Эпилог
21 февраля 2025 г., 19:14
Еще какой-то один несчастный километр с небольшим – и можно будет перевести дух. Джиун, еле волоча ноги, поднимается в гору, в свой затхлый, паршивый гошивон, в котором ныне обретался, и мысленно подбадривает себя тем, что в мини-холодильнике, в собственной комнатенке четыре на четыре (потому что в общем ничего не задерживается, сколько ни подписывай) его ждет банка холодного пива. Немного светлого нефильтрованного счастья – и он как новенький, а пока что – адское пекло, пот ручьями и сбитая дыхалка: многолетний опыт курения дает о себе знать, хотя от этой своей привычки он не откажется.
Родной Янчон идет нахуй – у него нет желания мозолить себе глаза порядком надоевшими пейзажами и вновь возвращаться под родительское крыло, поэтому после месяцев сухопутки, топтания кирзачей и строевой подготовки вдали от дома он переселяется в Кымчон, не самый развитый и престижный район Сеула, найдя вариант, который не ударит по его прохудившемуся карману больше, чем вообще может жизнь в столице. Денег у него теперь не водится, приходится перебиваться случайными заработками. В армейке тоже не жировал – не на паршивое же капральское жалование шиковать. Так что помимо вопросов личного характера, связанных с некоторыми событиями не столь далекого прошлого, важным становится и финансовая составляющая.
Но, в общем и целом, все терпимо. Жизнь – она такова, что под каким углом ты на нее смотришь, она такой и становится. Сознание, типа, определяет бытие. Ну, или что-то в подобном духе, Джиун толком не помнит тот случайно вылезший ему научпоп-ролик на главной Ютуба. Короче, над своей жизнью он в последнее время задумывается все чаще. Ранний ли это кризис среднего возраста или реально переосмысление ценностей, но нынешний Джиун и Джиун двухлетней и ранее давности – это два разных человека с разными взглядами на мир. Меньше, что ли, стало в нем материалистических устремлений? Есть, где поспать, есть, что поесть – и ладно. Далекие-далекие предки, гнувшие спины на рисовых полях, наверняка довольствовались и меньшим. Вся его погоня за наживой, за легкими бабками – это такая хуета, если по-честному. Ну, пошиковал он, сдав цацки барыгам, и что? Кое-кого тяга к красивой и опасной жизни повела, например, неизвестно куда: Джиун не в курсе, где и чем теперь живет его брат, но от родителей слышал, что дома тот уже даже не появляется. Занятно, если не сказать больше: они будто поменялись местами, потому что он не мог припомнить, когда последний раз родители искали его общения. Наверное, с Юджином совсем все глухо, раз сейчас старший сын заслужил их признание. Ну, собственно, должен же кто-то подать им стакан воды на смертном одре.
Он не думает про Юджина. Былого не исправить, случившееся не вырвать, так что он мирится с глодавшим его какое-то время бессильным чувством вины, помноженным на отвращение к самому себе. Ладно, тот мелкий, существо, ведомое гормонами, а он, взрослая детина, почему повелся? Почему не подавил в себе сомнительные желания, когда те только-только начали в нем возникать? Но все это остается позади. В конце концов, он устает изо дня в день загонять себя в угол и сдается, решив, что это, быть может, ему своеобразный урок – не зарывайся, не хапай слишком много, не гордись. Не религиозные догмы, а, скорее, некие кармические постулаты, ибо все возвращается и всем воздается. Он, быть может, своими почти ежедневными подъемами в гору и спусками с нее расплачивается за что-то в прошлом. Возможно, даже за Юджина.
В один из дней такого своего размеренного существования он встречает бывшего одноклассника: тот приветствует его первым, обрадованный столь неожиданным столкновением. Джиун, признаться, поначалу не может вспомнить, кто он такой, но когда тот напоминает свое имя, ободряюще кивает – был такой, Пак Гонук, точно-точно. Хорошист и мамина гордость. Некоторое время они праздно болтают о том и о сем, рассказывая, кто где устроился. Рассказывает, в основном, Гонук: Джиун охотно дает ему выговориться, слушая его с ленивой, доброжелательной улыбкой. Почему-то на вопросе, женился ли он, Гонук сыпется: начинает мямлить что-то вроде «я кое с кем встречаюсь», а имени даже не называет. Ну, да пусть это останется на его совести, Джиун не собирается вытягивать из него подробности личной жизни – на то она, собственно, и личная. Может, там какая-нибудь крашеная рыжая стриптизерша – ну, знаете, какую с мамой не познакомишь.
