(а)моральный ориентир

      По утрам, особенно ранним, в мире вокруг царят покой и тишина – конечно, в относительном смысле. Ночные гуляки только легли, а вынужденные вставать на работу еще толком не проснулись. Транспорт издает редкие, ленивые сигналы, метро заполняет глухой гул стремительно отходящих по расписанию поездов, битком набитых людьми, как рыбешками в консервных банках, из полупустых кофеен доносится теплый запах варившегося кофе, за которым уже совсем скоро выстроится очередь офисных работников, не удосужившихся позавтракать и вынужденных теперь довольствоваться большим стаканом холодного американо.       Тишина, настигшая Юджина по пробуждении, кажется тому почти оглушительной. Он видит чистейше-белый потолок своей комнаты, и на этот холст воспоминания накладываются, что один красочный слой на другой. Кисловато-сладкий привкус клубники в крепких коктейлях. Мурашки по коже от жаркого шепота на ухо. Дребезжание шарика, лихо катавшегося по секторам крутящейся рулетки. Шлейф, табачный и парфюмерный, смешивавшиеся воедино в головокружительный микс и столь же головокружительные поцелуи. Сильные руки, державшие, трогавшие, обнимавшие его, забиравшиеся под топ и уверенно гладившие соски, запах травки и пряного смугловатого тела, вжимавшего в постель. А затем – теснота автомобильного кожаного салона, едкий шампуневый морской бриз и небрежно побритое и колющееся щетиной лицо, которое он удерживал, когда жадно целовал уже не нового знакомого, а собственного брата. Когда Юджин вспоминает последнее, то смущение одолевает его настолько, что он с силой жмурится, словно бы желая отогнать сопутствующие тому картинки, а когда у него закономерно не выходит – обессиленно стонет.       Он все-таки это сделал. Пьяный, обкуренный, разгоряченный, Юджин крепко вцепился в Джиуна, пока тот паковал мелкого в тачку, и поцеловал его. Он помнит, как хныкал, когда старший пытался отстранить его, как просил не уходить и не бросать его, помнит, как тот, в конце концов, сдался под чужим напором и ответил. Тогда у Юджина все плыло перед глазами, плывет и сейчас, когда он воспроизводит произошедшее почти покадрово. Раз – он бормочет какой-то бессвязный бред, пока вжимается Джиуну в объятия, два – прерывисто дышит, задыхаясь от бурных поцелуев, три – умоляюще и совершенно неприлично простанывает, когда лишается желанной близости тел.       Все, в конце концов, к этому шло. Его глупое обожание вылилось в то, что сейчас он захлебывается от всепоглощающей неловкости и массы сомнений, а было ли это хоть сколько-нибудь правильным. Не с точки зрения родственной этичности и прочей херни, а с позиции «А нужен ли я ему?», «Понравилось ли ему?», «Как мне теперь быть?». С тем, что к этому слепому чувству добавилось понимание того, что у них с Кюбином возникло определенного рода влечение, все запуталось еще сильнее. И что было делать?       На самом деле, делать было известно что – по крайней мере, если прислушиваться к естественным потребностям. У Юджина ужасно пересохло в горле, а еще он чувствовал себя каким-то липким: он и одежды верхней не снял, какой там душ перед сном. Когда он тихо-тихо приоткрывает дверь своей комнаты и видит, что гостиная пустует, то испытывает немалое облегчение. Нет, он не собирается бегать от Джиуна... наверное. Но будет всяко лучше, если тот увидит его хотя бы в более-менее приличном виде.       Когда он стоит перед зеркалом и чистит зубы, – последний шаг перед выходом из ванной, отрезавшей его закрытой дверью от реальности – то усиленно старается понять, как ему себя вести. Что делать, что говорить? Что вообще делают люди, оказавшиеся на его месте? Маленький зайчик внутри Юджина, он-ребенок, закрывает глазки-бусинки, прижимает пушистые ушки к голове и весь становится что комок, избегая прямого столкновения. Юджин-подросток хочет, чтобы все было понятно и ясно, и его не кормили «завтраками» в виде подвешенности и неразрешенности. И без того не самую крепкую уверенность подтачивают противоречия, усилившие свой пляс после минувшей ночи. Ведь тогда, в машине, на какие-то мгновения Джиун поддался пьяному пылу (и чужому, и своему), и Юджин помнит об этом со всей отчетливостью, словно бы память услужливо решила подсветить ему именно этот конкретный фрагмент. Они могли стать ближе прямо там, на заднем сиденье, но не стали. Очевидно, что Юджин был бы не против, а Джиун едва ли тяготился моральными условностями по типу «Не ебать пьяных». Так за чем же стало дело? Почему же после хён оттолкнул его и не воспользовался тем, что само шло в руки и против чего он поначалу он даже ничего не имел?

