Corsar

      Город под его ногами, как и всегда, шумный: узкие улицы разрезает рёв ржавых мотоциклов, на мотоциклистов покрикивают пенсионеры, влажно кашляют, шуршат газетами; работяги бросают мимо мусорок целлофановые упаковки от сигарет, прикуривают, шмыгают носами, плюют себе под ноги; из уличных закромов доносится безликий лай. Мегуми бы сказал, что ненавидит это – вместе с людьми, проныро снующими по проторенным кем-то, разбитым тротуарам, с пропахшим потом и трусостью воздухом; не выносит бесхозное, бездомное человеческое существо, мимикрирующее под побитых собак. Мегуми задыхается, будучи зажатым между чьим-то пивным брюхом, беспричинным самодовольством и раскалённым асфальтом. Да, Мегуми определенно сказал бы, что ненавидит всё это. Если бы не одно забавное «но».              Мегуми сам часть собственной ненависти. Любые ярлыки не имеют смысла; он может быть снобом или эгоистом, заносчивым педантом, моралистом, душнилой, эстетом. На самом же деле Мегуми такой же, как и муравьи где-то внизу; и жизнь у него тоже муравьиная. Осуждая других, он ни в коем случае не обходит себя стороной, не дает поблажки, слабины, высекает с той же яростью, что и остальных. А потом нацепляет на себя придурковатую улыбку, беззаботно приходя на работу после утра, в течение которого думает, что убил бы кого-нибудь. Окружение считает Мегуми милым и добрым. Окружение никогда бы не сказало, что у такого разносторонне-образованного, пацифистичного парня с либеральными взглядами и толерантностью к самым разным извращениям лежит бита в машине. И что дал бы кто повод, он бы ею с удовольствием воспользовался. Что руки дрожат не из-за холодов и нервов, а от рамок, тесной клетки с толстыми прутьями, зажимающей нутро юноши. Трясутся от невозможности высвободиться. Кто посадил его в эту клетку, построенную отцом? Мегуми сам и посадил. Ибо кто, кроме него самого, понимает, насколько опасен человек, открывая девушкам двери в магазин и переводя бабульку через дорогу, желая ей здоровья?              Монстр внутри Мегуми ищет пристанище и не может его найти.              Люди ему до безобразного наскучили. Его так утомили их жизни без разнообразия, без смысла, с одинаковыми словами, поступками и жалобами. Господь нарекал быть добрым к ближнему, но каждый взял у своего ближнего взаймы ложку-другую самоценности, но назад так и не вернул. Дождь, крупными гроздьями бьющий по карнизам, пытается смыть пыль с лица земли, пока Мегуми смотрит вниз с высоты двадцатиэтажного здания, промокший до нитки. Широкий капюшон защищает лицо от влаги, но на остальном теле нет ни сантиметра сухой кожи.              Сигарета отдает кислой горечью, смешивая запах со свежестью дождя. Перед взором разбитые софиты реклам, таксист, полирующий задницей копот своей машины, броские лозунги жёлтой прессы. Как же Мегуми устал видеть одно и то же. Или устал пытаться увидеть что-то в принципе, когда в разных лицах читалось одно и то же. В разных жизнях слышалось одно и то же. Копировать-вставить. Заново. Копировать-вставить.              — Блядский конвейер.              Он договаривает за ними фразы. Считывает настроение, увлечения, желания. Он не психолог-криминалист, он просто выучил людей наизусть, а дальше использовал старую кальку или избитый трафарет. Сидя на корточках у плоского края крыши, ему вниз плевать неохота – только лишний раз себя растрачивать попусту. Максималист Мегуми не мёрзнет под ливнем. Ветер не беспокоит его тело. Плотная одежда защищает от мира; объемная, бесформенная, с множеством карманов и потайных отсеков, чтобы было место, куда складывать очередное разочарование в человеке, очередную пригоршню смердящего прошлого.              