09
21 февраля 2025 г., 19:14
Внимают ли родители пожеланиям младшего сына? О, как бы не так. Они поступают вполне ожидаемо, беря ситуацию под контроль и не принимая в расчет сказанное им, наверняка, «в запале чувств». Конечно, к Юджину все еще применима карта «любимого ребенка», поэтому мать искренне старается сделать наказание менее суровым (потому у него все еще остается телефон, иначе совсем уже какой-то каменный век), но дабы не пустить все на самотек, в ход идут весьма строгие воспитательные меры. Итак, до конца каникул, а то и далее, мальчишку лишают прогулок. Приставка, купленная на окончание средней школы, отныне тоже под запретом, равно как и телевизор (кто вообще сейчас смотрит что-то по ящику?). Разных «нельзя» теперь много, а разрешено все, что не запрещено – например, исправно посещать занятия, как прежде, дома же бросая все силы на дополнительную подготовку. Отличнейший вариант. И волки сыты, и овечки могут почти ни в чем себе не отказывать, сидя в четырех стенах и муштруя один учебник за другим. Совсем как в старые добрые.
Обо всем этом Юджину сообщают за завтраком, растолкав его спозаранку: наотдыхался уже. Тут же присутствует и Джиун, разбуженный, видимо, за компанию. Мобилизовать, так всех, от пьяни до прогульщиков.
Родители держатся строгости и напускного спокойствия одновременно. Они уверены в своем решении, и последнее слово всенепременно будет их. Они умалчивают о том, что, говоря по правде, не понимают, что творится с Юджином и испытывают панику, столкнувшись с первыми тревожными «звоночками» с его стороны. Со старшим сыном все ясно, как божий день, оторви и выбрось, а терять младшего, такого светлого, милого, многообещающего мальчика, им совершенно не хочется. Оттого они боятся дать слабину и не додавить там, где следовало бы. Впрочем, они утешают себя тем, что этот демарш, скорее всего, – не более, чем запоздалое пубертатное заявление. Я – человек! Я – уже взрослая (в семнадцать-то лет) личность! Конечно-конечно, малыш. Папа с мамой знают лучше, что тебе нужно на самом деле.
– Кроме того, – отмечает мать, встречая безразличное молчание на озвученные условия, – какое-то время, пока ты не возьмешься за ум, на уроки музыки тебя будет сопровождать брат. С господином Кимом я уже договорилась, заниматься английским будете онлайн.
– Зачем? Я и сам могу, – недоуменно хмурится Юджин. – Мне не десять лет.
– А ведешь себя так, будто десять, – безапелляционно говорит отец, отхлебывая дымящийся, быстрорастворимый кофе, и от пара его прямоугольные очки в тонкой оправе чуть запотевают. – Сам ты мог ходить, когда мы тебе доверяли. А сейчас доверия нет, потому что ты – безответственный. Нет уж, не нравилось по-хорошему – будем, значит, водить за ручку.
Юджин едва сдерживается от того, чтобы не цокнуть языком от недовольства. Абсурд и бред. От такого он не загорится прежним рвением, а напротив, возненавидит свое ярмо еще хлеще. Не так прививают усердие, не так! Почему он, малолетка, это понимает, а умные-разумные взрослые – нет?
Краем глаза он смотрит вбок, в сторону брата. Он ожидает, что тот как-либо воспротивится своему вовлечению, и тем пустит родительские планы под откос, даруя младшему относительную свободу, однако Джиун остается равнодушен, и это вводит его в замешательство. С чего он так спокоен? Неужели ему охота тратить свое время и возиться с ним, как с детсадовцем?
Ответ он получает напрямую, словно бы Джиун умеет читать его мысли.
– Да, за тобой, мало́й, только глаз да глаз, – являет тот неожиданное единодушие с предками в вопросе воспитания трудных подростков. Взгляд, с которым Юджин сталкивается, кажется исполненным неприязни, так что становится ясно, что он и сам не рад перспективе их взаимодействия. – Раз моча в башку ударила.
