02
21 февраля 2025 г., 19:14
Прогнозы Джиуна ожидаемо правдивы: связываться с бывшим сидельцем не хочется никому, пускай на собесах он производил довольно неплохое впечатление. Опыт-то не пропьешь, в конце концов: после школы, лишенный родительских дотаций на универ, он почти сразу устроился в одну из местных автомастерских, и если закрыть глаза на то, что он совмещал приятное с полезным и нарабатывал мастерство, по-тихому сливая бензин и воруя запчасти, то свое дело он знал, никто не жаловался.
Да и не на этом он погорел в свое время, а по чистой случайности. Удирал раньше и жил себе припеваючи, а тут не срослось. Надо ж было, блять, высунуться чепушиле-охраннику, пока он и его ребята чистили ювелирку! Ну, их главарь и пырнул того – со свидетелями обычно разговоры короткие. Пришлось сваливать, экстренно заметать следы и оттаскивать жмура на заброшку. Из-за него и сели всем скопом, хотя главный вообще отъехал по мокрухе – до сих пор чалился. Парочка корешей после отсидки отсеялась, порвав с преступным прошлым, а вот остальные пошли кто куда: кто обчищал зевак в метро, кто – собутыльников, кто мухлевал с кассой, работая в круглосуточном продуктовом, а кто эти самые кассы грабил, собирая захудалые гроши – в общем, продолжили профессию в силу способностей. Джиун не строил далеко идущих планов, предпочитая пока плыть по течению, а потому решил обождать. Уж если что подвернется прибыльное, то это один разговор. Распыляться на всякую мелочевку он не особо-то горел желанием – нахуй оно надо.
Короче, работу он находит не сразу, но зато не приходится идти в грузчики: осилил бы, конечно, но это был вариант на крайняк. А так ему, можно сказать, повезло, и он вернулся к истокам – освободилось местечко в круглосуточном автосервисе. Работа как работа, босс ленивый и унылый, как квашня, закрыл глаза на сомнительное прошлое нового сотрудника, сказав только, что проблемы ему не нужны. Ну, Джиун понимающе кивнул: типа, какой базар вообще.
Работал он в ночь – самое то, чтобы пересекаться с родичами по минимуму. Предки с работы – он на работу. Утром в обратную сторону. Спал в тишине, когда дома никого, а во второй половине дня был предоставлен сам себе. Бывало, делал по мелочи всякое, в магаз, там, сгонять или загрузить стиралку в прачечной в подвальном этаже дома, а так был, можно сказать, сам себе начальник. Не считая регулярной промывки мозгов (потому что в глазах родителей даже «амнистированный», Джиун оставался нерукопожатной персоной), все, в общем-то, было пучком. А так пусть хоть на говно изойдутся со своими взглядами, как на прокаженного.
Удивительно, как их влияние не распространилось на Юджина. Дети, что маленькие зверята, всегда чувствуют, куда дует ветер. Если многократно повторять, как мантру: «твой брат – сплошное разочарование» или «учись, чтобы не закончить, как он», то даже до самого глупого из них дойдет, что нет смысла дружить с изгоем. Куда лучше, проще и безопаснее идти по пути наименьшего сопротивления и слушаться маму с папой, потому что те, известно, ошибаться не могут. Однако Юджин, пусть и помалкивал, не ввязываясь в ссоры, никогда не воротил нос от старшего брата. Напротив: в детстве, когда десятилетняя пропасть казалась зияюще-огромной, как Марианская впадина, и подросток-Джиун охотнее проводил время в компании сверстников, не внушающей доверия ни одним родителям, кроха бегал за ним, что хвостик, ища его внимания и одобрения. Сейчас, когда разница меж ними стала менее ощутимой, сгладившись, ибо чем дальше идут годы, тем более ослабевают возрастные рамки, Юджин будто и не изменился вовсе, и снова, как прежде, внимал каждому братниному слову и, восхищенный, по существу, непонятно чем, едва ли не заглядывал ему в рот.
