04
21 февраля 2025 г., 19:14
Остаток ночи, оставив мотоцикл в сервисе, словно и не было ночной поездки, они проводят в чимчильбане. Пятипроцентный алкоголь на двоих – мизерный допинг, и если Джиуна хмель не трогает от слова совсем, то Юджин, не привыкший и к такому, расслаблен и весел. Еле найдя в себе силы, чтобы переодеться в выданный комплект одежды, он мгновенно засыпает, стоит его голове опуститься на продолговатый валик в комнате отдыха. Их с Джиуном лежаки-маты находятся совсем близко: кто знает, может, мелкий по случайности подвинул к старшему свой, и поэтому теперь утыкается ему носом в плечо. Джиун, собственно, не против, вальяжно устроившись на импровизированной постели.
Наутро им приходится возвращаться в привычный мир и встраиваться в его русло. Юджин тщательно чистит зубы дешманской пластиковой щеткой, чтобы, помимо гигиенических целей, избавиться от запаха пива и сигарет: ночью, после распития бутылки на двоих, он стрельнул у брата еще одну, закрепляя свои приобретенные скромные навыки, и на небольшой градус привкус табака ложится, как оказывается, еще лучше. Однако ни матери, ни отцу знать об этом необязательно, иначе они наверняка закатят ему скандал, и потому Юджин всеми силами старается сокрыть следы преступления. Помимо прочего, он отдает куртку законному владельцу. Джиун говорит, что он может брать ее в любое время, как, впрочем, и любую из его шмоток. Но если в кармане вдруг обнаружится шмаль – придется делиться.
За пару кварталов до отчего дома они решают разминуться, чтобы у родителей не возникло вопросов по поводу того, почему их сыновья вернулись вместе – лишняя подстраховка, учитывая чужую (небезосновательную) мнительность. Джиун идет по каким-то своим делам, а Юджин влетает по склону вверх. На удачу, у него как раз должно быть занятие по английскому, и потому сиживать дома ему не приходится. Дома он переодевается, берет учебные материалы, бегло врет чинно завтракавшим родителям о процессе их с Тэрэ школьного проекта, дополняя рассказ, для правдоподобности, всяческими небольшими деталями: он – прилежный ученик, и назубок помнит эту страницу корейской истории, поэтому его нельзя подловить на незнании предмета. Да и проект этот он защищал с пару лет назад, поэтому на всякий случай доказательство у него припасено.
Прогулка с братом вдохнула в него желание жить. Развлекаться понравилось ему куда больше постоянной муштры и учебы, поэтому он хочет провести подобным образом время еще раз. Осталось расправиться с парочкой тестов – и впереди у него будут каникулы, полноценно отдыхать на которых, впрочем, все равно не удастся: все та же подготовка, все те же занятия, пусть уже не столь регулярные, как во время учебного года. Невозможность высвободиться из обязательственных пут начинает злить его, и это не прежнее робкое роптание, а зачинавшийся огонь, потрескивавший недовольством все активнее, стоит только подумать об этой неразрывной цепи, что сковывала его по рукам и ногам. Он должен, должен, должен, а за это ему не полагается ничего. Несколько часов в социальных сетях, где он может видеть, как веселятся другие, а больше ничего.
Джиун приоткрывает его раковину, и в нее проникает свет. Юджин, подобно птенчику, расправлявшему крылья, хочет выбраться из нее, но все еще не знает, как сделать это правильно. Он понимает, что их «полеты» всегда будут сокрыты обманом, но нисколько не пугается нового витка лжи. Их родители не нуждаются в правде: покуда младший ребенок оправдывает их ожидания и берет лишь новые вершины, они будут гордиться им, но заяви он о собственных пожеланиях – и они воспримут это в штыки. Юджину вдруг становится плевать на то, что вранье наверняка подточит их хорошие отношения, потому что отец и мать никогда не позволят ему жить так, как хочется. Так нужно ли, в таком случае, пытаться соответствовать их требованиям?
