06
21 февраля 2025 г., 19:14
Субботу он проводит весьма продуктивно, отправившись в торговый центр и прикупив кое-что к вечеру: просмотрев утром свой гардероб, он понимает, что все какое-то... безынтересное, и что надеть ему, по сути, нечего. Никогда не гнавшийся за модой и лишь отдаленно представлявший, что сейчас носят, он решает обратиться к неисчерпаемому источнику вдохновения в лице айдолов и, отметив несколько неплохих вариантов, примеряет понравившиеся образы на себе. Выходит очень даже мило: Юджин неожиданно думает, что ему нравится то, как он выглядит, и потому ему особенно не терпится показаться перед братом.
Сам Джиун одет в неброскую черную майку и такого же цвета джинсы: классика на все времена. Его красивое лицо все равно затмевает любую одежду. Про себя Юджин куда более скромного мнения, хотя старший не раз говорил ему о том, что он «очаровательный», «прелестный» или «хорошенький». Подобными эпитетами обычно награждают девушек или детей, и ему не до конца ясно, что именно вкладывает Джиун в свои слова: он думает, что он привлекательный или всего лишь воспринимает его как мальчика-зайчика, а все (ну, или почти все) дети милы по умолчанию?
– Нихуя себе, – пожалуй, Юджин слышит подобное в свой адрес впервые, и потому невольно вжимает голову в плечи. Однако это, очевидно, комплимент, а не что-то противоположное, потому что далее Джиун, покачав головой, усмехается и окидывает его с головы до пят и обратно взглядом, надо сказать, довольно пристальным. – Намазать тебе лицо и прям айдол.
Юджин собрал этот образ в одном из магазинов: когда к нему подошла улыбчивая девушка-консультант, он показал ей с телефона парочку фотографий, чтобы она поняла, что он искал, и спустя несколько минут, уточнив нужный размер, та вернулась с несколькими разными вариантами джинсов и кроп-топов на выбор. Ничего сверхъестественного. А на кассе он купил цветастых браслетов-фе́нек, которые теперь украшали его тонкие запястья.
– Я... эээ... – Юджин, неловко хмыкнув, принимается ковырять асфальт носком кроссовка. – Выбирал по фоткам Вонбина. Из Riize. Ты знаешь?
– В душе не ебу, кто это, – честно признается Джиун. – Но ты прям секси-конфетка. Ладно, погнали.
Когда они приезжают к назначенному месту, время близится к полуночи: выдвигаться раньше было бы просто бессмысленно, не школьной вписон. Да и не пьянка в гараже: увидев не дом – особняк хозяина вечера, Юджин думает, что Джиун явно не договаривал о том, кто был у него в друзьях-приятелях. Подобную роскошь он видывал только в кино или дорамах о той прослойке общества, к которой так отчаянно стремилась примкнуть его мать. Забавно, что куда ближе к сему идеалу оказался ее сын с криминальным прошлым, настоящим и, скорее всего, будущим.
– Да ты не боись, – говорит тот, небрежно бросая ключи от машины (естественно, одолженной на время из своей же мастерской) тут же подоспевшему парковщику. – Гуляй, дыши свежим воздухом, пей, сколько влезет – Кюбин никогда не скупится на алкашку и... всякое в таком духе, хех. А я буду рядом.
Но «рядом» в том значении, которое Джиун вкладывает в свои слова, оказывается где-то среди множества других людей, смеющихся, болтавших, развлекавшихся кто во что горазд, и потому совсем скоро Юджин остается один, маленький и потерянный, брошенный своим проводником, возжелавшим компании кого-то кроме.