Такое внимание, конечно, приятно, но Джиун не может взять в толк, чем оно, собственно, вызвано. У пацана явно немного друзей: один-два одноклассника, с кем он общается только в учебные дни, не в счет. Отучившись, он идет или на уроки английского (и довольно неплохо на нем изъясняется, в то время как Джиун остался где-то на уровне «Лондон – столица Великобритании»), или занимается на фортепиано, периодически выступая на разного рода конкурсах или благотворительных вечерах (мать обожает подобную показуху, считая, что это даст ее мальчику плюс один балл в копилочку социального одобрения – а это, в свою очередь, шанс «выбиться в приличное общество»), или посещает дебатный клуб (куда ж будущему юристу без основ ораторского искусства), или просто остается на дополнительные занятия, муштруя учебные материалы к предстоящим тестам. Когда однажды Юджин рассказывает ему об этом, делясь некоторыми подробностями о том и о сем, Джиун честно заявляет ему, что будь он на его месте, то давно ебнулся бы. Судя по невеселому смешку младшего, тот более чем разделял его чувства, но стальные тиски держали его крепко-накрепко, лишь изредка позволяя послабления – и на том, в общем-то, спасибо. По сравнению с ним Джиун свободно дышал полной грудью, почти ни в чем себе не отказывая. Подростков нетрудно впечатлить татухами, смятой пачкой сигарет в заднем кармане джинсов и перегарным амбре наутро после очередной тусовки. Для них, узников школы, все это – несомненные атрибуты той крутости, к которой многие из них стремились. Быть может, в том и крылась причина, отчего Юджин так тянулся к брату, как к кому-то, кто выглядел в его глазах ролевой моделью.
И хотя иметь на своей стороне союзника, который, если что, мог прикрыть или помочь, было не лишним, Джиун не торопится как-либо вмешиваться в привычную Юджину жизнь. В глазах окружающих он может быть сколько угодно пропащим, но сбивать мелкого с намеченного, пусть и предками, пути, кажется ему... не по понятиям, что ли. Ему уготовано другое. Ну, там, хорошее образование, SKY или что поскромнее, солидная юрфирма, светлое будущее. Джиун будет полным мудаком, если потянет его за собой в мир, в котором этот ангельский мальчишка попросту пропадет, загниет заживо, неприспособленный к тем скотским условиям, которые повидал его брат. Он пил что и с кем попало, спал где и с кем ни попадя, он без зазрения совести брал то, что плохо лежало и наваривался на раззявах и лохах, но Юджин – не такой. Пусть себе живет припеваючи, и дня не знавший, что такое тюрьма. Пусть учится на чужих ошибках – благо, наглядный пример с недавних пор снова соседствовал с ним. Так поступают хорошие старшие братья, и Джиуну думалось, что уж усомниться в этом не сможет никто.
***
Еще один параграф – и можно будет идти отдыхать. Юджин вынужден придерживаться строгого расписания, чтобы вечером у него оставалось время пожить для себя, потому что практически каждый его день отдан под учебу и секции. В воскресенье, в единственный полноценный выходной, он может поспать подольше, чем обычно, но о ленном отдыхе и речи не идет: деятельная матушка занимает его внеурочными семинарами, они посещают «дни открытых дверей» университетов и колледжей, ездят на музыкальные конкурсы и благотворительные вечера, на языковые курсы и учебные мероприятия – словом, используется всяческая возможность впихнуть в голову младшего чада любые знания, которые всенепременно помогут ему при поступлении в вуз. Если день относительно свободен, Юджин просматривает тестовые задания прошлых лет и прорешивает доступный материал, потому что это наверняка пригодится. А еще потому, что он не может терять ни минуты – так говорит отец, желавший, чтобы все финансовые вложения рано или поздно отбились успешной сдачей экзаменов. Наверняка он злился из-за того, что затраченные на старшего сына средства оказались, по его мнению, «пущенными