Но даже в такие времена бывают крупицы света. Мерцающие в ночи кристаллики, на свет которых Мегуми бредёт в одиночестве и темноте. Люди, чей потенциал неизмерим, несопоставим и уникален в своём роде и подобии. На форуме, бесцельно созданном на волнах обсуждений, среди анонимных никнеймов и зааноненных личностей один из таких людей пишет сообщения, ни с кем не поддерживая диалог, не зацикливаясь на чём-то одном. Его речь не стеснена мотивами конкретной темы, не зациклена на личностях и суждениях; она течёт сама по себе, независимо ни от кого. Разговаривает сам собой, себе задаёт вопросы, себе на них отвечает и свои же ответы комментирует.              Закрытая страница пользователя. Беспорядочный набор символов вместо имени.              Он рассуждает на тему веры, перескакивает на количество антидепрессантов в муниципальных аптеках, сетуя на сложные названия, а после фразы «Кто-нибудь пробовал похудеть на героине? Самому лень пробовать» Мегуми и вовсе фыркает, не в силах сдержать глупую, перекошенную улыбку.              — Шизик, — Мегуми не докуривает. Сигарета его больше не интересует.              До утра незнакомец пишет оды женским туфлям на высоком каблуке, французским ужастикам про одержимость и количествам снафф-видео, обнаруженном на просторах интернета, книгам сатанистов прошлого века и подноготочному творожку Иэна Бэнкса, баптистам и язычникам времён сталинских репрессий, цветущему канабису, который, как оказалось, он не пробовал, художникам-экспрессионистам, ежесекундно ссылаясь на картины Фрэнсиса Бэкона, ирландским музыкальным группам, признаваясь, что от музыки в их творчестве только название, фильмам сына Кроненберга, Хантеру С. Томпсону и многим другим, о которых Мегуми слышал впервые.              В окно настойчиво бьётся рассвет. Мегуми бьётся в личку пользователя из сюрреалистического форума. Значок «в сети» сменяется на «недоступен», а сообщение так и остаётся непрочитанным, висящим между двумя незнакомыми людьми где-то посередине материковой части Японии, как бы тем самым застревая на полпути к конечной точке: «Привет, мне показалось увлекательным то, о чём ты писал. Не против продолжить здесь?».       

***

             Мегуми тратит каждую секунду своего времени на мысли о Юте: фантасмагорическом пользователе Интернет-сети, парне девятнадцати лет из далёкой Фукуоки. Впервые за очень долгое время, этот малолетка — единственный, чьи сообщения он читает тут же, вскакивая и отбрасывая все дела по возможности. Тот, чей значок «в сети» радует больше, чем зачисление о зарплате. Мегуми готов не спать по ночам, если не спит Юта; готов поддержать любой его диалог, всякую пришедшую в голову идею; быть убежищем, пристанищем для подростка, что прячет изощрённое нутро от других, в страхе быть отвергнутым. Мегуми готов принять его — целиком, без остатка — таким, каков он есть.              И однажды… стены Юты рушатся. По кирпичику. По гвоздю в день. Или в неделю по порции осыпавшейся штукатурки. Мегуми жадно проглатывает, почти давится содержимым чужой жизни, преподнесённым на блюдечке, под острым взглядом из киберпространства на другом конце страны. Юта ждёт, когда Мегуми его покинет, — как и все те, что мимолетно проскальзывали в потоке взросления — но Мегуми продолжает жрать с тарелки, с рук Юты, прося ещё. И Юта даёт ему ещё.              Мегуми не может прикасаться к людям из-за прошлого. Юта не владеет ими из-за отсутствия будущего. Мегуми страстно желает понять. Юта впервые оказывается признанным.       