Равнозначно тому, как иссыхает его привязанность к родителям, нарастает и крепнет волнительная тяга к собственному старшему брату. Юджин думает о нем, хочет его компании, хочет соответствовать ему во всем. Ему почти всегда его не хватает, потому что становится острее потребность в том человеке, который показал ему, что есть что-то вне крепко сомкнутой створками раковины. Джиун знает жизнь – не ту идеальную, рафинированно-пресную, которую рисует общественное мнение, а скрытую от глаз обывателей, ночную, неправильную, и от ее заманчивости в мальчишке, вынужденном жить по правилам, просыпается запоздалое бунтарство. «Если что-то доставляет тебе счастье, плюнь на мнение окружающих», говорит ему Джиун простую истину, на которой с самых ранних лет строил свою личность. Юджин же только дивился тому, что он действительно так думал. Ему и в голову не приходило пытаться прислушаться к своим желаниям и тайным страстям, потому что в стерильной среде не заводится жизни. Джиун принес ее извне, став катализатором чудовищных перемен, обратить вспять которые было не под силу уже никому.
Потому, в один из последующих дней случайно узнав, что Джиун собирается «на дело», Юджин понимает, что хочет с ним. Магазинная кража была забавной, и его привело в восторг то, как ловко старший стащил с прилавка еще и конфеты, поэтому побывать на настоящей профессиональной вылазке представляется ему чем-то потрясающе интересным. В раннем юношестве он зачитывался детективными романами, где сметливые следопыты шли по следам преступников и вычисляли их с филигранной точностью. Здесь же он может побывать с другой стороны и узнать о «внутряке» сам, без авторского посредничества. Да и почти никто не пишет романы от лица воров и мошенников: люди боятся попачкаться, погружаясь в мировоззрение, как им думается, «падших людей». А Юджин считает, что это – ханжество, и что его родители точно такие же чистоплюи. Маленькие дети без оглядки плюхаются в лужу, и это кажется им забавным, и он делает что-то навроде, вынужденный рано повзрослеть: он готов замараться, ему нужно это, как воздух.
– Не-а, – отвечает ему Джиун на просьбу пойти вместе. – Исключено. Это тебе, нахрен, не игрушки, Юджинни.
Но тот стоит на своем:
– Я понимаю это, но я не стану тебе мешать, правда. Хён, возьми меня с собой. Пожалуйста, я очень хочу.
«Почему?», возникает вполне логичный, но неозвученный вопрос. Джиун думает, что это его «Хочу» – абсолютно детская позиция. Позиция человека, мало понимавшего, что его может ждать. Он в свои семнадцать был другим. За спиной Юджина – призовые места на музыкальных конкурсах, отличные баллы по всем предметам, в общем, идеальная, ничем не порченная биография. За его спиной – приводы по малолетке, прогулы и пьянство, семилетний тюремный срок. Они слеплены из разного теста, пускай в них течет одна кровь, но по какой-то причине паинька-младший не жалеет себя, стремясь к той грязи, что не сулит ему ничего хорошего. Поиграться в риск – пожалуйста. Вместе идти на дело? Увольте, он в няньки не нанимался. Кроме того, что-то незначительное человеческое попросту не хочет подвергать Юджина какому-либо риску, потому что... переживает за него.
– Слушай, заяц, это правда не шутки, – пытается объяснить он, как маленькому; с другой стороны, а каким еще был его брат? – Я понимаю, что звучит все это, типа, круто, но я просто не могу так рисковать. Ладно я, но если это срикошетит на тебя? Нахуй тебе это надо.
Он хочет сказать что-то еще, но в этот самый момент ему кто-то звонит. Он уходит в другую комнату, перебрасывается парой общих фраз, среди которых Юджин различает «... слился... », «... на шухер...» и несколько крепких словец, которыми Джиун припечатывает того, о ком, по всей видимости, шла речь. Затем он сбрасывает вызов и возвращается, и на сей раз взгляд его приобретает испытующее выражение, словно он сомневается и размышляет, стоит ли игра свеч. Это может оказаться как полной катастрофой, так и охуенным экспериментом. Так почему бы и не попробовать?