Далее речь заходит про работу, и Джиун признается, что постоянной занятости у него нет – так, там-сям, потихоньку-помаленьку. Почему-то на удивление мало кто хочет брать на работу человека с судимостью и без высшего образования. Гонук не осуждает его, когда слышит про ходку. Гонук – хороший малый, который затем тут же предлагает приятелю место на своей работе – его шефу как раз нужен новый сотрудник, потому что прошлый ввязался в конфликт с одним из высокопоставленных гостей: среди молоденьких девушек, сопровождавших толстосума, оказалась его бывшая. Слово за слово, кровь закипает и бац – заявление на увольнение по собственному и грандиозный штраф за помятый костюм и не менее мятый нос возмущенного донельзя чинуши. Эска́ндало, настоящие шекспировские страсти. Джиун, правда, ничего из Шекспира не читал, но, думается ему, накал был что надо.
Так он получает место вышибалы в одном из VIP-клубов на Каннаме, что означает небывалую удачу, потому что исполнительный Гонук, поручившись за него перед начальником, буквально дает ему возможность стабильного заработка на относительно непыльной для него работе. Философствования по поводу излишней привязанности к материальному и житейскому на том подсокращаются.
И все в его мирке существует своим чередом, покуда однажды он не сталкивается в этом самом клубе со своим младшим братом.
Когда он, только-только заступивший на смену, видит Юджина, ему кажется, что глаза его обманывают, и это просто очень-очень похожий на него молодой парень. Кислотно-зеленый топ на лямках, джинсы, тесно сидевшие на узких бедрах, короткая шуба из искусственного белого меха, а на запястьях – сверкавшие даже в полуосвещенном помещении ночного клуба тонкой красоты золотые браслеты. Да уж, не чета тем дешевым плетеным фенькам из масс-маркета. Губы влажные от прозрачного блеска, ресницы, и без того длинные, как у девчонки, подпушены тушью. Он даже волосы выкрасил, сменив родной черный на пшеничный блонд. За время его отсутствия Юджин, вероятно, предпочел порвать с прежним образом жизни настолько радикальным образом, что изменилось в нем очень многое, если не все – и даже взгляд. Ничего не осталось от пугливого, внушаемого зайчика, прежде смотревшего на мир с широко раскрытыми от искренней любознательности глазами, а теперь взиравшего на все с лощеной надменностью. Он держится и выглядит как заядлый прожигатель жизни, и у Джиуна все ухает куда-то вниз, стоит ему только подумать, что он более остальных причастен к этому растлению.
Когда Юджин замечает его, то на пару мгновений теряется, но вскоре быстро берет себя в руки: большое ли дело, встретиться в таком человейнике, как Сеул. Он не машет ему рукой, не улыбается, не как-либо иначе дает понять, что хочет с ним разговора, и Джиун как будто тоже не горит ответным желанием, но подтачивавшие изнутри противоречия сами тянут его к младшему, будто магнитом. Не хочу, но хочу. Зов крови все-таки неумолим: инстинкты в человеке берут верх куда чаще, чем можно предположить.
– Сколько лет, – говорит он, не зная, с чего начать и как подступиться к тому, кто смотрит так оценивающе и пренебрежительно одновременно. – Привет.
– Привет, – отзывается Юджин; он стоит у барной стойки, облокотившись о нее, и взбалтывает трубочкой свой коктейль. В пепельнице, стоявшей тут же, пара бычков, а от самого юноши пахнет смесью табака и какого-то сильного парфюма с запахом персика. – Какими судьбами?
В волосах у него Джиун замечает блестки – наверное, мода, пошедшая от какой-нибудь актриски или айдолки, или кто там сейчас диктует тренды. Сейчас, в этом своем образе Юджин и сам от них не далеко ушел, размалеванный. И ведь раньше он даже не пытался выглядеть подобным образом и просто был... собой. Вот уж воистину, ногу сломишь, блуждая по лабиринтам чужой души.
– Работаю тут, – в соответствии с обязанностями, даже если на время покинул свой пост, стоит, расправив плечи, в своем приличном костюме, выданном клубом. Как будто перед сонбэ, снизошедшим до аудиенции с ним. – А ты... что тут делаешь?
– Пью Космополитен? – с деланной непринужденностью усмехается Юджин, чуть приподнимая бровь (откуда, откуда все эти повадки?). – Ну, и жду, пока хён освободится. У него там, – он чуть мотнул головой в сторону, где, за ширмой, скрывавшей гостей от навязчивого стороннего внимания, буквально через пару мгновений зашлись звучным пьяным хохотом несколько мужчин, – дела.
В которые его, очевидно, особенно сильно не посвящают.
– Хён? – переспрашивает Джиун, а затем запоздало приходит к пониманию, о ком речь. – Стой, подожди, Ким Кюбин?
– Ага. А что тебя удивляет?