***

             Ценность жизни приходит с осознанием смерти, что-то в этом мире должно постоянно думать о том, что оно скоро исчезнет; так уж заведено, что эта роль отведена человеку. До некоторого времени Юта был лишён даже этого.              Его мама, женщина преклонного возраста с вуалью седых волос у лица, объясняла ему, что каждому пятилетнему ребёнку простительно злиться, кричать и плакать, потому как мир вокруг настолько громаден, что едва прибывшему в него, маленькому и беззащитному существу не остаётся ничего, кроме как поскуливать и шмыгать от слёз в обиде на всё неизученное, непонятное и оттого пугающее. Всё, что находилось за пределами их скромного дома на отшибе Фукуоки, и было тем необъятным природно-человеческим симбиозом, исполинским катаклизмом в детских глазах, который Юта удачно миновал до сей поры, или его мама так мастерски нивелировала все трудности. Она была воспитательницей в детском саду. Когда семилетний Юта пошёл в первый класс младшей школы, он отчётливо ощутил, как начал отдаляться от мамы, выбираясь из-под её накрахмаленного подола, как уходил в то самое опасное путешествие, холодящее его тонкую шейку.              Дети не приняли Юту с распростёртыми объятиями, крохотный осколок обиды засел где-то внутри него, но быстро зарос раневой тканью. Он не злился на школьных задир, вспоминая, что говорила ему мама о всём том ужасе и той ярости, что залегает в детских умах. Как же Юта тогда хотел разделить их горесть, унять их панику хотя бы тем, чтобы подставить другую щёку под девичью пощёчину. Учителя покрикивали на Юту, когда он тянулся к мелу для доски и набивал им карманы, когда он не появлялся на уроках, потому что уезжал к морю на маршрутном автобусе. Как это бывает со временем, какое должно лечить, оно прошло слишком быстро для того, чтобы Юта осознал, что теми обидами его сердце больше не болит.              Оно заболело другим, куда более сильным и неисповедимым чувством. Поздним вечером прогуливаясь по морскому побережью, он застал запуск фейерверков в одном из ресторанов Фукуокского пригородного пляжа; погода была ветреная и промозглая, Юту пробирало до костей, с моря тянулся холодный муссон, но десятилетний мальчишка оставался на месте, вглядываясь в тёмную морскую даль, как в кратер баночки с чёрной гуашью. Скоро мама позовёт его домой. Светили фонари на другой стороне дороги, из ресторана был слышен тенор певца, мужской смех, стук столовых приборов и тарелок, когда в небе над морем раздался первый залп, похожий на выстрел из картечи, и на антрацитовом небе рассыпалась алмазная крошка искр, заменяющих звёзды, у панорамных окон собирались люди, желающие посмотреть фаершоу. Рубины сменяли алмазы, рутилы и аметисты — все они растворялись в мазутном небе, всасывались в облачный кишечник. Юте стало тоскливо от того, как безжалостно умерли эти цвета, как если бы он сам, такой же мимолётный и слабый, растаял в котелке жизни; в десять лет осознание конечности всякого существования почти свело его с ума и заставило то ли отчаянно приближать эту неминуемость, то ли старательно от неё бежать.              С принятия начинается сама жизнь. С юношеским максимализмом Ютой забылся страх, теперь он не пытался плыть по течению, а хотел пересечь эту реку вброд. В его возрасте девочек интересовал Эдвард Каллен, а мальчиков — Белла Свон, но как бы не так, когда Юта и тех и других игнорировал. В шестнадцать у его одноклассников проклёвывалась щетина на подбородках и грубели голоса, у одноклассниц подсыхали прыщи и скатывалась пудра на влажных шеях, у тех и у других желтели пальцы от сигарет и немели белые ноздри от быстрых наркотиков. Но Юта не нашёл себя среди них: не теплело внутри от алкоголя, он не заводился от вида пухлых женских задниц, не трепетал перед дезоморфином. Хотя было чему, и это что-то вида кровь с мёдом требовало иных, приватных и особенных развлечений, тогда-то в нём нашлась та остаточная детская ярость, неистлевшая, невыплаканная, невыкрикнутая. Юта чувствовал, словно вытягивает из себя языки пламени каждый раз, когда вдавливает бычки в свою кожу, когда на его языке застывают остатки еды из выпуска раковины, когда женщина на экране монитора пробивает соски строительным пистолетом, когда украденная тушь для ресниц лежит на дне кармана куртки, когда язык задевает кольцо в уздечке, когда Рю Мураками «Пирсинг», когда Broncho «Taj Mahal».              Ему довелось вернуться на тот пляж перед отъездом, мама переехала в Токио два года назад, оставляя на сына уход за домом, но её шаткое здоровье больше не позволяло ей жить как прежде, Юта должен ехать с ней — вместе коротать последние месяцы её жизни. Тот ресторан, из которого память Юты всё ещё слышала мужской смех и стук посуды, был заброшен: оконные рамы с зубами из разбитого стекла смотрели в сторону моря, на полу в бело-чёрный квадрат собрался песок, белые стены проела плесень. Всё заканчивается: его детство, мамина жизнь, чей-то смех и фейерверк, но теперь Юта точно знает, что если все когда-нибудь исчезнут, то он подержит им дверь, а сам уйдёт последним. На затемнённом экране телефона высвечивается сообщение, со вчерашнего дня от шока непрочитанное, «Привет, мне показалось увлекательным то, о чём ты писал. Не против…», оно обрывается загадочным многоточием с обещанием развеять тайну при открытии диалогового окна. У Юты подрагивают руки, он кутается в куртку с мехом. «Привет. Моя мать читает переписки на моём компьютере, она расстроится, если узнает, что ко мне привязался такой же урод, как и я». Прячет телефон в карман. Фукуокский пляж провожает его всё тем же промозглым муссоном.              