по ветру», ведь тот не достиг ни академических, ни спортивных, ни каких-либо прочих высот – не считая «вышки», которую ему впаял справедливый и гуманный корейский суд, потому как по закону его нарушение обычно карается всего шестью годами. Правильна ли такая жизнь с точки зрения практической пользы в будущем? Определенно. Приносит ли она счастье в моменте? Едва ли, но у Юджина нет времени даже задуматься об этом. Его брат дал совершенно точное определение его существованию – «дом-школа, школа-дом». В перерывах – сон или новостная лента социальных сетей, чтобы не выпадать из обоймы происходящего вокруг. Родители словно бы всеми силами стремились оградить его от реальной жизни, выращивая не самостоятельную единицу, но домашний цветок, который питался не прямыми солнечными лучами, питавшими своей природной естественностью, а свечением светодиодной лампы: она не обожжет, не убьет хрупкие соцветия безжалостным огненным теплом, а еще не насытит листву природной энергией, не запустит процесс фотосинтеза, не взрастит стебли, как те могли взойти бы под прямым сиянием. И чем старше становился Юджин, тем бо́льшие его занимали сомнения в правильности такого подхода, ведь он не знал иной жизни кроме той, что для него создали. С тем возвращение Джиуна, единственного, кто мог бы понять его чаяния, домой казалось ему действительно радостным событием. Прошло семь лет – срок более, чем внушительный, когда речь шла о человеческих взаимоотношениях, и потому Юджин, с его весьма скромным опытом какого-либо близко-дружественного общения, боялся, что их связь оборвется вовсе. Ведь это было бы вполне естественно: конечно, раньше меж ними сохранялась дистанция в силу возраста, хотя брат никогда не отталкивал его от себя и относился к нему с некоей заботливой снисходительностью, но ныне все могло смениться самым радикальным образом. Тюрьма меняет людей, как ни крути, и этот, «новый» Джиун-хён мог охладеть к своему младшему как к тому, кто вмиг стал бы ему чужим. Подспудно Юджин очень боялся этого, но по итогу все его опасения развеялись, будто их и не было. Джиун, его Джиун-хён, пусть и наверняка хлебнувший сполна трудностей жизни за решеткой, вернулся в лоно семьи практически не поменявшимся. Юджин помнил его остроумным и улыбчивым, и таким же он предстал перед ним и сейчас, спустя все эти годы. Семья вновь стала полной, какой и была в его не самом далеком детстве. Правда, радовался тому чуть ли не он один: родители держали дистанцию (ибо достаточно с них было того, что они вообще приняли обратно этот «отброс общества», а не отправили скитаться по баракам и притонам, откуда частенько вытаскивали его, старшеклассника, угашенного, что называется, «в хламину»), а сам Джиун, не теряя лица, отшучивался на всякий притянутый за уши упрек. Будь воля отца, он тотчас вышвырнул бы его, резкий порой на слово и дело, а вот мать сочла, что хотя их сын и «отрезанный ломоть», они все еще могут попробовать наставить его на путь истинный. Но Юджин полагал, будто это не столько жест доброй помощи, сколько нежелание осуждения со стороны лицемерок-подружек: вышло бы, что она бросила дорогого первенца в трудную для него минуту, пускай они поступили бы так же. Но что наша жизнь, как не двойные стандарты и сладкая ложь? Как бы то ни было, Юджин не понимал и не разделял их презрения. Ему нравилась компания Джиуна. С ним было легко, весело, а главное – он никогда не наседал с нравоучениями, поддерживая, напротив, мысль о том, что куда интереснее было жить своими желаниями. Загвоздка, правда, состояла в том, что сам Юджин не был до конца уверен в том, каковы, собственно, желания его самого. Юриспруденцию за него выбрали: мама спала и видела его в прокурорской мантии, ведь это так статусно, так прилично! Глядишь, и они, уверенный средний класс, могли бы влиться в общество, о котором грезили, проложив себе «мостик» в виде