***

      И пока один мучился неразрешимыми вопросами, другой столкнулся с ответом на них нос к носу – все той же ночью, одномоментно. Было довольно забавно дрессировать мелкого, подбивать на разного рода запретные штукенции, а затем купаться в лучах обожания, которыми тот щедро награждал своего проводника во взрослый мир, но постепенно все становилось так пугающе серьезно, что с этим пора было завязывать. Достаточно. Баста. Они заигрались – и Юджин со своим оголтелым желанием сбросить оковы затворничества, и потому готовый влюбляться, и Джиун, все это время попустительствовавший росту неуместных чувств. Нет, конечно, поначалу это и вправду было прикольно. Щелкнешь пальцами – и пацан прибежит на задних лапках, исполненный искреннего восхищения. Только для него, только ему, только о нем. Джиуну нравится своя исключительность, пусть в ней он уверен и безо всякого стороннего подтверждения. Поэтому, наверное, его так взбесило, когда это милое дитя, прежде жаждавшее одного лишь его внимания, так быстро переключилось на другого.       Поэтому, а вовсе не потому, что он почувствовал испепеляющую ревность, глядя на то, как его брат податливо льнет к другому. Поэтому, а вовсе не потому, что, целуясь с Юджином в тачке, Джиун вдруг подумал, что был бы не прочь выебать его, ну, типа, не в теории, а вот прямо сейчас, когда он стонет и трется о него, обвивая шею руками.       Пиздец. Полный сюр. Ебаный, сука, бред чистой воды, низкопробный ситком про отношения, а в эпицентре событий – любовный треугольник, где один застает другого с третьим. Юджин подпускает Кюбина к себе и послушно раздвигает перед ним ноги. Он был под кайфом, но для Джиуна это не аргумент – значит, сам этого хотел. Даже не сопротивлялся. Как, блять, любая случайная тёлка на вписке, спьяну давшая бы кому угодно, неважно, кто это – новый знакомый или даже родной старший брат.       А все почему? Потому что кое-кто пиздюк с ветром в башке и чёсом в одном месте. Настолько хочется поебстись, что готов сделать это с кем угодно. Чем человек младше, тем меньше у него разумного в голове, пусть тот хоть трижды отличник и входит в топ-десять по оценкам во всей старшей школе. Джиун злится на Юджина, но не менее его снедает собственная реакция на произошедшее, потому что он, видимо, и сам лишился последнего рассудка с этой тупой малолеткой, втянувшей его в свой поздний пубертат. Ох, лучше бы Юджину сейчас не попадаться ему на глаза, тем более что с какого-то перепугу его застигло похмелье. Вроде не школота уже, чтобы «болеть» наутро после намешанного бухла, а хуевило знатно. Может, уже и года сказываются. Тридцатник-то не за горами, хули.       Но Юджин появляется: выходит, распаренный, из душа, надев свою уютную белую пижамку в виде майки и шортов, на лице – хрупкая невинность, ебать ее в рот, щеки тронуты румянцем от горячего воздуха. Джиун вспоминает, что схожим образом тот румянился, когда его мял Кюбин, и чувствует усиленный приток гнева.       Впрочем, было бы из-за чего. Он старается отмести от себя все ревностные мысли, но хлопает дверцей холодильника, доставая, чтобы похмелиться, банку пива, наверное, слишком громко.       – Эээ... привет, хён, – осторожно начинает Юджин. Он не глупый, понимает, что накосячил. Джиун думает проучить его и не разговаривать. Пусть валит к своему потенциальному ебырю.       – Хён, – продолжает мальчишка, помолчав в ожидании ответа, но так его и не получив. Его собеседник молчит, а тишину заполняет щелчок открывшейся банки и шипение ее содержимого. – Вчера мы... Ты... ты злишься на меня, да?       