– Уж хоть здесь прояви себя, как взрослый человек, Джиун, – напутствует ему мать, вероятно, более всех беспокоящаяся за разумность этой идеи. Впрочем, вариантов иных провожатых не имелось и приходилось довольствоваться тем, что есть. – От тебя требуется всего лишь отводить Юджина на уроки и забирать с них.
– Ага. И жопу ему вытирать заодно. Да все, ладно, ладно, – усмехается он, видя, как вскинулся было отец. – Понял-принял.
«Мудак», зло и тоскливо думает Юджин, не удостаивая больше никого из присутствующих ответом. Все снова по-прежнему, как месяцы назад. Дома у него опять нет поддержки, и со всем он вынужден справляться самостоятельно. Вот только вкусив свободы, он не намерен от нее отказываться. Он еще покажет себя назло им всем, и Джиуну – в первую очередь.
***
На урок музыки он собирается и одевается на автомате. Видеть кляузного Чхве ему не хочется, но, пожалуй, еще сильнее он не желает, чтобы его сопровождал брат. Джиун, очевидно, разделяет его настроения, потому как сообщает всем своим видом, какую громадную услугу оказывает. Выбора, тем не менее, у них нет: оба попали в эту ситуацию по своей вине, и им, если только они не жаждут выслушать новую порцию нравоучений, придется принять правила игры. Дорога предстоит не слишком далекая, так что они идут пешком. Юджин шагает чуть впереди, а Джиун следует за ним – стережет, чтобы не сбежал. Чушь, конечно, но вообще эта шальная идея уже приходила младшему в голову, пока, будучи дома, в прихожей, он шнуровал кроссовки. Однако он не был уверен в успехе этой кампании, и потому вынужден был плестись на занятие. В руках он несет папку, где лежат ноты: Бетховен, Шопен и Бах, ноктюрны и фуги, которые отлетают с кончиков его пальцев почти в идеале, доведенные в исполнении до ученического мастерства. Учитель же считает, что нет предела совершенству, поэтому часто они оттачивают то или иное произведение до такой степени, что мальчишку буквально начинает подташнивать: так, например, происходило с ним всякий раз, когда они разучивали что-то из репертуара Моцарта. Приходя на показательные выступления, мать всегда умилялась тому, как тонко и изящно играет ее ребенок, в то время как сам Юджин мечтал поскорее расправиться с ненавистными сонатами не самого любимого в исполнении автора. Однако сейчас его не занимает ничего из связанного с музыкой вовсе. Идя на расстоянии пары вытянутых рук от Джиуна, Юджин думает только о том, что, по сути, они так и не поговорили по-нормальному. Ком из недосказанности, намеков, неразрешенных вопросов и обид разросся и стал столь пугающе большим, что за ним они не могут даже взглянуть друг другу в глаза без того, чтобы не ощутить новую вспышку негатива. Еще немного – и он их задавит, лишая возможности дышать. Юджин просто не может больше держать это за душой, поэтому, переступая через себя, заговаривает со своим молчаливым спутником. – Ты обманывал меня, – его голос звучит обманчиво-ровным, хотя на самом же деле он полон горечи и разочарования. – Все это время. – Какие слова, – насмешливо фыркает Джиун. – Выебал и не перезвонил? Как телка себя ведешь, ей-богу. – Да не в этом дело. Ты говорил, что нет ничего круче свободы, а сам, как цепной пес, теперь идешь тут за мной, потому что родители так тебе сказали. Говорил, что надо жить впечатлениями, а сам струсил. Грош цена твоим словам. И кто здесь ведет себя «как телка»? Он нарочно передразнивает, зная, что это взбесит его брата. Так и происходит: Джиун, не терпящий никаких унижений подобного рода, весьма не по-джентльменски ударяет его кулаком в плечо для острастки, от чего младший запинается и чуть не падает, тотчас же хватаясь за руку. – Не пизди мне тут, блять, – агрессивно реагирует он на столь