Наверное, это справедливо: в конце концов, что им, с их десятилетней разницей, делать вместе? У Джиуна свои дела, своя жизнь, свои планы на вечер. Он взял Юджина с собой, но ведь это не значит, что он будет возиться с ним все время в ущерб собственным интересам. И так достаточно, что он вновь вытащил мелкого с собой на «взрослую вечеринку». Наверняка совсем скоро он вернется к нему, а пока можно будет попробовать изучить обстановку самостоятельно, хотя, если уж быть честным до конца, Юджину обидно. По факту, Джиун его попросту оставляет на произвол судьбы. Ему-то легко, он старше, да и тут у него немало знакомых, а мелкий бултыхается, как брошенный в воду несмышленыш. Будь их отношения более близкими, а сам он – капризнее и наглее, то обязательно бы дал старшему понять о своих чувствах, задействовав карту младшего сиблинга. В чем-то он и впрямь был еще дитя дитем, пускай усиленно старался не показывать этого.
Хотя, например, Тэрэ на его месте чувствовал бы себя как рыба в воде: в их дуо за экстравертность всегда отвечал именно он, в то время как его друг предпочитал держаться поодаль от шумных сборищ. Впрочем, все относительно. Будь даже Юджин трижды активным и общительным, мало кому охота тусоваться с не нюхавшими пороху малолетками, а именно ею он и был. То, что он пиздюк видно невооруженным глазом. Едва ли, конечно, молоденькие девушки, в обилии находившиеся на вечеринке, были значительно старше него, что-то размытое в промежутке от двадцати плюс, но маловероятно, что хоть одна из них была неопытна в определенном смысле: Юджин становится невольным свидетелем того, как ту или иную красотку тискают, лапают и шлепают по плоской, типично для абсолютного большинства кореянок, заднице, и на все подобные жесты те лишь заливались смехом или картинно дули губы, набивая себе цену. Некоторые из них, из тех, что веселились у большого бассейна на заднем дворе и осушали один алкогольный коктейль за другим, носили столь откровенные купальники, что было неясно, что из этих веревочек вообще можно было считать за какую-никакую одежду.
Впрочем, в доме, откуда доносились приглушенные, но энергичные биты из музыкальных колонок, есть и собственное развлечение, ничуть не хуже, а может, и интереснее: за обитыми зеленым сукном массивными деревянными столами сидели игроки, пробовавшие свое везение за картами, костями и рулеткой. Магия случайных чисел, издревле манившая множество азартных душ, пытавшихся обыграть самого дьявола, кажется Юджину занимательной арифметикой, но, пожалуй, не более. Случайность слепа, глупа и беспощадна, ее нельзя предсказать, нельзя объяснить логически. Она просто происходит, и, быть, именно в том и есть ее очарование – по тому же принципу, вероятно, творцы-мазохисты, художники, поэты, писатели, искали свое спасение и свою муку в женщинах-вамп, высасывавших из них соки, но и вдохновлявшие на великие произведения. Юджину нет нужды ловить Фортуну: свою порцию адреналина, к которому за последнее время преизрядно пристрастился, он получает из иных источников, быть может, пока еще весьма скромных.
По его спине в неожиданном прикосновении пробегаются кончики пальцев: трогавший подошел к нему сзади, и, не зная никакой дистанции, позволил себе этот жест, наполовину игривый, ни к чему не обязывающий, наполовину интимный. Юджин вздрагивает и тут же оборачивается, думая, что это, должно быть, Джиун, наконец, вспомнивший о нем. Однако вместо старшего брата он видит совершенно другого человека: с интересом прищурившись, его разглядывал высокий молодой мужчина с отливавшими медным волосами. Дорогая до неприличия цветастая рубашка полурасстегнута на груди, на запястье – баснословной стоимости часы, а самого его окружает флер парфюма, чей тяжелый, удушливый запах кружит Юджину голову – во всех смыслах.
– Кого-то ищешь? – спрашивает мужчина, одаривая его дружелюбной улыбкой, пускай все радушие людей его склада распространяется обыкновенно только на тех, к кому они вспыхивают плотским интересом. Юджин не может знать того наверняка, но ему думается, что он, этот мужчина, – совершенно точно не просто случайный гость, один из многих. Это ясно по тому, как он держится – уверенно и даже вальяжно, по-хозяйски. – Или первый раз среди всех этих солидных взрослых дядечек?