***

      Это провокация.              Юта даже не знал, что умеет так.              Скорее сейчас он понял, что ему действительно нужен человек, способный нажать на спусковой крючок. Кто-то, отличающийся от него не фантазией и даже не уверенностью, а насмотренностью, опытом, но уставшим от однообразия этого опыта, такой человек склонен к риску из куда большего желания, чем из-за простой жажды острых ощущений. Это интерес, уже не детское любопытство; но что важнее, так это осознание возможностей Юты, понимание тех тонких границ, за которые он бы не вышел. Эти знания делали Мегуми лучшим вариантом в глазах Юты.              В Фукуоке выпал первый снег. Мама звонила Юте через четыре месяца с момента её переезда в Токио, жаловалась на воздух и высокие цены, в то время как её сын вполне спокойно доживал отложенные на учёбу в университете деньги, предпочитая работе бестолковое слонение по портовому городу. Ежедневно он ел моти в забегаловке около синтоистского храма, расположенного в западной части Фукуоки, часами засиживался на пустом морском берегу, пряча нос в шерстяном шарфу от морских сквозняков, иногда доходил до белой тории и Парных камней Сакурая Футами Гауры, где даже в холодную погоду толпились туристы. Но любое общество, тем более, если оно состояло из иностранцев, его быстро утомляло, и Юта возвращался домой с запоздалой мыслью, что у него есть причина приходить назад.              После обеда он усаживался за изрядно потрёпанный компьютер; тем не менее Юта был весьма им доволен, хотя бы тем, что это был полноправно его компьютер и никакая его часть не была им украдена; компьютер, заработанный с его карманных, как недорогая, подержанная, первая машина — это начало чего-то стоящего. Юта открывал вкладки мессенджеров, в новинку для себя закрывал излюбленные анонимные форумы, выковыривал из зубов застрявшее комбу, цедил крепкий чёрный чай и набирал строки сообщений, пальцы бегло стучали по клавиатуре, как по пианино, выбивая в графе ввода короткие мелодии, определённый пользователь, определённое сообщение.              «Каждая украденная вещь — всё равно что часть моего тела. — он пишет вновь что-то абсурдно-личное, — знаешь, Мегуми, это было бы иронично, если бы я был инвалидом».              На самом деле он упивается своей анонимностью. Тем, что Мегуми, с охотой выдавший ему всю ту информацию, которой любой человек без задней мысли поделился в анкете для знакомств, — и не так важно, что Юта был на столько далёк от этой сферы человеческой жизни, что выдал бы своё место жительство, фотографию и имя только под дулом пистолета, — слушал его, внимал его полубредовым рассказам, даже не сомневаясь в их правдивости, и что важнее — никогда не перетягивал на себя одеяло в диалоге. И не то чтобы Юта любил врать или приписывать себе чужие заслуги, скорее такая открытость, такое абсолютное понимание и принятие всего того, о чём он говорил, вводило его в ступор.              За две недели общения Мегуми, фрилансер с другого конца континента, узнал о нём всё, чего не напишешь даже на анонимном форуме, но Юта не позволил себе выдать даже то, где он живёт. Иными словами, их общение началось не с «привет» и «как дела», а с «насколько возбуждающими для тебя являются люди, измазанные в грязи?»              «Почему если?» — к вечеру пришёл язвительный ответ, ничего другого Юта не ожидал.              