– Ладно, бля, – наконец, хмыкает он и машет рукой. – Можешь с нами. Но только, – он поднимает указательный палец, приостанавливая все восторги, – чтоб не косячил. Лады?
– Лады! – звонко отзывается Юджин, счастливый донельзя. – Хён, спасибо!
– Я вырастил монстра, – сокрушенно покачивает головой Джиун, словно не он все это время подталкивал младшего к подобным желаниям.
***
– Не, бро, мы так не договаривались. Эт чё за пиздюк? – сиплым голосом спрашивает один из пособников Джиуна, бритоголовый и весь какой-то карикатурно длинный, взирая на мальчишку с очевидным недоверием. Второй из кентов, покорпуснее и покруглее, недовольно молчит, но его мнение уже выразил малосимпатичный приятель. – Мой пиздюк, – с достоинством отвечает тот, оперевшись локтем о его хрупенькое плечико. – Подмастерье растет, пусть опыта набирается. – Ну нахрен, то, бля, этот хмырь очканул, то ты со своим пиздюком, – скрипит зубами Длинный, после чего с чувством отхаркивает в сторону мерзкую коричневатую слюну. – Лучше б телку притащил, и то больше пользы было. – Ты слышь, блять, щя допиздишься, – Джиун переходит на симметрично-агрессивную манеру, показывая, что за любой гнилой базар в сторону его брата он даст пизды – pardon, призовет к ответу. – Попутал? Рот свой, нахуй, закрыл. Набычившись и выпятив грудь, он шагнул к Длинному, отчего тот несколько поубавил свой прежний пыл и поднял руки перед собой, мол, понял, не дурак: – Все, хорош, не жми, – кисло принимает он чужой авторитет, зная, что пизде́ть Джиун не будет – а вот пи́здить – очень даже. Был опыт, а то ж как иначе они кентовались бы?– Я понял. Че, брательник, как тебя звать? – Юджин... – отвечает тот, напряженный, и невольно вжимает голову в плечи, когда Длинный тянет к нему руку. Ему не столько страшно, сколько не по себе, но всякий старался бы держаться от подобных личностей на расстоянии на самом обыкновенном интуитивном уровне. Впрочем, контактировать с ним ему не приходится, и Юджин чувствует облегчение. Костлявую руку, поданную для пожатия, перехватывает Джиун, пройдясь по внутренней мозолистой стороне небрежным хлопком. – Харе трепаться, – резко говорит он, пресекая любые поползновения в сторону его брата. – Погнали.***
Вообще-то «на деле» должен быть и Джиун: четвертый член банды, водила на шухере, слился в самый ответственный момент, хотя, по сути, работенка ему предстояла непыльная, а сулили за нее равный навар. Вакантное место за баранкой пустовало, и кто-то должен был остаться на стреме. Можно, конечно, было пойти «на дурачка», но форс-мажоры случались разные, и если драпать, то не парясь с экстренным заведением мотора лишние спасительные минуты. Это и еще то, что с ними Юджин сподвигает Джиуна пожертвовать своим желанием вновь припасть к любимому ремеслу спустя многие годы и из активного участника переквалифицироваться на время в подмогу, хотя и, бесспорно, крайне важную в их операции. Для Юджина это все еще реально только на половину. Монотонная ночная тишь, прохлада воздуха, приглушенно работающий мотор, въедливая отдушка мужского одеколона и хвойно-древесный шлейф «елочки» на зеркале – настоящие. Присутствие рядом старшего брата, ментоловый запах его жвачки, перемешанный с будто бы пропитавшим его кожу смолистым табаком – тоже. Ирреальным кажется ожидание, размазанное, неясное, затерявшееся в какой-то временно́й выбоине. Они сидят в полной тишине, выглядывая подельников в июньском сумраке, пока те чистят местечковый ломбард. Не место – дыра дырой. Мертвая глушь. Камеры не помеха: они, немногие из тех, что здесь стояли ныне побиты, замазаны, царапаны-корежены. Людей нет. В общем, все шло в руки, только подставь. С сигналкой поработали хорошо: Джиун говорит, что Круглый шарит за подобные технические тонкости. Юджин находит это впечатляющим, и он совершенно искренен. Теория