Он говорит это безо всякой издевки: очевидно, ему нравится то, что он видит. А видит он хрупкого, миловидного мальчишку, чей персиковый румянец на щеках придает тому еще большего очарования.
Однако нежное создание, выглядящее еще младше своего нежного возраста, оказывается вдруг не робкого десятка. Слова срываются с его мягких припухлых губ без лишних промедлений.
– А ты? – спрашивает Юджин, глядя глаза в глаза снизу вверх.
Его собеседник встречает эту нахальную реплику хохотом, а отсмеявшись, подхватывает с подноса проходившего мимо официанта из кейтеринга пару напитков, один из которых вручает новому знакомцу, а второй оставляет себе. Юджин, чьей решимости хватило только на мелкую шпильку, послушно принимает бокал с чем-то, судя по цвету и запаху, клубнично-водочным, и не успевает даже пикнуть, как свободной рукой мужчина приобнимает его за талию, притягивает к себе и неторопливо ведет вглубь помещения. Когда Юджин, пытаясь справиться со смущением, напоминает ему, что он даже не представился, рыжеволосый мужчина говорит, что его зовут Кюбин. Тот Самый, значит. Только зашел в дом – и сразу наткнулся на Финального Босса.
На поверку Кюбин, приблатненный сын какого-то крутого судьи, владевший сетью подпольных казино, оказывается очень мил. Он разрешает называть себя «хён» и устраивает Юджину небольшую экскурсию по огромному дому, предлагает коктейли, один градуснее другого, а также рассказывает о некоторых гостях. Он ведет свой почти безостановочный монолог в такой форме, будто общается с ребенком, и все это – сказка, каждая новая деталь которой, впрочем, доказывает лишь, что она для взрослых. Он говорит Юджину, что во-о-он тот мужчина на самом деле повязан с весьма крупным оборотом наркотиков, и что его юный друг удивится, узнав, кто его клиенты: речь идет не только о чиновниках, но и о медийных лицах, на которых даже и не подумаешь. А вот этот представительный господин – владелец борделя, и некоторые из чаровниц на вечере – его любимицы. К услугам желающих более юной (и, видимо, более загорелой) плоти – вот этот приятной наружности делец, пользовавшийся тем, что на просторах юго-восточной Азии крайне мало внимания уделяется внимания заботе о подрастающем поколении, и потому он, добрый самаритянин, занимается тем, что помогает страждущим нелегально забрать себе какую-нибудь миленькую безотцовщину. Робингудство наоборот: здесь отбирают у бедных в пользу власть имущих, потому что кому-то можно все, а кто-то будет довольствоваться тем, что осталось.
Юджин не маленький – знает на примере собственного брата, что за застиранной чистотой общества кроются въевшиеся в ткань грязные разводы маргинальщины всех мастей, однако эти люди – не чета домушникам и карманным воришкам. Они сильнее, страшнее, могущественнее, но почему-то холодок, пробежавший по позвоночнику, заставляет не ужаснуться всем граням человеческих пороков, а исполниться странным, покалывавшим воодушевлением. Воистину, нет пуще распутницы, чем бывшая монашка. Его живой интерес к асоциальному есть родительский недосмотр или то, что крылось в нем с самого рождения и лишь со временем нашло выход? Сам он не задается подобными вопросами – уж точно не сейчас, когда его разум задурманен алкоголем, табачным дымом, заполнявшим почти все пространство, музыкой, обольстительным нахождением близ Кюбина, который только и делал, что с удовольствием оглаживал талию своего гостя и искал лишний повод прижать его к себе.