***

      Они сидят в баре, второй этаж которого позволяет смотреть на первый, как с трибуны зрительского зала на площадку цирка. В разгар пятничного вечера складывается впечатление, что сравнение более чем уместно. Мегуми занимает столик в одиночку, пока Нобара и Юдзи внизу выбирают напитки. Во рту маковой росинки с утра не было, но юноша уже перекатывает языком по губам фантомный вкус темного портера, о котором мечтал последние месяцы. И куриного попкорна с кисло-сладким соусом. Интересно, думает Мегуми, Юте бы здесь понравилось? Один из самых дорогих и востребованных баров их города, опытные бармены и официанты, прекрасный интерьер и вкусная пища, элитные сорта пива и лимонадов. Да, Юте бы не понравилось. Мегуми улыбается – сам себе, в одинокую разглядывая чужую иконку «не в сети» с экрана мессенджера.       Юдзи сходил на свидание с милой девушкой. И отшил ее. И прямо сейчас происходит нечто.       Пока вкус хрустящего куриного филе тает на языке Мегуми под внутренние восхваления повара, а соус гармонично остужает горячее мясо, пока Нобара молча тянет свой вишневый эль, поедая бургер, пока внизу ссорятся два амбала за место у окна…       — Сходи с ней на свидание! Она невероятно милая!       …Юдзи пытается разыграть карту сватьи. Мегуми равнозначно любит друга и равнозначно терпеть не может, когда тот с советами лезет в его дела. Но попкорн из курицы до безумия хорош, Юдзи повезло, что рот Мегуми занят едой и другим человеком, за много километров от них, судя по времени – уже видящим десятый сон.       — То, что она милая для тебя, не означает, что Мегуми оценит. Ты первый день его знаешь, что ли? Мне кажется… — Нобара косится на молодого человека, что делит с ним один диванчик за столом. — …ему это нахуй не уперлось.       — Тебе не кажется.       Мегуми поднимает тяжелый взгляд на Юдзи, однако все еще молчит.       — Юдзи, перестань это делать, — все же говорит он спустя небольшой глоток пива. Портер хорош своей горечью и терпкостью, от темного нефильтрованного пива пахнет кофейными зернами, для кого-то шоколадом, а сам Мегуми явно чувствует запах дрожжей. — Мне сложно угодить, да и ей некомфортно — гулять по рукам, как…       Комментарий остался не досказанным. Юдзи не сменил тактику.       — И долго ты будешь один? Сходи, я умоляю тебя, развеешься.       — Не помню, чтобы мне при этом было плохо или тяжело.       Нобара скептически осмотрела Мегуми. Юдзи приподнял бровь. По их лицам, буквально кричащим: «Серьезно? Кому ты плетешь, мужик?», читалось неверие в сказанные слова.       — Когда ты в последний раз был на свидании? — Юдзи давит. Уверенно так давит, и вот вкус курицы теряется на фоне предполагаемых, воображаемых кадров еще несуществующей прогулки двух людей. — Мегуми, не все люди плохие. Мива — веселая и классная, она с хорошим чувством юмора и умеет поддержать диалог.       — Зато я не умею, — Мегуми откладывает вилку. — Ты не думаешь, что подкладываешь ей свинью?       — Нет, она сама попросила.       — Это многое меняет, — Нобара смеется в кулак.       — Зачем мне это, Юдзи? Назови хоть одну причину.       — Да легко! — Итадори утирает черной салфеткой раскрасневшиеся от перца губы, начиная загибать пальцы. — Она красивая, образованная, перспективная, самостоятельная, милая и хорошенькая. Фотки ты видел.       — А покажите мне-то! — когда девушка перегибается через стол, это дает Мегуми время на подумать. — Ничего такая. Но все еще не во вкусе нашего малыша Мегуми.       — Да, потому что в его вкусе…       Они встречаются с Фусигуро глазами, и Юдзи замолкает, подавившись слюной и, судя по звуку, буквами, что обрели реальную форму, с трудом уталкиваясь обратно в желудок. Правильно, Юдзи, молчи, потому что Мегуми не в настроении бороздить по старым ранам. Не сегодня. По крайней мере, не прямо сейчас.       — Мегуми, Мива и правда хорошенькая. Дай ей шанс, — щенячьими глазами убеждает Юдзи. — Ты один слишком долго.       — Я не один. Чтоб вы знали, если бы Юта жил здесь, я бы уже за ним приударил… — слово «приударил» звучит так пошло и едко, что хочется сплюнуть себе в тарелку, взять мыло и прополоскать им рот, потому что «приударил» — это что-то про тупых девок с улицы, а к объекту их обсуждения подходит что-то более утонченное, что-то чувственное. — Начал бы ухаживать, то есть. Если бы он позволил, конечно. Это единственный человек, на свидание с которым я бы сходил.       