ничто в сравнении с практикой. Куда круче уметь применять свои навыки, чем всю жизнь пестовать какие-то отдаленные представления. Это вообще отличным образом соотносится и с его жизнью. Знать про алкоголь и сигареты, но не пробовать их. Слушать рассказы о чужих отношениях, но не иметь собственные. В общем, видеть чужую жизнь, но не жить собственную. Впрочем, постепенно, по крупицам, он собирает и свой опыт. Краденое пиво на вкус более пряное и пьянящее, чем редкий бокал игристого на праздник. Сигареты ударяют в голову терпким дурманом. А любовь... Ее химия будоражит мальчишку еще и тем, что она – непозволительна. Юджин думает о поцелуях и о сексе, как любой подросток его лет, но буйные гормоны требуют от него не просто трения одной плоти о другую. Нет, это все-таки должен быть Джиун, его классный во всех отношениях старший брат, чьи руки, спину и плечи покрывают цветные тату и на которые он так часто засматривается, думая себе невесть что, в чьем взгляде – зовущая, животная магия: омут, куда единожды ступив, уже не выберешься, чья наглая самоуверенность подкупает мальчика-пай. Иногда в голове Юджина (порой даже на занятиях) возникает такая каша из пленительных фантазий и образов, что он словно пребывает во сне, теряясь в пространстве. Однако юношам в сих щепетильных случаях сложнее скрывать свое возбуждение, неизбежное сопутствующее мокрым мечтаниям, а потому он всеми силами старается отгонять сладкий морок, чтобы ненароком не попасть в неловкую ситуацию. Отбрасывает он грезы подобного толка и сейчас, когда Джиун, задумываясь о чем-то, хлопает его по коленке и несколько раз проводит по ней, очевидно, без какого-либо умысла соблазнить. Для него тактильность – еще один способ показать свое расположение и доверие. Для Юджина, влюбленного, извечно перевозбужденного подростка – намек на нечто большее. Кому-то из них явно следует быть осмотрительнее. В какой-то момент время схлопывается, вылетает из ямы, в которую было погружено, и идиллию прерывает пронзительная трель, звучавшая в глубине ломбарда. – Блять, – лаконично комментирует это Джиун, внешне, впрочем, оставаясь спокойным. Им удалось обойти внешнюю систему сигнализации, но, вероятно, внутри был какой-то особый тайник. Значит, было чем поживиться – кто стал бы париться над дополнительной защитой, не имея в запасе чего ценного? Оговоренный, продуманный заранее план идет по одному месту, и чем дольше дребезжит сигналка, тем выше их шансы на то, чтобы позорно попасться. Нет, конечно, всякое случалось, и им доводилось попадаться в подобные передряжки (а благодаря одной такой их даже «замели»), но если те двое будут медлить и ничего не сделают с выдававшим их звоном, то совсем скоро приедут легавые. Как Джиун вышел, так и сядет опять – по такой шняге даже идти стыдно. И ладно сам – с ним мелкий: сидит, растерялся, глаза круглые, потому как и сам понимает, что могут погореть. Наверное, это все инстинктивное, что толкает взрослых и умудренных опытом на защиту младших, но Джиун не раздумывает ни на миг, поняв, что готов поступиться честным именем и наработанным статусом в «своей» среде и свалить с места преступления в эту же самую секунду. Будь он один – сидел бы и не рыпался, потому что может сколько угодно ходить по лезвию ножа, однако присутствие Юджина его мобилизует, обостряет природную чуйку и ту самую братскую ответственность, которую он попрал, когда начал всячески потворствовать его вспыхнувшему интересу к несколько маргинальному образу жизни старшего. – Если через минуту они не выключат эту ебучую сигналку, мы съебываемся, – чеканит он, не сводя глаз в точку на некотором отдалении от них – тот самый ломбард. Он ни разу не шутит: руки сжали руль до побелевших костяшек, мерно жужжавший прежде мотор зашумел активнее и напряженнее, и вся машина словно была