Вообще-то, Джиуну должно быть все равно, и где-то на краю сознания он это понимает. То, что он сам хотел присунуть Юджину – несчитово. Ему вообще можно куда больше, а вот мелкому – нет. Иерархия. Уважение старших и все такое. Наверное, не поведи себя Юджин подобным образом, как на вечеринке, решив пососаться с другим, сейчас у них бы был совсем другой разговор. Да и дело даже не столько в этом. Один тот факт, что сейчас Джиуну не насрать вызывает в нем какую-то настолько тупую ярость, что еще немного – и он, за неимением иного способа выплеснуть эти эмоции, просто ударит по стене. А затем еще и еще, пока не собьет себе костяшки в кровь.       – С хуя ли? – интересуется он вместо этого подчеркнуто-небрежным тоном. Просто фантастика, насколько ему похуй.       – Ну... из-за того, что мы... ну... – Юджин вновь прерывается, не встречая никакой, хотя бы даже базовой общечеловеческой расположенности. Признаться, он надеялся на куда более легкий разговор, потому что его брат никогда прежде не был столь враждебен по отношению к нему. Его действительно так сильно разозлило то, что они поцеловались?       «Притворяется невинной овечкой?», мелькает в голове Джиуна случайная мысль. Живительное пенное способствует расслаблению, и потому он уже не хочет убивать. Он отпивает еще немного, прикидывая, на какой разговор по итогу тот хочет его вывести. Сделает вид, что ничего не было? Попросит прощения?       – Что – «ну»? – переспрашивает он, наконец, не утерпев. – Пососались? Забей. Под травой чего только ни сделаешь. Не принимай близко к сердцу.       Он пожимает плечами и криво усмехается, и в этом выражении Юджин видит такое невероятное пренебрежение, что теряется и даже, пожалуй, чувствует себя уязвленным. Не принимать близко к сердцу что, собственный порыв? Все то непередаваемо потрясающее, что было у них до этого, уже обесценилось? Выходило, получается, что и не было, раз его брат с такой легкостью отмел произошедшее. Не было ни ночной поездки на мотоцикле, ни маленькой шалости в круглосуточном, ни горячей лапши с заправкой из морепродуктов, ни бутылки пива на двоих, ни приятно холодившего лица ветра. Не было «шухера» у ломбарда, не было разговоров о всяком разном, серьезном и не очень, не было взглядов, намеков, шквала чувств. Не было ничего. С таким же успехом можно сказать, что не было и того, другого Юджина, обновленного и подросшего – каким он стал в этих, если так можно выразиться, «отношениях», в их хлипком подобии. Пере-братья, недо-интрижка.       – То есть, тебе... все равно? – спрашивает он, и в его голосе сквозит разочарование, которое он даже не пытается скрыть.       Джиун, издавая смешок, только подливает масла в огонь:       – Ага. Ты обиделся, что ли? Ха-ха, ну, не грусти, мелкий, – бессердечно отзывается он, более занятый тем, что в этот самый момент отколупывал с крышки баночки ключ-открывашку. Вне всяких сомнений, крайне важное дело, не терпящее отлагательств.       Юджин ощущает себя не больше мошки – настолько же его присутствие, кажется, было хоть сколько-нибудь важно.       Значит, ему плевать. Прекрасно. Отлично. Лучше и быть не может. Наверное, этого следовало ожидать, но Юджину все время думалось, что это взаимно. Что, возможно, ему не чудится, когда он замечает на себе порой взгляды, отмеченные типично мужским желанием. Почудилось – очень подходящее в данном случае слово. И как бы чудны ни были иллюзии, бьются они так стремительно, что только и остается, что сидеть с их хрупкими останками.       Все это так чертовски несправедливо, некрасиво и неправильно, что Юджин просто не может смолчать. Он хочет уйти, спрятаться в своей комнате, как тот заяц, его тотемное животное, но ему просто необходимо дать Джиуну понять, что тот заблуждается. Нет, это не только и не столько трава, алкоголь и дурман от предшествовавших соприкосновений тел с другим. Это было его собственным, личным желанием, его открытый жест в целый мир, который казался и кажется ему наиболее правильным. Ведь, рано или поздно, отложенный на время пистолет обязательно выстрелит, сколько его ни разряжай. Если все к тому шло, значит, исхода было не миновать.       – Ты не прав, – произносит он негромко, собирая остатки воли в кулак. Была не была! – Я... хотел этого.       Он напрягается, сжимается, но смотрит на Джиуна, не сводя глаз, так, словно бы одним лишь взглядом пытается сообщить то, сколь он чертовски серьезен – «считайся со мной, ведь я уже взрослый, мне целых семнадцать лет».       – Со мной или с ним? – жестоко бросает ему старший, как хищный зверь, почувствовавший кровоточащую рану жертвы и безжалостно раздиравший ее своей правдой все больше. Да он и есть таков – готов наброситься, только бы продавить. Не все же демонстрировать себя с приятных сторон, когда темнота его души была зубаста и нещадна.       Он знает, что говорит. Он делает это намеренно.       Очевидно, что Юджин имел в виду поцелуй с Джиуном, но последний решил все переиначить, не упуская, вероятно, возможности поиздеваться и приплести еще и третью сторону. А почему нет? Имеет право, учитывая, с какой готовностью мелкий жался к Кюбину и в каком был замешательстве, когда их рандеву прервали: беспокойно и жалобно смотрел то на брата, то на хозяина дома, словно бы сомневался, уходить ему или нет. Джиуну пришлось сослаться на родственные обязательства и дать понять, что с того уже хватит. Не без труда и вынужденной дипломатии: Ким Кюбин был одним из последних людей, с кем ему бы хотелось иметь конфликт. Такой может улыбаться своей самой добрейшей улыбкой, а затем его головорезы мочканут тебя в изощренно-грубой форме. В своем кругу Джиун пользовался достаточным уважением, но Кюбин в своей противоправной деятельности при власть имущем папаше стоял многими уровнями выше. Обычно это принималось как данность, но отчего-то в случае с Юджином дело приобрело несколько иной оттенок. Джиун не желает думать о том, почему сейчас это для него важно. Он не баба и не педик, чтобы предаваться самокопаниям и бесцельной рефлексии. Ему куда удобнее существовать со своей правдой, где он сам себе хозяин, ни в ком не нуждающийся и ни к кому не привязанный.       Юджин не находится с ответом, потому что вопрос, такой, казалось бы, простой, ставит его своей прямотой в тупик. Если задуматься, то и вправду – о ком именно говорил? О человеке, которого встретил в первый и, вероятно, в последний раз в жизни (если не считать, конечно, того, что каким-то образом Кюбин умудрился взять у него, размазанного, номерок и даже добавиться в Какао)? Или о своем брате, к кому вспыхнул нездоровым интересом, пленившись опасностью и риском, шедшими с ним рука об руку?       В отличие от Джиуна, рефлексии Юджин не чурается. Он не до конца знает себя, но очень хочет узнать, потому что, по сути, никогда и не жил тем, что таилось внутри него. Это всегда были чужие ожидания и обязательства, а не его собственные желания. Джиун, как его главный и единственный (а)моральный ориентир, стал катализатором тех бурных перемен, что произошли за последние месяцы. Весной проклюнулись первые бутоны, летом вспыхнул их бурный цвет. Юджин вступает в новую для себя пору, сбрасывая с плеч опостылевшую человекоподобную оболочку себя прежнего, но теперь мерцавший в ночи огонек маяка отчего-то решил прекратить давать ему свет. Своеобразный воспитательный метод: Джиун любезно разрешает ему находиться рядом, но стоит только Юджину зайти непозволительно близко и преступить грань, как тот мгновенно его отталкивает. Как, например, сейчас, когда младший стремится ему повериться, а он выставляет дистанцию и удерживает на расстоянии. Ты нужен мне только тогда, когда я сам захочу. Тяни-толкай, иди нахуй-не мешай.       