Откровенность заливает краской щеки. Перебирая пальцами холодное стекло стакана с пивом, юноша отворачивается, подергивая ногой — ощущение, что Юта, вопреки здравому смыслу, может это услышать. Что бы он тогда сказал? Наверняка что-то в духе: «Ну ты и еблан, Мегуми». Что у этого парня в голове?..       — Погоди, это тот самый, с которым ты переписываешься постоянно? — спрашивает Нобара, разворачиваясь к соседу лицом.       — Да, тот самый, чье имя скоро будет звучать из уст этого паршивца чаще, чем наше с тобой, — Юдзи не остается в стороне и язвит пуще прежнего, чем сильно раздражает.       — Мы просто очень близки.       Мегуми не отчитывается, но выглядит это смешным детским оправданием.       — А то, что он младше нас на пять лет и живет в прямом смысле слова на другом конце страны — спасибо, что не земли — не смущает?       — А то, что он — парень — тоже не смущает? — Нобара акцептирует внимание слишком очевидно и ярко. — С чего ты вообще решил, что он тебе нравится?       Для Мегуми этот вопрос такой же простой, как если бы у него спросили, сколько у человека пальцев на руках. Он видит редкие фотографии, отправленные ему, слышит голос через войсы, погружаясь в человека, как в море. Или, вернее сказать, в трясину? Или улетает в небо? Он сохраняет его фотографии, рассматривая украдкой, когда Юта подолгу не отвечает или когда невыносимая тоска охватывает за плечи Мегуми. Он смотрит и представляет, как бы это могло быть. Пожалуй, хорошо, что Мегуми сомневается сам в себе и молчит. Это бы спугнуло Юту, может, даже отвернуло бы от него. Одно дело – подтверждённые чувства, другое – навеянное интересом и восторгом вожделение быть рядом. А вот насколько «рядом», Мегуми и сам не знает.       — Когда смотришь на человека, а все мысли крутятся о поцелуе с ним — как думаешь, это оно или нет? — спрашивает он не у себя, а у Нобары. Но отвечает Юдзи.       — Это недотрах, Мегуми.       В голове навязчиво крутилось грубое «Отъебись», которое друг легко считал во взгляде.       — Что-то хочешь мне сказать? Ну, давай, пошли меня нахуй еще раз, и я перестану с тобой общаться, грубиян!       Нобара долго крутит в руках начос, который так и остается лежать на подносе, весь измазанный сырным и чесночным соусами. Колечки зеленого лука на нем как спасательные жилеты на деревянной шлюпке для перчинок, тонущих в море закусок и крошек. Наконец, она разоряется тревогой.       — Ты уж прости, что лезу, но меня все еще беспокоит этот факт. Мегуми, Юта — парень. А если он не гей?       — Начнем с того, что Юта вообще асексуален, — спокойно говорит Мегуми. Потом шикает сам на себя — это не та информация, которую надо говорить об этом человеке своим друзьям.       — Тогда я тем более ничего не понимаю. Тебе ничего не светит, обломись.       — А я с ним не из-за этого.       — Но желание не пропадает, — вмешивается Юдзи.       — Не пропадает, — машинально кивает Мегуми.       — Тогда сходи на свидание с Мивой! Это тебя отвлечет и, может, мозги на место вправит.       — Да сука!       Мегуми стукает вилкой о стол. Какого хрена все снова свелось к этому?!       — И не вздумай ее обижать, понял меня? — Юдзи в свою очередь наставляет на друга вытянутый в предупреждении палец.       — Когда я кого обижал вообще?       Риторический вопрос. Вся компания смеется так, что соседний столик коситься на них и шикает, а Мегуми, в добрых традициях, почти вслух посылает их к черту, рискуя быть посланным в ответ. Риторический вопрос, потому что Мегуми Фусигуро — ходячая прямая рельса из принципов и прямоты, жестокости, преданности и гнева, что течет по венам вместо крови. Особенно гнева.       — Когда ты поедешь к Юте? – спустя время спрашивает Юдзи, когда, казалось бы, разговор уже затих и потерял свою актуальность. Мегуми доел попкорн, под конец вставший почти комом в горле, как потерял интерес к пиву.       — Не знаю, надо накопить денег.       — Удачно вышло, что этот парень живет, о чудо, в городе твоей мечты.       — Поменьше сарказма, Нобара. Ты что, не веришь в судьбу? — ухмыляется Фусигуро в ответ, отхлебывая из стакана.       — Ты собираешься переезжать, что ли?       Тут Юдзи почти вскакивает, и, если бы не стол, явно навалился бы на Мегуми верхом, нарушая все нормы приличия и неприкосновенности границ юноши.       — Нет еще. Нет. Не знаю я. Сначала бы просто… увидеть его вживую.       