вот-вот готова рвануть с места. Но трель прекращается, не успевает пройти и несколько секунд. Вновь повисает тишь, пусть теперь уже и вырванная от своего дремлющего покоя, а затем, еще спустя некоторое время, к ним стремительно подлетают «добытчики»: они бросают рюкзаки с наворованным в багажник, не слишком-то аккуратно хлопают крышкой, а затем, судорожно и сипло дыша, поочередно вваливаются в салон. – Где проебались-то? – коротко спрашивает Джиун, но даже так в его голосе сквозит крайнее неодобрение. – Да я задел там одну хуёвину, – мрачно бубнит Длинный; произошедшее явно подкоротило его соразмерный росту язык, и потому теперь он нес на своих плечах вину за сорванный план. Впрочем, наглости у него едва ли сильно поубавилось, поэтому затем он нетерпеливо хлопает по сиденью перед собой, чем заставляет Юджина, сидевшего там, вздрогнуть: – Все, бляха, поехали! Потом попиздим. Надо рвать когти. Водителю не нужно повторять дважды: шины взвизгивают, как только он жмет на газ, и тачка тотчас уносится от злополучного ломбарда прочь.***
Цацки и бабло делятся вровень на троих. Ну, или почти вровень: ушлый Кругляк тайком тиснул себе дополнительную пару пачек, потому что искренне считал себя самым ценным звеном операции, чем водила или горлопан Длинный. С неплохими барышами, да еще и с побрякушками разной степени ценности, кои можно будет нелегально загнать на черном рынке, они расходятся восвояси – точнее, их подбрасывает личный шофер. После того, как парочка освобождает салон, дело остается за малым – бросить где-нибудь тачку, где ее либо точно так же угонят, как сделал он, либо отвезут на штрафстоянку. Джиун петляет, по меньшей мере, с полчаса, после чего они доезжают до почти таких же трущобных ебеней, где был ломбард, и направляются пешком до автобусной остановки, где их подберет дежурный транспорт. Идти им приходится долго, поэтому темп ходьбы скорый. Джиун сумрачен и немногословен, хотя карман оттягивает честно отработанный нал, а в небольшом рюкзаке за плечами покоятся всякое раритетное золотишко, честно украденное у родителей и заложенное великовозрастными детишками-лудоманами. По-прежнему что сжатый комок нервов, он размышляет над тем, что будет, если их все-таки поймают. Докопается дотошный дрочила-следак, вызнает, выследит по единственному уебищному кадру с регистратора с размытыми пикселями – и все, привет-прощай новая уголовка. Соучастник, хули. С его послужным списком впаяют как непосредственно участвовавшему. Юджин, ощущая себя бесполезным, хочет сделать хоть что-то, чтобы отвлечь его, но не знает, не понимает, что нужно предпринять. Когда Джиун, обычно деятельный, кипучий и пробивной, молчит, он отдаляется ото всех на тысячу миль, возводит могучую нерушимую стену, и только вернув былое настроение и самообладание, снимает один кирпичик за другим, вновь позволяя окружающим обращаться к нему. Сейчас Юджин наталкивается на этот барьер почти осязаемо, и потому все в нем от осознания своей беспомощности бьется живым беспокойством. Но чему его и учил старший брат, так это умению смотреть вперед и жить так, как кажется правильным. Жить чувствами, эмоциями, первой мыслью и инстинктами, если угодно. Юджин думает, что если Джиун оттолкнет его сейчас, то ему будет ужасно обидно, но, по крайней мере, он сделает то, что хотел – даже если это совершенно невинный жест, не несущий под собой ничего двусмысленного и не подразумевающий прямого ответа. С тем он осторожно касается чужого плеча и мягко сжимает, отчего старший вмиг переводит на него взгляд. Мальчишка видит его сведенные к переносице брови и на мгновение теряется, но не отстраняет руки, безмолвно сообщая свою поддержку. Он никогда не был мастером слова, если по-честному, но всяко лучше так, чем никак вовсе. Джиун, глядя на Юджина, тоже не говорит и слова. Он смотрит