собственного сына. Музыка? Ничего против он не имел, но хотел ли он стать пианистом? Может, иностранный язык? Чтобы что? Преподавать его, переводить книги, редактировать чужие статьи? Наверное, тоже нет. Выходило, что ничего от собственного «я» в нем не было: всего лишь оболочка о двух ногах, которая каждый день вгрызалась в гранит науки, чтобы стать тем, кем его видели родители. А если бы у него вдруг прорезался голос, они поспешили бы его заглушить – уговорами, угрозами, лишениями. У несовершеннолетнего не могло быть симметричного ответа, его загоняли в угол всеми правдами и неправдами, отрезая пути к отступлению. Когда подобный демарш совершил его брат, и прежде не отличавшийся сыновней покорностью, его с готовностью вычеркнули из семьи, и теперь он был отщепенцем. Юджин метался меж тем, что должен делать и что хотел, но время от времени его преследовал навязчивый тревожный страх проснуться взрослым, шагнуть на подоконник и рухнуть камнем вниз, потому что он жил не за себя, а за кого-то другого. Ну, хоть смерть он выбрал бы самостоятельно. Юджин выходит из комнаты и направляется на кухню: решает взять ванильный пудинг, любимый десерт, но на одной из полок вдруг обнаруживает контейнеры с едой. В них немного конпаба, тушеное мясо и суп с водорослями и пастой дендян, и так как его родители почти никогда не берут с собой ничего на работу, предпочитая обедать в столовой, он почти сразу понимает, что это забыл его брат. – Мам, хён оставил еду, – неуверенно говорит он. – Ничего, купит что-то в каком-нибудь местном «Севене», – равнодушно отзывается та, погруженная в просмотр дорамы по федеральному ТВ. – Оставь, наутро съест. Куда больше собственного сына ее занимает дешевая драма, разыгрываемая парочкой актеров со сделанными, как под копирку, пластиковыми носами. «Боже», вздыхает она, немало впечатленная тем, как резко девушка выплескивает содержимое стакана в лицо своему оппоненту – по всей вероятности, распоследнему токсичному грубияну. Юджин не хочет бездействовать, и потому сообщает матери, что собирается съездить к хёну на работу – благо, метро закроется только в полночь, а до нее еще нескоро, – и потому спрашивает ее разрешения. – Что за ерунда, Юджин-а? – она недоуменно поднимает брови, на мгновения даже прерывая просмотр. – Ничего с ним не случится, если один раз он не поест. Куда ты поедешь? Ты видел время? – Половина девятого, совсем не поздно, – упорствует Юджин. – К тому же, это не так далеко. Я съезжу и сразу вернусь – твой сериал не успеет закончиться. На экране зазвучала надрывная скрипичная музыка, и мать поспешила обратить свое внимание обратно: чем ответит своей обидчице господин молоденький чеболь в новехоньком (а теперь и мокром) костюме? Поглощенный сюжетом зритель наверняка не смог бы устоять перед желанием скорее вернуться к столь напряженному сюжету. Юджин успел воспользоваться замешательством матери, которая, хотя и попыталась вновь его окликнуть, но уж как-то менее энергично у нее это вышло: двое сражавшихся, наконец, излили свою страсть, вжавшись тесно сжатыми губами один к другой подобием поцелуя. Момент, который никак нельзя было прервать – и потому мальчишка поспешил ускользнуть сначала в свою комнату, чтобы сменить домашнюю одежду на уличную, а затем, подхватив пакет с контейнерами и попутно добавив туда шоколадный батончик, – на свежую вечернюю улицу. Юджин довольно хорошо знал и помнил расположение мастерской, куда устроился его брат, и потому до пункта назначения добирается без проволочек. Еще спускаясь в метро, он посылает старшему короткое сообщение, написав, что скоро он приедет к нему и завезет еду. Джиун оффлайн – наверное, занят ремонтом. Однако секционные ворота опущены, а через порог входной двери просачивается свет: подойдя ближе, Юджин слышит заливистый женский смех и негромкую мужскую речь. Его охватывает неловкость, и он уже было