Для почти любой игры нужно двое, и эта – не исключение. Для Юджина, ведомого и поддававшегося, подобное поведение, наверное, даже объяснимо. Когда настает череда его хода, он делает шаг навстречу – буквально, потому что все настолько спуталось и смешалось, что уже не разобрать, что правильно, а что нет. Он понимает, что или сейчас, или уже никогда вовсе, но определиться со статусом им просто необходимо. А это значит, что вопрос он должен поставить ребром.       – С тобой, хён, – никогда в жизни он не был так же решителен, как сейчас. Он старается не думать о том, что своими словами перечеркнет все то, что было и, вероятно, будет, ведь можно отказаться от любви и друзей, но семья – это то, что с тобой навсегда, как ни пытайся о ней забыть. – Я не... жалею о том, что сделал. И я... я уже не ребенок. Я хочу... большего.       Меж ними – ничтожнейшее расстояние, сантиметры, полнившиеся теплом тел и нараставшим напряжением. Чистой воды сумасшествие – то, на что пошел Юджин, не желая сдаваться, в первую очередь, перед самим собой. Ему действительно важно понимать, что есть их отношения, какими бы они ни были. Требуют своего и низменная плоть, извечно голодная, и помутненный гормонами рассудок, зараженный идеей лишиться девственности. С кем еще, как не с родным братом? Джиун объективно ему ближе всех. Но это не циничный подход, Юджин вообще не такой человек. Это всего лишь эмоции, облеченные в слова и дела. Размышляя таким образом, можно прийти к нехитрому выводу о том, что они оба не знают любви. Это не влюбленность и не глубокие чувства – это инстинкты, жажда и праздное любопытство. Всего лишь развлечение и не более того. Но в моменте это не кажется важным. «Зря это или нет?» – вот, что занимает обоих по-настоящему, пусть они оба не озвучат то ни себе, ни друг другу.       В конце концов, понимает расклад дел и Джиун. Он солжет, если скажет, что не думал о том, что его брат привлекателен в физическом плане – потому охотно флиртовал с ним, касался и соблазнял на разного рода грешки. Одно за другим – и вот он уже, получается, растлитель малолетних, которые, впрочем, сами вешаются ему на шею. Почему бы, в таком случае, не воспользоваться доступной возможностью? Вернуть все как было они уже не смогут, так почему бы не сжечь шаткий мостик, по которому они, запинаясь, и так бредут к точке невозврата?       – Прям-таки большего? – спрашивает он низким, бархатным тоном – таким, от которого у всех обычно бегут мурашки по спине. Этот случай не исключение. – Чем докажешь?       Он берет Юджина на понт, но тот ведется: привстает на кончики пальцев, чтобы устроить чуть подрагивавшие руки на плечи Джиуна и подается ближе, чтобы взволнованно, но резко прижаться поцелуем к губам.       – Эээ, ну нет, – усмехается старший прямо в приоткрытые губы, обдавая их пивным запахом. – Мы не в младшей школе, чтобы просто сосаться, – и когда Юджин смотрит на него с робким вопрошанием, поясняет: – Доказывать надо другим способом.       Он мягко отстраняет от себя брата, а затем потягивается, как большой ленивый кот, и разминает затекшие мышцы шеи и плеч.       – Начинай, – бросает он ему, словно предлагает не заняться сексом, а подобрать попкорновое кино для совместного просмотра. – Примерно ведь знаешь, что делать, а? Раз уже не ребенок. Я пока сгоняю покурю.       