зашкварное сравнение. – Раньше и рта раскрыть не мог, а теперь взрослый не там, где нужно. Знаешь, вообще, бля, что такое свобода? Это не по хуям, как ты, скакать. Обманывал я его, ебануться. Кто тут пиздеть горазд, так это ты. То я у него классный, то еще кто-то. Юджину больно и физически, и морально, но он стоически делает вид, что ему все равно, и только усмехается, не желая сдавать позиции. Во взрыве эмоций внутри он даже не улавливает то, как Джиун сдает себя ему с потрохами – и, пожалуй, того же не замечает и он сам, заведенный. – Не понимаю, чем я заслужил такое отношение к себе, – проговаривает Юджин, все так же не разворачиваясь и бредя, сжимая папку, потому что, он знает, что если посмотрит на Джиуна, то его глаза заволокут слезы. – Втаптываешь в меня в грязь, чтобы… Что что? Ты ведь... сам меня отталкивал, хотя я... мы же с тобой– – Ты совсем уже ебнулся? – грубо перебивает его Джиун, зная, что тот скажет дальше. Он не желает, чтобы былое еще хоть раз упоминалось, потому что, в таком случае, это лишь подчеркнет, что да, это он и только он виноват в том, что у них ничего не пошло по-человечески, а свои ошибки он признавать он не умеет, не умеет и не будет. Никогда не умел и не собирается учиться этому впредь. Что бы он ни испытывал, он никому не позволит коснуться дна его сморщенного черного сердца. Это слабость, а он не слабак. Он вновь хватает Юджина за плечо и разворачивает к себе лицом, и от неожиданности тот едва не роняет ноты, затем крепко сжимая папку и прислоняя ее к груди. – Слушай сюда, – продолжает он, глядя на младшего, что рассвирепевший зверь. – Ты меня в свои гомосяцкие истории не впутывай, уяснил? Мы – братья, и не более, так что не неси херни. Все, что было – ошибка, и я хочу о ней забыть, потому что это полный пиздец. А «братиком» или, хуй знает, «папочкой» можешь называть Кюбина, раз у вас там все на мази. Всосал? – после чего он отпихивает Юджина от себя и жестом указывает на то, чтобы тот продолжал идти. – Пиздуй, давай, резче, а то опоздаешь. Юджин не находит в себе сил на то, чтобы спорить с ним. Все уже сказано – Джиун предельно ясно подчеркнул, что хочет уже, наконец, перелистнуть страницу их недоотношений и забыть как чертов страшный сон. Если о чем он и сожалеет, так это о том, что пошел на поводу у мелкого и трахнулся с ним, а вовсе не потому, что по каким-то надуманным причинам затем они поссорились – это было бы неизбежным при таких-то исходных данных. Плевать Джиун хотел на то, что поигрался с Юджином, а после выбросил за ненужностью. Тот сам создал себе иллюзорный мир на двоих и охотно предавался беспочвенным, глупым фантазиям. Ребенок и есть. Но ведь есть и другое – простое, общечеловеческое. Если не брать в расчет любовно-плотские интенции, существуют же, в конце концов, семейные узы и кровное родство. Джиун поступает с ним паскудно не только как партнер, но и как брат. Ему никого и ничего не жалко, только себя. Только он сам свой собственный приоритет. Юджин с силой сжимает губы в тонкую нить, чтобы с них случайно не сорвался какой-либо судорожный вздох, хотя он не плачет. Ему просто ужасно больно, только и всего. – Подамся в армейку, – сообщает вдруг Джиун, щелкая зажигалкой; курить можно было только в отведенных для этого местах, но ему так глубоко похуй, что сейчас он затянулся бы и перед легавым. – Заебало все. Так что недолго тебе меня еще терпеть. Вот, значит, какой он на сей раз избирает путь к отступлению. Не видеть, не слышать, не знать Юджина – сбежать от него и от ежедневного безмолвного напоминания о том, что они сделали. Какие-то пару-тройку недель подготовки – и вперед, к служению славной родине. Следующий шаг, вероятно, волонтерская поездка куда-нибудь в