Воображение рисует десятки картинок их времяпровождения, которые кажутся Мегуми больше надуманной обманкой, потому что в таком деле, как Юта, нельзя быть уверенным ни на грамм. Он строит ожидания вопреки желанию это делать, за что Юта постоянно его осаждает мол, друг, расслабься, в жизни я полное говно, разговариваю тихо, веду отвратную жизнь с котом, как все сорокалетние затворницы. Сколько бы он Мегуми не убеждал, это всегда работало в обратную сторону.       — Будет грустно, если ты уедешь. Я имею в виду навсегда, типо. Мы все здесь, ты хорошо знаешь город, да и перспективы уже, считай, вот, на блюдечке. Кто в здравом уме переедет в другой город вдали от привычного? — договаривает Юдзи под нос. Сам себе и всем одновременно.       Мегуми. Мегуми переедет.       — Мне здесь становится чересчур комфортно.       Город, в котором каждая улица – ладно, почти каждая – исхожены, сфотографированы и вывернуты в памяти наизнанку; места, где случалось чересчур хорошее и чересчур плохое, от чего в груди щемит и скрипит одновременно; родственники, от близости к которым страшно и тревожно.       — Мы понимаем. Не думай, что мы вправе тебя останавливать. Поезжай, если того требует твое ебанутое, наглухо отбитое сердце, которому не живется спокойно в комфорте с нами и темным нефильтрованным, — Нобара касается его плеча теплой рукой. Мегуми не возражает.       — Согласен. Сукуна переехал в Токио почти десять лет назад, но вы до сих пор лучшие друзья. Так что не обязательно вот так вот видеться постоянно. «Я живой» раз в неделю будет достаточно, — Итадори убеждает сам себя.       — И все же совру, если скажу, что это не грустно.       Юдзи кивнул в подтверждение словам девушки, а потом долго смотрел на стакан Мегуми, уже почти опустошенный, слегка выдохшийся, но в котором все еще теплела жизнь, пузырьками поднимаясь на поверхность.       — К слову о грустном, — заговорил парень, сомнительно окидывая темноволосого друга взглядом. — А ты почему пиво пьешь?       — А что я должен пить по-твоему? Мы в баре, — отвечает Мегуми, не понимая возмущений в свою сторону.       — Лимонад.       — Схерали?       — Срояли. Ты же на нейролептиках.       Мегуми выдохнул так громко, что перебил кричащую над головой плазму с обозреванием последнего футбольного матча очередной никому не сдавшейся лиги. Отпил под гневом друга, догадавшегося о его оплошности.       — Ты их не пьешь, — прозвучало вовсе не как вопрос.       — У меня были напряженные последние месяцы работы. Голова требовалась свежая и чистая, спать некогда было.       — Зато теперь ты не спишь совсем!       — Сплю.       — По четыре часа?       Нобара не вмешивается, а Мегуми замолкает.       — С завтрашнего дня начну. Обещаю.       — Конечно, потому что в противном случае я приеду и затолкаю тебе всю пачку в рот разом.       — Я же умру.       — Не велика потеря. Передашь чертям привет от меня.       Они повторят заказ, сменяя портер на облепиховый морс, а закуски на огромную тарелку жаренных чесночных гренок.       

***

             Их первая встреча случается в Токио, Юта переехал к престарелой родительнице, а Мегуми из желания встретиться покинул опостылевший Сендай. Ресторан итальянской кухни, подальше от людей и слякоти, где в десять часов утра практически нет посетителей, а одуревшие от мух официанты мечтают поскорее принять заказ, чтобы продолжить залипать в телефоне, переваривая ночную смену. Ресторан, конечно, громко сказано: с кухни доносятся редкие охи и зевки, стук фритюра; уже утром пахнет маринованным луком и прелым мясом.              «Ты же знаешь, что я не ем на публике». — написал накануне Юта.              «Знаю. Но ты будешь не один. Можешь делать, что захочешь». — с улыбкой ответил Мегуми, садясь в самолет эконом-класса, — «к тому же я буду голоден после перелёта. Пожалей старого человека».              «Издеваешься надо мной…»              «Представь, какими вкусными окажутся сливки на твоих пальцах. Соглашайся, Юта…»              И Юта сдаётся.              В лиминальное пространство кафетерия входит человек, одетый слишком тепло для сентябрьской погоды, в белой куртке с мехом и плотных штанах. Он удивлен на грани испуга, тем не менее его лицо вытягивается в улыбке, а фиолетовые пятна под глазами скрываются за мимическими морщинками. Пустой ресторан. Двое людей, что общались через социальные сети почти год, теперь воочию лицезреют друг друга без препятствий в виде экранов монитора и оптоволокна. Сгорбленная фигура темноволосого мальчишки привлекает внимание Мегуми среди крупных растений в горшках, размером с сидящего человека. Дыхание сбивается, учащается пульс. Сумка на плече тянет вниз, вот-вот передавит плечо и перемелет кости.       