К некоторым из привилегированного круга он приближается так, что можно дотянуться рукой – буквально: Кюбин ведет его к столу с крутящейся, дребезжащей рулеткой, многовековой владелице сердец и кошельков. Все расступаются, пуская хозяина и его немногословного спутника к игровому месту. Едва ли оно предназначено для двоих, но Кюбин, занимая стул, с готовностью тянет к себе на колени Юджина, чуть запнувшегося от неожиданности. Его не смущают чужие взгляды или какие бы то ни было разговоры – уж с тем, какие скелеты крылись в шкафах иных присутствовавших, несовершеннолетний мальчишка в его объятиях был буквально меньшим из всех зол.
– Ну, детка, на что будем ставить? – с улыбкой интересуется он у младшего, усиленно пытавшегося впитать своим распаленным алкогольными напитками сознанием действия других игроков, которые ставили фишки на ту или иную цифру или линию.
Ни разу не игравший в рулетку и не знавший ее приемов и хитростей, Юджин надеется, что первый, поверхностный взгляд хотя бы немного раскроет ему суть. Оплошать перед Кюбином, который так тепло его принял, ему не хочется, но тот только шлепает его по бедру в ободряющем жесте, мол, дерзай, не стоит думать слишком много. Нет смысла высчитывать какие-то комбинации, нет смысла загадывать наперед. Есть только интуиция и слепой случай, который может как забрать последнее, так и озолотить тебя. Что-то из житейской философии Джиуна, но в случае с Кюбином куда выше уровнем – и ставки, и выигрыш, и плата в случае поражения.
Они играют три раунда. Юджин, как завороженный, следит за тем, в каком секторе остановится брошенный крупье шарик, и, как для новичка, ему везет. Он не торопится ставить на конкретные числа («Стрейт Ап», подсказывает ему Кюбин, – так это называется) и пробует свои силы постепенно. Но чем точнее данные, тем больше выигрыш, и потому первое, на что он ставит – это на одну из колонн, по центру. Два к одному. Кюбин охотно поддерживает его, давая на то весьма щедрое количество фишек, и когда шарик останавливается на цифре «тридцать два», той, которая располагается аккурат в средней колонне, довольно улыбается:
– Повышаем ставки? – он ощутимо сжимает Юджину талию, и тот лишь хихикает, обрадованный тем, как ему повезло: он вовсе не думает, что Кюбин вжимается в него бедрами крепче положенного. Это просто... ну... тоже, своего рода, проявление дружелюбия. Это просто приятно, в конце концов.
– Красное, – произносит он, вновь возвращая себе некоторую сосредоточенность. Кюбин не имеет ничего против, пододвигая стопку фишек на выбранный участок.
Юджину снова везет: «девять». Алая, как его влажные губы, расплывающиеся в улыбке.
На третьем кругу, воодушевленный, он решает последовать чужому совету и поставить на конкретную цифру. Им оказывается «семнадцать», и тогда Кюбин спрашивает, почему именно оно. «Любимое число Бонда?», предполагает он в шутку, но Юджин, чуть отклоняясь к нему, негромко, так, что слышно только двоим, озвучивает другую причину.
– Это мой возраст, – говорит он, заражаясь игривостью: а может, вкупе с эйфорией от игры, явственно проступает алкоголь, постепенно тепливший его все больше.
Не то чтобы Кюбин предполагал, что этой прелестной детке сильно больше, однако его приятно взбудоражил тот неожиданный факт, что Юджин – старшеклассник. Такой прелестный и милый, настоящий бриллиантик, конфетка для глаз. И, судя по всему, еще не успевший познать взрослые удовольствия: с тем, как он елозил на месте, как сам льнул, как не торопился вспархивать с колен, кажется, что он созрел для чего-то большего, чем простые касания.
Впрочем, что несколько остужает его пыл, вырывая из фантазий, так это бесстрастный голос крупье спустя волнительные для публики мгновения, когда тот запускает колесо. Легко перескакивая ячейки, на которые ставили другие игроки, пущенный шарик оказывается на той самой единственной выигрышной, цифра на которой...
– ... Семнадцать, – возвещает крупье, и удачливый новичок выигрывает тридцать пять к одному: изначально внушительная, ставка множится и получает сумму, равную изначальной, поверх.