инстинктивно отступает, делая шаг назад, однако вовремя спохватывается – это, должно быть, всего лишь клиентка, а он всего лишь зашел на работу к старшему брату. Он жмет на звонок, и через некоторое время дверь перед ним открывает Джиун: помещение полнится запахом табака, на небольшом столике расставлены початые бутылки с пивом, а на потертом кожаном диванчике сидит ярко накрашенная чаровница в такой короткой юбке, что Юджин может видеть ее нижнее белье. Он тут же вспыхивает, понимая, что эти двое обсуждали явно не то, есть ли в карбюраторе ее тачки конденсат, и теряется, ощущая себя лишним и ничтожным. – Юджинни, – Джиун несколько удивляется визиту крошки-зайчика в такие дебри, да еще и в такой час. – Ты откуда здесь? – Я... привез тебе обед, – выдавливает из себя Юджин, смотря куда-то в сторону и протягивая старшему пакет с провизией. – Извини, что отвлек. Не знал, что у тебя гости. Джиун издает скабрезный смешок, тем самым делая положение вещей еще более очевидным, и Юджин понимает, что больше ему здесь делать нечего. А на что, собственно, он рассчитывал? Даже если бы хён был один, что ему с компании вечно навязчивого младшенького? Как в детстве, он бегал за ним, просил играть с ним, а когда тот не уделял внимания – принимался хныкать, капризно бухаясь пятой точкой на пол. Сейчас подобный фокус не пройдет, конечно, пускай Юджину, совсем как маленькому ребенку, хотелось надуть губы и топнуть ножкой: «пусть она уйдет!». Уйти пришлось ему. Он спешно изображает подобие формального поклона в знак прощания, лепеча что-то попутно про то, что у него «много уроков», и мчит к метро, а дома, выслушав упреки матери о том, что в следующий раз одного его по темноте не пустят, натянуто улыбается, и выдыхает только когда закрывает за собой дверь в свою комнату. Бегства от брата из-за смущения становятся уж слишком частыми, но если прежде они оставляли за собой покалывавший приятными ощущениями флер, то нынешнее заставило почувствовать неприятный ком в горле, словно бы его в чем-то предали.***
Вновь братья пересекаются уже на следующие сутки: Юджин забегает домой со школы на часовой перерыв (все равно ни туда ни сюда) между занятиями и классом фортепиано, а Джиун, отоспавшись после ночной смены с пикантным продолжением и пребывая (ну естественно) в наиблаженнейшем расположении духа, готовит себе небольшой перекус. Никаких особых кулинарных изысков – хрустящие тосты с овощами, поджаренным беконом и клубничным джемом поверх. В чашке с лаконичной надписью «Suck It» дымится свежезаваренный быстрорастворимый кофе из пакетика: сам мальчишка предпочитает сладкий кофе, с сиропом, молоком и несколькими кубиками льда, а вот его брат не столь привередлив и пьет даже дешманскую бадягу «три в одном». Юджин вообще знает довольно много о вкусах старшего, чем, бывало, весьма удивлял того, куда менее наблюдательного и памятливого. – Привет-привет, – Джиун звучит так, словно накануне не произошло ровным счетом ничего, и Юджин мысленно одергивает себя, уже готовый лишний раз огорчиться зазря: ведь действительно ничего и не произошло. – Привет, – отзывается он, тем не менее, не до конца уверенный в том, как ему надо себя вести. – Будешь сэндвич? Кофе, сок? Юджин отрицательно мотает головой. Джиуну не нужно много времени, чтобы понять, что мелкий, пусть и всегда не слишком-то многословный, совершенно точно чем-то тяготится, и потому спрашивает, все ли в порядке. – Предки прикопались, что ты ко мне ездил, да? – предполагает он, и для младшего это – что спасительная удочка, за которую он тут же цепляется, идя на диалог. – Ну... так, – уклончиво отвечает тот, почти не обманывая: но никакие сторонние укоры, неодобрения и цоканья языком не вызывали в нем то неприятное щемящее чувство, какое возникло при виде брата с какой-то распутной девицей. Почему? Из-за чего? Что вообще случилось такого, что по итогу ввергло