди, усердно учиться и вести правильную жизнь. Между прочим, для того, чтобы такие, как ты нормально жили после освобождения, государство периодически предлагает всякие законопроекты. Слышала недавно, что, вроде, обсуждали одну инициативу – помочь вставать на ноги. – Ага, бля. Денежки попилят, отчетов понакропают, а на нашу братию хуй положат, как и обычно. Наше правительство – отстой. – Сколько тебе говорить! – вновь рявкает смурной отец, повысив тон. – Имей совесть, здесь ребенок! – Я не ребенок! – замечает Юджин взволнованно, отчего внимание всех переключается на него, и он добавляет уже тише и смущеннее: – Все в порядке… – Ну, видишь? Малой уже все и так слышал, – разводит руками Джиун, мол, с него все взятки гладки. – Да и никому такие как я не нужны. Чинуши себе за мой счет имидж коррумпированный поправят, а потом двинут со своими бабами заграницу. – Все, уймись, – отмахнулась от него мать. – Был бы нужен, не будь ты таким олухом. А ты смотри, Юджин, учись на живом примере, чтобы не стать, как он. – Старые добрые вечера в кругу семьи, обожаю их, – вновь иронизирует всеми (ну, почти) обруганный недавний арестант, и за столом воцаряется тишина, разбавляемая только звоном посуды и телевизорным шумом. – Юджин-а, – заговаривает мать спустя некоторое время, обращаясь к младшему сыну, и ее голос звучит не в пример мягче. – Как прошло занятие с господином Чхве? – Хорошо, – чинно и негромко отвечает мальчишка, и Джиуну в этот момент он видится каким-то совсем уж хрупким птенчиком. Вымуштровали его, конечно, на отлично, слова лишний раз боится сказать. – Юджинни по-прежнему бряцает на своем инструментике? – с располагающей улыбкой спрашивает он у того. – Решил стать пианистом? – Нет, это несерьезно, – подает голос отец. – Образование должно быть качественным, основательным. Он будет учиться на юриста. Это отличная, уважаемая профессия. А музыка – это ерунда, – добавил он с плохо скрываемым презрением: на экране мелькнули короткие юбочки айдолок, задорно отплясывавших под фонограмму, и он поспешил переключить канал. – А сам-то Юджинни этого хочет? – Что значит, хочет или нет, это солидное дело! В отличие от тебя, у него куда больше шансов стать частью приличного общества. – Да все, все, бать, не мороси, уже даже несмешно, – Джиун состроил такое выражение лица, будто в комнате стоял не запах цветущего жасмина, а нестерпимая вонь: тюряжный сортир – и тот благоухал лучше. – Че вы прессуете пацана? Школа-дом, дом-школа. У него так фляга засвистит к двадцати. Юджин воззрился на него с таким трогательным восхищением, что стало очевидно, что эти слова не так уж и далеки от истины. Попробуй, впрочем, что-то доказать упертым родителям, считавших себя охуительными педагогами, ожегшихся о первый свой опыт и решивших во что бы то ни стало подлатать все проебы прошлого. – Этот разговор неуместен, – процедила мать, желая поставить точку и не дать пустословной теме развиться. Что она, что отец на корню пресекали даже малейшие свободомыслие – вероятно, потому что своими глазами видели его гнилые плоды. – И вообще, не тебе судить. Тебе вот свобода на пользу не пошла, и мы с отцом сделаем все, чтобы Юджин не повторил твой путь. Затем, с чувством глубокого удовлетворения, она поблагодарила всех за ужин, который сама же и сготовила, и демонстративно принялась убирать пустые чеплашки. Братья красноречиво переглянулись, но ничего не сказали: гиблое дело. Можно, конечно, было спровоцировать конфликт (жесть как угарно, когда папаша брызжет слюной от ярости, а мать картинно хватает за сердце), но Джиуну тупо влом, говоря по правде. Сраться с кем-то лучше всего, когда есть запал, поэтому он оставляет его на потом. Но что нужнее в этот момент, в первую очередь, Юджину так это поддержка. Джиун сообщает ее брату, легонько толкая того коленом под столом, мол, не депрессуй, прорвемся. Когда мальчишка чувствует прикосновение, он робко улыбается. Пожалуй, впервые за долгое время он не чувствует себя всеми оставленным, и это зарождает в нем хрупкую радость.