нищие вьетнамские трущобы, где он может смолить запрещенку сколько душе угодно и потрахивать местных девчонок. Лишь бы там не было никого похожего на его педика-братца. Пускай. Пускай он бежит хоть на другой конец света, Юджину все равно. От каких бы то ни было чувств остается серый прах, который, хотя пока и осел в груди, неизбежно рассеет ветер перемен. Ему просто нужно это пережить. Перетерпеть, переболеть, а там оно забудется само по себе. И не будет уже боли и слез, а только пустое безразличие, которое закаляет любое пылкое сердце. По пути Юджин достает телефон и быстро-быстро печатает что-то тому единственному адресату, который видится ему спасительной гаванью и к которому он хочет убежать, дабы забыть обо всех своих невзгодах. Недаром еще при их первой встрече он ощутил что-то особое, что-то странно-приятное, будучи рядом с ним, за чем он хочет вернуться. И когда, спустя несколько минут, мобильный пиликает новым сообщением, а Юджин видит всплывшее уведомление, его губы трогает счастливая улыбка. Джиун не видит ее, но до того ему уже нет никакого дела.***
Измождающе долгий час Джиун проводит в холле: Юджин, поднявшись на второй этаж, исчезает за дверью одного из кабинетов. Свой пост он покидает только под конец урока, желая выкурить очередную сигарету. Пребывая в разрозненных, пространных мыслях, он не сразу замечает, как к зданию подъезжает красный Порш, блестящий, шикарный и стоивший столько, сколько он не поднял бы и за год-другой в своей паршивой мастерской. Ее владельца он видит сразу – больших, что ли, трудов с открытым-то верхом тачки. Улыбаясь своей обычной расслабленной улыбкой, ни больше ни меньше, хозяина жизни, Кюбин приветствует его небрежным взмахом руки. – Давненько не виделись, – непринужденно произносит он, выйдя из тачки. Джиун отмечает, что он даже не предлагает ему руки, и подобное пренебрежение кажется ему унизительным, тем более что из них двоих именно он старше. – Здесь музицируют маленькие зайчики? – Не про вашу честь эти зайчики, – хмуро ответствует плохо скрывающийся ревнивец, и без уточняющего вопроса понимая, какими судьбами тот здесь. Кюбин и бровью не ведет – знает, что выше подобных выпадов в свою сторону, и лишь усмехается. Джиуна это злит еще больше. – А про чью же? Неужто про твою? – легко осведомляется он, бегло оглядывая соперника за изящную юношескую ручку и трепетное сердце. – Ты на что намекаешь? – тут же напрягается Джиун, поставленный в неудобное положение одним лишь ни к чему не обязывающим вопросом. – Я не из «этих», так что следи за языком. – О, ты мне угрожаешь? – весело и широко улыбается Кюбин, откровенно смеясь над собеседником. Их силы неравны, неравны до невыносимого, и осознание этого скрежещет в Джиуне что ржавый нож о железо. – Весьма смело. И глупо. Едва ли Юджинни оценит. Когда он говорит о Юджине, у Джиуна чешутся кулаки. Вовсе не потому, что он хочет вступиться за его честь или что-то в таком духе. Совсем нет. Просто это его авторитет ставится под сомнение, когда о нем говорят, как о голубом или хотя бы даже просто имеют в виду, что он трус и слабак, что, в принципе, тождественно. Он знает, что Кюбин всегда такой, когда у него появляется фаворит(ка): наслышан о его похождениях. Господин Судейский сыночек делает для своей пассии все и даже больше, соря деньгами и затрахивая до невозможности ходить, а потом, когда остывает, вмиг переключается на любой другой понравившийся ему вариант. Единственный ребенок в семье, он не знает слова «нет» и получает все, чего бы это ему ни стоило. Теперь он положил глаз на зеленую малолетку, которая еще недавно обоссывала кипятком штанишки от своего старшего брата, а потом, когда появился кто перспективнее, быстренько сменил