его в это глупое, беспочвенное расстройство, как словно бы какая-нибудь малолетняя девочка узнала о том, что ее любимый певец состоит в отношениях? – Все в порядке, – говорит Юджин, а затем, помявшись, добавляет: – Не знал, что у тебя есть девушка... При этих словах Джиун издал тот же малоприличный смешок, каким сопроводил его вчерашнее предположение подобного невинного свойства. – Она, скорее, общественное достояние, – и, видя, что на лице собеседника отразилось непонимание, поясняет: – Она шлюха, Юджинни. Там, знаешь... пахано-перепахано. Романтика XXI века: паршивая полуувядшая роза, липкий гондон с химозным запахом и смесь соджу с пивом. Хотя, кажется, если Юджину не изменяет память, то его брат удосужился даже поставить на фон музыку – быть джентльменом, так во всем. – Ну, а что ты, Юджинни? – задает вдруг встречный вопрос Джиун, разворачиваясь к нему и опираясь руками о столешницу. В его глазах – хитрое лисье лукавство и неподдельный интерес. – Сорвал уже кто твой цветочек или бережешь себя до брачной ночи? У тебя есть подружка? Не сказать, что Юджин не задумывался о подобных вещах – в конце концов, он уже давно вступил в пору бурной юности с ее гормональными штормами и регулярным утренним стояком от мокрых сновидений, но этот вопрос, заданный в лоб, да еще и в столь откровенной форме заставил его растеряться и заалеть, что маков цвет. – Хён! – он старается не звучать беспомощно, чтобы брат не обсмеял его невинность, но взволнованные заячьи глаза мгновенно округляются, а сам он слишком явственно напрягается всем телом, как натянутая струна. – Не спрашивай о таком. У меня никого нет. Я... много учусь, – затем, подрастеряв первичный пыл, добавляет он чуть тише, потому что и казаться в глазах брата совсем уже несмышленышем ему не хочется – как будто Джиун взял его на «понт», и он хочет выставить все таким образом, что причина – исключительно в его постоянной занятости. По сути, та же правда. Кажется, срабатывает: по меньшей мере, Джиун не начинает как-либо подстебывать его, только улыбается – и то с каким-то особым теплом, как если бы он смотрел на крохотного домашнего питомца. – Не обижайся, Юджинни, – сказав это, он легонько ерошит темные волосы младшего, чем показывает, что и впрямь не хочет как-либо задеть неосторожным делом или словом. – Я не со зла. Но учишься ты дохера, это правда. Так и вся молодость пролетит. А с нашими родителями и их опекой ты, дай Бог, первый раз трахнешься только к тридцати. И то с какой-нибудь постной душной телкой из числа чьих-нибудь дочек, – фыркнул он: весьма унылые планы на жизнь. У него к годам брата опыт и то был куда обширнее. – Но, вообще-то, я в жизни не поверю, что за тобой не бегают одноклассницы. Ты ведь такой хорошенький, – тут он, не удержавшись, щипнул Юджина за щеку и чуть потянул, проверяя, вероятно, эту самую щеку на мягкость и упругость. Мальчишка пискнул, зажмурился, но совсем не от боли – скорее, от неожиданности. – Весь в меня. Шутливый его тон и последующий за тем расслабленный смех кажутся Юджину не просто проявлением дружественного участия. Джиун расположен к нему, и его сердце вдруг бьется с такой оглушительной силой, что дыхание непроизвольно учащается, а в голове становится потрясающе пусто. Он только несколько раз пробовал в своей жизни алкоголь (бокал чего-либо на какой-либо праздник, и то не всегда), но сейчас он опьянен самым настоящим взрывом пенящегося игристого, распространявшегося по всему его телу, будто жар, будто яд. Или же будто дешевое низкоградусное пойло в жестяной банке – ведь его брат не походил ни на брют, ни на шардоне, ни совиньон блан. Да впрочем, Юджин вдруг подумал, что и его личная, какая-то пьедестальная неприкосновенность – не более, чем искусно созданная фикция. Не швейцарский шоколад, а приторно-сладкий арахисовый батончик. Тогда их сочетание, кажется, отнюдь не самый плохой вариант.