– По первости всегда везет, – цокает языком один из участников, поставивший все на «зеро» и полностью проигравшийся, но его недовольство остается без внимания: Кюбин воздает дань везучести Юджина и легко аплодирует ему, что подхватывает даже присутствовавшая близ претенциозная публика. Что для них эти жалкие деньги? Эмоции, накал, азарт, попытка схватить удачу за длинный хвост – вот, что весомее всего и ценится куда выше.
Ничего не значат они и для Кюбина, родившегося с золотой ложкой во рту. Его более занимает прелестное дитя, забредшее к нему по счастливой случайности. Кто он, откуда, чей? Впрочем, чей бы ни был – дело поправимое. Кюбин умело увлекает его, уводит его за собой, желая ощутить чужое хрупкое тельце теснее и ближе, и ему нравится, что мальчишка есть самая настоящая противоречивая двойственность, средоточие податливости и недоступности одновременно.
– Почему мы здесь? – непринужденно спрашивает Юджин, когда они оказываются в одной из комнат на втором этаже; приглушенный свет ламп придает происходящему оттенок еще большей чувственности, и плотское напряжение становится столь настоящим, что почти осязаемым. О, он прекрасно понимает, что обыкновенно делают двое, оказавшись в таких условиях, но хмель подстегивает его быть... соблазняющим.
Кюбин возвышается над ним, и Юджин едва держится за остатки разумного в нем – того, например, что он с готовностью внимает уже не своему столь любимому брату, а другому мужчине. Оно и понятно: Джиун сейчас где-то, а Кюбин здесь. И так как зов его юного тела столь мучителен, а голова задурманена, он, наконец, попирает все условное-назначительное.
– У меня кое-что для тебя есть, – таинственно отзывается старший, мягко подталкивая своего гостя к большой постели. Юджин, словно ребенок, весь загорается, стоит только услышать про некий сюрприз. – Крошка Алиса, хочешь, я покажу тебе Страну Чудес?
Ключом, отпирающим врата Зазеркалья оказывается косяк. Когда Кюбин раскуривает его, Юджин вдыхает дымно-сладковатый жженый запах, думая, что он довольно приятный. Совсем не как обычный табак – что-то куда более дурманившее и травянистое. Он прикрывает глаза, подаваясь ближе, и тогда его легко касаются за подбородок, после чего лицо опаляет теплое дыхание. Юджин запоздало отмечает, что его сердце принимается лихорадочно биться, потому что такая близость недвусмысленно намекает на поцелуй.
Однако его не происходит – пока. Неясно, облегчение это или сожаление. Кюбин, сделав затяжку-другую, отдает косяк прелестному юному созданию, и тот, наученный опытом раскуривания сигарет, не торопится, чтобы не начать кашлять. Обстоятельное, неспешное наслаждение процессом – и его голова начинает полниться чем-то особенно сладостным и дурманящим.
Эйфористическое состояние приходит к нему не сразу. Сначала наступает расслабленность: тело, словно бы придавливаемое камнем, устремляется занять горизонтальное положение, движения даются с трудом, и в общем кажется, что никаких сил решительно нет. Сонливость, подпитываемая отголосками алкоголя, мажет его, будто еду по тарелке, но это не предчувствие скорого сна, а что-то вроде некоей переходной стадии. Ему нужно просто принять ее, чтобы впоследствии прочувствовать момент наиболее по́лно.
А затем его накрывает пелена эмоций, звуков, цветов и чувств. Все они обострены, как если бы в фоторедакторе подкрутили резкость кадра. Вокруг него – целый мир, сочный, яркий, такой ощутимый, что он хочет его объять. И пока он жаждет коснуться вселенной с ее сонмами звезд, объять его самого желает Кюбин, что, собственно, и делает, пользуясь чужой доступностью.