«Да все», едва не отвечает Джиун. То есть, по прошествии пары лет эти двое все еще вместе? Быть не может. Интрижки Кюбина длятся от пары недель до трех месяцев, самое большее – полгода. Но почти два года? Немыслимо. Либо тот внезапно стал другим человеком, либо его брат в сжатые сроки первоклассно освоил искусство любви (читай как: научился сосать) и привязал его к себе главным ресурсом – юной плотью. Не то чтобы большинство мужчин зачастую выбирало себе партнеров по другим критериям, но два года не протрахаешься просто так. Это быстро надоест. Неужели было и что-то весомее? Нет, мысленно отвергает Джиун подобное предположение, едва ли здесь может быть что-то серьезное. Даже несмотря на срок отношений. Просто игрушка еще каким-то образом пока не приелась.
Джиуну премерзко – скорее, от ситуации в целом, чем от чего-то конкретного. Он помнит другого Юджина. Милого, славного, скромного, усердно занимавшегося дома на своем синтезаторе, зубрившего дополнительный материал к сдаче школьных тестов. Тот Юджин, которого он видит сейчас перед собой – какая-то его копия, слепок, попрятанный за косметикой, укутанный с головы до пят шлейфом удушающих духов и разодетый, как барная проститутка. Наверное, в нем говорит что-то типа ответственности, потому что он испытывает острую нужду в том, чтобы схватить Юджина за плечи, встряхнуть его, стереть к чертям весь макияж и сказать: «Прекрати это все, опомнись» и «Ты хотя бы помнишь, кем был?».
– Зря ты во все это втянулся, – негромко произносит он вместо этого, помолчав. – Школу бросил, занимаешься черти чем. Вот это вот все на тебе, это что? Это он хочет, чтобы ты носил?
– Тебя это не касается, – мгновенно ерепенится младший. – Ты вообще не имеешь права что-то мне говорить. Я одеваюсь так, как хочу.
– А еще потому, что того хочет богатый мальчик, который с тобой развлекается, – фыркает Джиун.
Возможно, с другой раз ему стоило бы фильтрануть базар, но сейчас он говорит это намеренно. Пусть Юджин осозна́ет, какую совершил ошибку, пусть понимает, каким его видят со стороны. Зеркала, кривой мир, могут лгать, взгляд – туманиться от тщеславия, а вот со стороны зачастую видно куда отчетливее. Тем более, ему, родному человеку, знавшему его не один год.
Но Юджин ожидаемо воспринимает его слова в штыки.
– Ты и понятия не имеешь, кто я такой, – ткнув брату пальцем в грудь, зло шипит он. Тоже что-то новенькое: раньше он и глаз поднять боялся. – И в каких я сейчас отношениях. Ты повел себя со мной, как полный мудак, и сейчас продолжаешь вести себя так же. «Плюнь на окружающих, если что-то доставляет тебе счастье» – не ты ли мне это затирал? Ты просто... – он не находится с тем, как наиболее точно очеркнуть степень чужого мудизма, но затем усмехается, подумав вдруг о другом. – По крайней мере, я живу той жизнью, которую хотел. Мы с хёном где только ни побывали. Нам хорошо вместе. А ты? Тебе легче стало жить, когда ты, зассав, позорно сбежал? Когда гнобил меня ни за что?
Рассерженный, он достает из кармана шубы помятую пачку Africa Ice Jack, щелкает зажигалкой и закуривает; Джиун чувствует тонкий ментоловый запах и внезапно думает о том, что приятно, должно быть, ощущаются на кончике языка горечь табака и покалывающая льдом мята.
– Пойми, бросать школу было глупо, – заходит он с другой стороны. – Такая жизнь будет не всегда. Взгляни на меня – ну, и что мне светит в будущем? Вышибала – верх карьерной лестницы. Но у тебя-то был шанс. Почему ты его проебываешь?
– За вычетом обсценной лексики чисто увещевания нашей матушки, – едко замечает Юджин. – Сам придумал мне это прогонять или предки науськали?
– Это мое мнение. Родители, кстати, беспокоятся за тебя. Ты бы им звонил хоть иногда.
Душеспасительное предложение встречает новый смешок:
– Да? Правда? А ты-то давно им звонил?
– Ну, я никогда не был их любимым ребенком, – флегматично пожимает плечами Джиун. – В отличие от тебя.
– У тебя есть прекрасная возможность стать им сейчас, – пальцы Юджина подрагивают, когда он нервно затягивается. – Продолжай изображать достойного члена общества и обелять себя на моем фоне, и, может, попадешь в любимчики.
Лично ему уже давно плевать на родительское одобрение, а вот его брат, хотя и долгие годы отрицал то же, вероятно, в глубине души все же был совершенно не против того, чтобы мать с отцом приняли его, блудного сына. Наверное, это возрастная сентиментальность, которая, оказывается, не чужда даже такому одинокому волку. Однако Юджин не может понять, почему по отношению именно к нему Джиун такой... ну правда, такой мудак. Неужели он не нравится ему настолько?