ориентир. Джиун до сих пор помнит, как на вечеринке Юджин, разморенный, накуренный и пьяный, позволял Кюбину мять себя, как дешевую шлюху и даже не сразу увидел, что их уединение прервали – надо полагать, так был поглощен своим новым увлечением. – Знаешь, – говорит он, прочистив горло и возвращая себе свое обыкновенное хладнокровие, – оно того не стоит. Ну, вот это вот все, то, как ты с ним возишься. Ты не будешь у него единственным. Пусти его ближе – и его оприходует половина твоего окружения. О, что ему эти предупреждения! То, что любому живущему по понятиям было бы западло даже предполагать, Кюбин воспринимает как вызов и лишь беззаботно посмеивается, впрочем, едва ли позволивший бы Юджину даже взглянуть на кого-то другого: – Уверен, на мне он задержится явно подольше, чем на тебе. – В пизду, – машет рукой Джиун, мол, я предупреждал, а дальше уж думай своей головой. – Делай с этим молокососом чё хочешь. Вспомнишь потом, что я говорил, когда он прыгнет на другой хуй. Взгляд Кюбина, с которым он затем сталкивается, уже не такой приветливый и снисходительный, как прежде, хотя все еще уверенный и сильный: теперь ко всему прочему в нем появляется сталь, и старший, считывая это, как агрессор, весь инстинктивно собирается, ожидая чужого выпада. Однако его не происходит – для Кюбина он что вошь. Смешная, барахтающаяся вошь под микроскопом. Не его уровень. – Мертвая собака не кусается, – произносит тот крайне недвусмысленную фразу, напоминая о том, что лучше бы ему не лезть на рожон, а затем добавляет еще одну, менее пространную и поэтичную. – Иногда хватает одного удара ножом. Джиун не сразу находится с ответом, а затем всякая нужда в том отпадает вовсе: на улицу выходит сам объект их непродолжительной острой дискуссии. Прижимая к груди папку с нотами, Юджин бросает на брата настороженный взгляд, обжигая и выставляя незримую дистанцию, а затем, когда переводит его на Кюбина, то вид его меняется словно бы по одному мановению: это и нежный персиковый румянец, и внимающее выражение заблестевших вдруг глаз. И дураку ясно, каковы его нынешние приоритеты. Когда Кюбин тянется к мягким щечкам мальчишки и ласково сминает их, говоря какую-то чушь по типу «сэндвич из зайчика», Джиун сжимает кулаки до напрягшихся вен, с языка едва не срывается обличение в блядстве. Удивительно, но эта звенящая пошлость находит в Юджине самый живой отклик, и он счастливо улыбается, позволяя сюсюкаться с собой, как с пятиклашкой. Когда-то он так улыбался другому. Джиун помнит это, будто это было вчера. Но вот Юджин вновь смотрит на него, и от былой милоты не остается и следа. – Иди домой, хён, – сухо произносит он, куда более уверенный, чем обычно; благотворное влияние нового увлечения, надо полагать. – Я вернусь вечером, так что если ты не сдашь меня, никто ни о чем не узнает. – О, твой брат промышляет подобным крысятничеством? – Кюбин издает глумливый смешок, не обращая, впрочем, на того никакого внимания, будто его и не было. – Зашква-а-ар. Что бы он больше ни сказал, Джиуну уже все равно – становится в тот самый миг, когда Кюбин по-хозяйски устраивает руку на талии Юджина и они следуют к кричаще-красному Поршу. Джиун молчит, наблюдая за тем, как перед его братом галантно открывают дверь (самое оно перед тем, как в самое ближайшее время присунуть мелкому в этой же тачке, если они уже не сделали это на одном из своих свиданий – ему плевать). Он не двигается с места и не пытается как-либо задержать Юджина, окликнув его. Он не делает вообще ни-че-го, не сводя глаз с мальчишеской фигурки на переднем сиденье и запоздало думая, что, кажись, где-то все-таки проебался, потому что тот даже не оборачивается. Хуевый из него вышел старший брат, определенно.