С другой стороны, кто бы устоял? Юджин, с его темным, мечтательным взглядом, с приоткрытыми мягкими губами, с чуть задранным топом, так, что оголен молочно-белый живот с редкими крапинками родинок – маленькая, томительная мечта. Кюбин достигает мечты кончиками прохладных пальцев, отчего мальчишка, блаженно улыбнувшись, рефлекторно дергается – насколько в моменте хватает физических сил. Он не противится (его и без этого уже порядочно полапали во время экскурсии и игры в рулетку) – скорее, это непроизвольный чувственный ответ, отзывчивость на какие-либо тактильные действия. Более того, ему не хочется, чтобы они прекращались: Юджин сообщает это, слегка закусив нижнюю губу, когда его топ задирают до самой груди.
– Прелесть, – шепчет Кюбин, любуясь произведенным эффектом.
Не останавливаясь, он следует далее – и теперь, чтобы подбавить красок для обеих сторон, примешивает к терпковатой сладости марихуаны рассыпчатую дорожку белого снега. Ее он протягивает по впалому животу своего избранника. Тот же, пребывавший где-то в райских угодьях, находит это забавным и встречает идею игривым смешком.
Ход времени для Юджина вообще становится неизмеримым. Все странно, но потрясающе. Возбуждающе, классно, вкусно. В низу живота тянет от полового желания. Просто безумие, как могло быть порой хорошо. С него, обкуренного и пьяного, снюхивают кокаин, цепкими пальцами держат за талию, трутся кончиком носа о кожу, а затем слизывают остатки порошка юрким влажным языком. Его сочинение на тему «Как я провел это лето» стало бы иконичным.
Чертовски грязно, но он не возражает. Если поначалу он несколько терялся от подобного напора, запоздало думая «а что же хён?», то позже он все-таки поддается голоду – и чужому, и своему собственному. Мечтания о старшем брате всегда в теории, но не практике, а он, доселе никем не тронутый подросток с бурно плещущимися гормонами, до того хочет лишиться девственности, что не может отказать своему телу в услаждении его потребностей. Нашептывая ему что-то, Кюбин касается губами мочки его уха, а рука, придерживавшая мальчишку, пользуется тем, что под неприлично короткий кроп-топ легко скользнуть и повести выше. Юджин ощущает себя в нем неодетым, но с тем, как Кюбин касается его, ему кажется, что нет чувства слаще того, чем обнажиться перед кем-то.
– Хё-ё-ён... – простанывает он почти умоляюще. – Хён...
Его не хватает на большее, но Кюбин и не нуждается в дополнительном подстегивании. Совершенно ясно, что они оба хотят одного и того же. Их тела удивительно быстро находят общий язык.
Наверное, свой первый поцелуй Юджин представлял иначе. Наверное. Обычно это всегда было неясное «нечто» из разряда из разрозненных мокрых мечтаний, потому что куда лучше представляешь себе процесс, если есть определенный объект. До недавнего времени объекта у него не было, а потом им стал Джиун – потому что Юджину нравилось думать о нем в таком ключе. Выходило, что он был влюблен. Почему же, в таком случае, сейчас он целовался с другим и даже находил это потрясающим?
Когда Кюбин властно и уверенно касается его губ своими, Юджин чувствует, что лишается всякой опоры – насколько это вообще возможно в его лежащем состоянии. Тесно, тепло, головокружительно. У него не хватает дыхания, потому что Кюбин напирает на него не только страстностью поцелуев, но и всем телом – он только и может, что сипло и жалобно стонать. Весь он сейчас с головы до пят – импульс, комок оголенных нервов, и любые трения делают его восприятие реальности еще обостреннее, вздохи – прерывистее, а желание плоти – очевиднее. На чужом языке – горьковатый привкус порошка, от которого свой собственный несколько немеет, словно бы он раскусывает обезболивающее. Было что-то охуенно логичное в том, что наркотики, таким образом, сглаживали всю болезненность мироздания.
А затем их прерывает очень, очень хорошо знакомый ему голос. Юджин разлепляет глаза и видит в дверях Джиуна.