Какой-то качественно новый уровень равнодушия и пофигизма. Юджин поначалу даже не понимает, шутка это или прямое указание к действиям. В чем он уверен, так это в том, что все совершенно не так, как должно было быть. Это не его брат, а какой-то другой человек. Его Джиун-хён – открытый и легкий. Джиун-хён, которого он знал, наверняка поступил бы иначе. А впрочем, и в этом он уже сомневается – может, он вообще ровным счетом не знал его и рад был обманываться тем образом, который ему хотелось видеть?       Возможно, это только пустые, ненужные домыслы. Подумаешь, попросил начать раньше – может, предполагает, что своим неожиданным возвращением прежде срока родители прервут их на самом интересном. Ну, а вдруг. Они уже как-то так делали, так что с них станется. Юджин может только гадать. Не к месту вспоминается, как неумолим был Кюбин, не отрывавшийся от своего юного партнера ни на миг. Он наверняка не поставил бы его в такое положение и не отправил бы «начинать» одному.       Переступая через шорты и белье в своей комнате, он старается игнорировать то, что морально ему крайне дискомфортно. Используя маслянистый лосьон для тела, невскрытый доселе дежурный подарок на Соллаль, не по прямому назначению, он морщится от неприязненных, непривычных ощущений. Когда в детскую входит Джиун, все такой же безразличный, ему хочется прекратить процесс еще до того, как тот начнется, однако он стоически молчит, не произнося и слова, и лишь наблюдает за тем, как его брат извлекает из кармана домашних брюк презерватив. Все взаправду и не по-настоящему одновременно. Двое кенов в кукольном домике.       Впрочем, у них, в отличие от пластиковых пустышек, кое-что между ног все-таки есть. Юджин касается члена Джиуна, потому что тот говорит ему подрочить. Иного варианта ласк не предполагается, пускай в мокрых фантазиях мальчишка не раз представлял, как будет брать у кого-то (и у него, в том числе) в рот. Это кажется ему возбуждающим – доставлять партнеру удовольствие и обводить языком его крепкий, горячий, венистый член. Обоюдное наслаждение. Не то чтобы он не мог сделать того же для Джиуна, но ясно, что, пожалуй, куда больше бы тот оценил, если ему сосала какая-нибудь крашеная девица из дешевого порно, наподобие той, что Юджин видел тогда в мастерской. Со смазливым тощим старшеклассником ее, конечно, не сравнить, что уж тут – столько внешних достоинств при внутренней пустоте.       Спустя некоторые минуты его член становится достаточно твердым, и Джиун говорит Юджину сменить позицию и встать на колени. Сам же он, преимущественно оставаясь молчаливым, надрывает в это время упаковку презерватива и раскатывает влажную от смазки резинку по стволу. Отточенные, доведенные почти до идеала движения. Интересно, сколько раз он это делал и со всеми ли партнершами был столь же малоэмоционален в моменты близости, держась той же манеры себя вести, что и сейчас, с ним? Стыдно, неуютно, неловко. Юджину попросту плохо, а ведь ему даже еще не вставили.       – Расслабься, – Джиун охаживает его несильным шлепком по заднице, притягивая к себе за бедра. – Будешь зажиматься – больно будет нам обоим.       Но просто последовать этому указанию у младшего не выходит: едва в него толкается головка, как его тотчас же пронзает неприятная, глухая боль. Он издает жалобный стон, бормоча многократную просьбу подождать, рефлекторно подается вперед, чтобы ослабить ощущение, но Джиун лишь крепче вцепляется в него, не пуская.       – Да стой ты, бля. Потерпи. Сам же хотел, а теперь пытаешься соскочить?       Возня мелкого его порядком достает. Было бы проще, не вертись он и не сжимайся так тесно, что не вставить. С девственниками всегда так – неумехи, даже не растянут себя нормально. И ведь чего сжимается? Раз говорил, что взрослый, так пусть привыкает, расслабляется и получает удовольствие. Накануне ночью, в тачке, всем видом показывал, как хочет с ним трахнуться, терся, а наутро, значит, ведет себя, как первая скромница? Нет уж, дать заднюю не выйдет. Не теперь, когда они заходят так далеко, что попирают все возможные родственные нормы.       