      ***

             Мегуми наблюдает за тем, как в глазах Юты проносятся строки собственных неловких и откровенных сообщений, когда им подают на стол нарезанный дольками, избавленный от кожуры арбуз в окружении веток спелого винограда — «...очищенные, мягкие, сочные фрукты без косточек или с незначительным их количеством, любые ягоды и овощи, за исключением, наверное, капусты и сельдерея», лазанью с курицей и обилием плавленного сыра поверх — «...мелко рубленное, обжаренное или запечённое мясо, фарш в любом виде, но никакой рыбы, кости впиваются под ногти», аккуратный кусочек торта с разваренным пралине и шапочкой мягких сливок — «...всё что угодно, но не рассыпчатое печенье и твёрдый шоколад, если разломить такой в руках будет много крошек, к тому же есть риск подавиться». Юта, кажется, не впервые жалеет, что сболтнул лишнего, но всё равно смотрит на блюда нетерпеливо и вожделенно. Мегуми перегибается через стол и придвигает к Юте тарелку с фруктами.              — Давай. Съешь их, как ты это любишь.              — Мы в ресторане. — слабо сопротивляется юноша, глазами сверля тарелку. Кадык тяжело дёргается под кожей, бегунок костей поступательным движением возвращается на место, — тут люди.              — Тут я. И никого больше. — Мегуми приближается ещё немного, — подними голову.              Юта с трудом переводит взгляд с сочащейся ягоды на собеседника. Мегуми улыбается так, как никогда раньше не мог.              — Не смотри ни на кого, кроме меня. Давай. Сделай это.              Юта вымыл руки с мылом. Насухо вытер бумажными полотенцами. Вернулся в зал. Сел, протянул ладонь. Осмотрелся на других посетителей, за что получил недовольное цоканье языком.              Когда мякоть треснула под давлением руки, Юта едва не охнул вслух. Холодные ошмётки арбуза просачивались сквозь фаланги, сок вытекал, постепенно высыхая на коже. Косточки посыпались на тарелку, как охотничья дробь из нежно-розового мяса. Пузырчатые сгустки выжаты досуха, медово-сладкие капли стекали по локтю в рукав куртки, Юта провожал их взглядом не в силах остановить. Ногти оставили скруглённые прорези на пористой арбузной губке.              Мегуми взял руку Юты и поднес ту к лицу. Юта выглядел как ребенок, которому разрешили поиграть в самую любимую игру.              — Видишь? Ничего сложного. — и после этих слов он почти полностью, насколько позволял широкий стол, облизал чужую ладонь от сока и остатков арбуза, — не хуже, чем если бы я съел его, как обычно. Спасибо, Юта.              Виноград постигла та же участь: Юта долго возился с косматой веткой, отделяя каждую ягоду от сухих плодоножек, после чего, надрезав ногтём кожуру, разоединил истекающий прозрачным соком виноград надвое, сдавив каждую половинку между указательным и большим, он погрузил их в рот вместе с двумя пальцами, слизывая с тех тёмные лоскуты кожуры и мокрые дорожки сока. Его руки подрагивали, отросшими ногтями он корябал внутреннюю сторону ладони, заталкивая под них ягодную кашицу. Юта явно вошёл во вкус, перед тем как перейти к основному блюду он наскоро опустошил салфетницу, вытирая руки до запястья.              — Не люблю всё липкое… — радостно комментирует он, перед тем как накрыть ладонью аккуратный прямоугольник лазаньи, раздавив тот на пять неравных частей. Смятый листик петрушки щекочет его безымянный палец, пока плавленный сыр оплетает фаланги вытекшим маслом.              Мегуми весь завтрак повторяет, подшучивая, что Оккоцу ненормальный. Глядя правде глаза — а у правды близко посаженные темно-серые глаза, с прожилками вен в углах и мазутными зрачками с дном, как у болотных озер, — он и сам в том же котле варится. Но теперь открыто.              Вдвоём не страшно.