в темные, взволнованные, но невероятно красивые глаза, считывает хрупкую храбрость в выражении его обыкновенно бледного юношеского лица, и отчего-то ему становится легче. Наверное, он и сам когда-то был таким, как Юджин – неловким шкетом, ссущимся от воплей сигнализации или мигалки копов. Смешное детство, первый шаг из отрочества в юность. Воды утекло с той поры предостаточно, всего и не вспомнишь. Да и чувства все притупились. Может, в тюрьме отбили, когда он получал по почкам. А Юджин – чистая вода: Джиун каждый раз как умывается, будучи с ним рядом. Странно, наверное, так думать про собственного брата, но уж как есть. Они двое как белое, невинное и непачканное, и черное – мрачная, бездонная топь. И это его робкое, но простосердечное прикосновение сейчас действует на Джиуна как-то, что ли… успокаивающе? Наверное, так. А еще, может, срабатывает самолюбие: он, бывалый, застремался, а мелкий, хотя и напуганный, пытается его поддержать. Так себе ситуация, старшие сиблинги таким не гордятся. Не гордится и он, принимаясь по камешку разбирать свою «одиночку», чтобы ответить на искренний порыв. – Чё сказал предкам? – спрашивает он с мягкой улыбкой, будто ничего не произошло: вообще частая его манера переводить тему, чтобы, как обычно свойственно мужчинам, не обсуждать что-либо, связанное со сферой чувств. – Сказал, что пойду в библиотеку, – отвечает Юджин, немало успокоенный и даже, признаться, обрадованный тем, что все вернулось на круги своя. Исполнив свой душевный долг, он убирает руки за спину, сцепляя их, и быстро-быстро шагает, едва поспевая за темпом шага своего сопровождающего. – Все в порядке, потому что я очень часто хожу туда перед тестами. – То есть, у тебя тесты, а ты шароебишься со мной по ночам, а? – беззлобно поддевает младшего Джиун, усмехаясь. – Ну и пускай, – отзывается мальчишка, заражаясь его настроением. – Я... – он вдруг замолкает, пытаясь подобрать слова. – Мне так нравится проводить с тобой время. Как тогда, как сегодня. Можно мы... можно мне будет еще раз как-нибудь выбраться с тобой? Даже если не на... «дело», то хотя бы... Прости, что я мешался тебе. Просто... С тобой мне так хорошо. То, как он периодически запинается, смущаясь и розовея, делает его еще милее и слаще. Понимает ли он, глупый зайчишка, с какой хищной, клыкастой падалью хочет иметь дело? «Ты не знаешь, о чем говоришь», невесело думает Джиун, не утратив последние остатки здравого смысла, но вслух говорит другое, подталкиваемое жгучим низменным интересом: насколько далеко тот сможет зайти, окрыленным не чем иным, как безрассудством? – Ну, – изрекает он после непродолжительной паузы, словно хорошенько поразмышляв и великодушно снисходя, – может, что-то я и придумаю. В конце концов, на что дается на молодость, как не на ошибки? Впрочем, свой собственный опыт он за ошибку не считает. А чего жалеть? Что отсидел? Ну, такова его натура – азартная, воровская. Считай, повидал изнанку, нарастил силы, закалился. Но и дерьма хлебнул, тут не поспоришь. По крайней мере, теперь не настолько безголовый, чтобы бросаться в первую попавшуюся авантюру, если не проверить почвы. Понял, в общем, с чем сладит, а что не стоит возни. Но Юджину незнакомы подобные меланхоличные размышления. Вся его аккуратность и благовоспитанность, стоило появиться в жизни риску, мгновенно ушли на задворки рассудка, и теперь ему хочется лишь восполнять упущенное. Он думать не думает о каких-то там тестах, об уроках на фортепиано, о том, что у него, несмотря на близившиеся каникулы, все еще продолжались языковые и прочие учебные занятия. Все, что его занимает – это его детская привязанность к Джиуну, проявлять которую в невинных, легковесных касаниях становится все сложнее. А еще – его новая тайная жизнь, дурманившая, пьянящая, делавшая его по-настоящему счастливым.