Он не жестит – просто не тянет резину, и потому, поначалу погружаясь вглубь довольно размеренно, затем же он вгоняет член по основание, так, что Юджин, до этого лишь сдавленно нывший, вскрикивает: кажется, у него даже брызжут из глаз слезы. Джиун вновь ощущает, как его охватывает вялое раздражение, но на сей раз сохраняет молчание, потому что успокаивать мелкого и утирать ему сопли он не собирается. Он мелочно думает, что поделом, впредь теперь будет включать башку, прежде чем тискаться с первым встречным. В свою же очередь, он, толкаясь все резче и чаще, желает как можно скорее избавиться от навязчивой, не пойми откуда взявшейся ревности, словно бы он питал к Юджину что-то большее, чем поверхностный интерес поебстись. Возможно, в том и была суть – поебаться. Весь этот морок сойдет, когда он кончит. Так что пока он на правах старшего брата занимается воспитательным процессом, пользуя Юджина и в целях собственного удовлетворения.       – Хён... хён... хён... пожалуйста... – только и может что выдавить из себя Юджин, даваясь стонами, вздохами, всхлипами. – Пожалуйста... медленнее...       Но Джиун остается безучастным к его мольбам, двигаясь ровно в том темпе, который комфортен ему одному.       Юджину ничего не остается, как смириться. Он закрывает глаза, крепче сжимает подушку, вцепившись в нее обеими руками так, словно она – последнее, что удерживает его на этой бренной земле, и, продолжая тихонько всхлипывать и дрожать, пытается ослабить напряжение в мышцах, чтобы проникновения стали хотя бы менее болезненными. Если партнер не хочет внимать его состоянию, он попробует отвлечься, потому что, так или иначе, это его первый раз. Сравнивать ему было не с чем, но, возможно, все не так уж и плохо. Ему и впрямь стоит меньше париться и предаться своим ощущениям. Он давно уже, еще в средней школе, понял, что ему нравятся члены, а прямо сейчас он занимается сексом с другим мужчиной, так что же его тяготит?       Размышлять о том слишком долго ему, впрочем, не приходится: Джиун, держа его за бедра с такой силой, что на них остаются белые пятна, принимается толкаться в узкое тело все грубее, и боль и дискомфорт усиливаются вновь. Юджин часто, сдавленно стонет высоким голосом, задыхаясь и изнемогая, пока, наконец, не ­­­чувствует, как любовник заполняет его до упора, а затем приостанавливается на несколько непродолжительных мгновений, горячо выдыхая. Закончилось. Последний штрих неприятных ощущений: Джиун не особенно церемонится, извлекая обмякший после разрядки член из растраханного тела. Юджин не понимает, испытывает ли он по этому поводу облегчение или разочарование.       Обессиленный, со ноющим жжением между ягодиц, он валится на постель, еле как поворачиваясь набок, и наблюдает за тем, как его брат стягивает с себя гондон, неаккуратно завязывает его и отправляет в урну для бумаг, стоявшую у письменного стола. Трехочковый не удается, и влажная растянутая резинка повисает на краю, чуть не долетев до цели. Затем Джиун обтирает член о тонкий флисовый плед, пачкая его остатками спермы и смазки, и одевается. Он делает все неторопливо, размеренно, но в каждом движении словно бы читается желание уйти и не разговаривать с тем, кого он только что отымел. Юджина здесь не существует – есть только чужое эго, поруганное и попранное, раздутое настолько, что застилает взор. Джиуна слепит собственная гордыня, и потому он предпочитает игнорировать спавшую до поры до времени крепким сном совесть, укорявшую, терзавшую, мучившую из-за того, как он ведет себя с тем, кто единственный принимал его, несмотря ни на что.