Впрочем, по существу, его малодушную натуру Кюбин уже давненько изобличил: так и сказал ему, что, мол, твой брат бесится, когда кто-то на тебя посягает. Что это, если не тайная, пылкая, неразумная ревность? Не дружеская, потому что, в таком случае, человек должен быть ему равен, а вчерашний школьник едва ли удостоился бы подобной чести. Это ревность как к партнеру, которым хочешь безраздельно владеть и распоряжаться всеми его свободами, приковывая к себе, чтобы никто не забрал. Обыкновенно люди признают это хотя бы даже перед собой – то, что они испытывают злость, когда кто-то хочет забрать что-то для них личное. Но Джиун убеждал и убеждает себя в том, что никакими такими мотивами он не руководствуется. Почему? Да хотя бы потому, что он не голубой, как уже открыто заявлял сам. При этом отдавать другим это свое личное ему не хочется. Нехрен, короче, иметь виды, но сам я еще подумаю, нужно оно мне или нет. Собака на сене.
Что, в свою очередь, нравится Юджину в Кюбине – так это его уверенность. Тому нет нужды кому-то что-то доказывать. Он не извиняется ни за какой свой выбор – он просто его делает, и в том настоящая взрослость, крутость и мужественность. И он не стесняется своих чувств: своего юного возлюбленного он по-настоящему обожает, наслаждаясь им на их большой кровати, а тот послушно внимает ему – будто ребенок, ищущий поддержки в фигуре... отца? брата? Что-то очень фрейдистское, если честно, но Юджин уже давно не занимается селфшеймингом.
Что бы ни думал про них Джиун, намекая, что для Кюбина это просто игра, Юджин считает, что это – не их случай. И пусть даже сам он не сомневается в их любви и оценивает ее крепкость на девять из десяти, оставляя единицу под вероятное «всякое в жизни бывает», он знает, что, по крайней мере, не будет ни о чем сожалеть. Даже если в далеком «потом» что-то не сложится, даже если это закончится – в отличие от Джиуна, только говорившего о том, какой он свободный духом, Юджин этим принципом жил, а потому ничего не боялся. О, прелестная, хрупкая, незамутненных мечтаний пора юности!..
Джиун лишь вздыхает, устало и досадливо. Гиблая затея – переубеждать в чем-то недавних подростков. Пусть сам, значит, набивает свои собственные шишки, раз не хочет прислушиваться ко мнению старших, тем более что весьма яркий пример стоял прямо перед ним собственной персоной. Он умывает руки. Юджина не вернуть, как ни старайся. Хотя, наверное, когда его выпнут из этих потрясающих отношений, где один обкашливает вопросики с серьезными дядями, а другой меж тем глушит коктейли и тянет тонкие сигареты у бара, послушно ожидая своего хозяина, перед которым по щелчку пальцев разводит ноги, он, может, и призадумается. Джиун не уверен, какая, в таком случае, у него появится отмазка на то, чтобы не контактировать со своим братом.
Но пока что все остается как есть: он один, запутавшийся сам в себе, а Юджин, все еще его не простивший, выбирает другого. Когда из-за ширмы, вместе со своими подвыпившими компаньонами выходит Кюбин, он отступает от брата на шаг назад, будто про них можно было подумать неизвестно что. Джиун вот наверняка бы подумал.
Кюбина же подобным не смутить: неожиданная встреча несколько удивляет его, но затем на его лице расцветает приветственная улыбка, мол, вот так встреча.
– Кого я вижу, – говорит он, глядя, в привычной своей манере, сверху вниз, покровительственно и с некоторым снисхождением. Еще бы, где он – и где его «соперник». Выбор настолько очевиден, что смешон. – Не ожидал. Составляешь компанию моему зайчику?
С этими словами он с легкостью притягивает Юджина к себе за талию, более всех лишних слов сообщая об истинном положении дел. Победитель всегда один, но проигравший может сохранить остатки достоинства, немедленно и с честью удалившись – по крайней мере, так его поражение не будет таким позорным.
Но Джиун не находит в себе сил на то, чтобы сдвинуться с места – впрочем, это делает Кюбин, уводя Юджина за собой (как тогда, совсем как тогда, когда он даже не обернулся на старшего брата) к выходу и бросая былому оппоненту напоследок что-то типа «бывай». Дежавю. Скупые, заточенные в самой глубине сердца эмоции отражаются в нечитаемом выражении, но даже если бы он и постарался проявить их по-человечески, все уже не имело ровным счетом никакого смысла.
