Corsar

      В комнате влажно и тепло. К Мегуми липнет его футболка, в кружке с трещинами плавают куски льда, как куски мяса в супе, — булькают, перекатываются от стенки к стенке, редеют и уменьшаются в размерах пропорционально тому, как Мегуми нагревает кружку своими ладонями. В комнате влажно и тепло. Во рту другого человека тоже влажно и тепло, но ни Юта, ни Мегуми об этом не думают.              Они сидят на одном диване в Ютиной евродвушке на современный манер, только на этом современность заканчивается. Горы немытой посуды, липкий пол и услужливо предложенные тапочки. Небольших размеров диван, два взрослых лба по обе стороны, соприкосновение коленей, как столкновение галактик, — искры, мечутся молнии, космические взрывы с облаками пыли и невероятный выброс энергии. У Юты в руках резинка для волос, которую тот снял с запястья и теперь крутит, не обращая внимание на ноющее в груди желание оттолкнуться от случайного прикосновения чужого человека. Он напоминает себе: «Мегуми не чужой», но мантра больного организма с огромным тормозом переваривает внушаемое слово будто у Юты на подобное аллергия, гастрит и язвы, запрещающие употреблять в себя всякое, способное Юту держать на плаву, успокоить, облегчить ему жизнь или даже спасти. Тем временем колено раскаляется. Сидеть в тишине и дальше нет сил. И дело не в напряжении, не способном сблизить двух людей; дело во времени, которое неумолимо течет вопреки их молчанию, бездействию и нерешительности. В их паре обычно гонкой за временем занимается Мегуми, однако и Юта не перестает крутить в голове виртуальные часы, песчинка за песчинкой сокращающее драгоценные минуты единения.              Они наконец-то вдвоем. Без разницы во времени и сутках, без количества километров и терабайтов интернета, без удавок оптоволокна и дел, отвлекающих от телефонов — дел важных, ежедневных и необходимых, но так сильно раздражающих (по крайней мере Мегуми, что без задних ног спит после работы, пока Юта в сети, а, просыпаясь, застает только «добрых снов» и смайлик, который хочется размазать пальцем по тачпаду смартфона в кровавую лужу). Они вот — вживую, настоящие, реальные, осязаемые, близкие без намеков и подтекстов. Они есть здесь и сейчас, однако стена социальных манер и человеческого поведения мешает им насладиться этим вдоволь.              — Ты это имел в виду, когда говорил про неловкость? — Мегуми нарушает молчание, губы слегка тянутся вверх. Молодой человек все ещё нарочито осторожен и услужлив, хотя Юта прекрасно знает, кто рядом с ним сидит; видеть его обузданным собою невероятно раздражает. Где Мегуми? Тот, что его. Тот, что не думает, что сказать, не мнется, не проверяет пульс и почву каждые пять секунд. — Думал, спустя столько времени общения этого не возникнет.              — Мы год видели лишь аватары друг друга да фотки. Это нормально, что мы потерялись.              — А ты как всегда прямолинейный. И все же… — глубокий выдох Мегуми передается Юте воздушно-капельным путем. Тот тоже заметно расслабляется, вытягивая окоченевшие конечности. — Мы столько вещей обсуждали, а сейчас без стеснения даже в глаза друг другу посмотреть не можем. В ресторане же могли.              — Думаю, это из-за дома. Ты на чужой территории. Тебе неловко, а я повторяю за тобой. Ты же знаешь.              Мегуми кивнул.              — Все еще не верю, что мы встретились…              — Ты лизал мою руку в ресторане на глазах у той заспанной официантки. Думаю, это более чем реально.              — Черт, я бы сделал это снова!              Дав себе волю и рассмеявшись, Мегуми качнуло в сторону Юты машинально, не нарочно, будто сам воздух толкнул его. Немного поразмыслив, молодой человек пронзительным взглядом, тем самым, когда люди начинают не просто смотреть на что-то, а видеть это самое что-то насквозь взглянул на притихшего Юту, чьи волосы прилипли от влаги к лицу. Кондиционер не спасал, все равно что в жаркой пустыне обмахиваться ситом. Ни децибела звуков, но в воздухе кубометры слов: «Я рад, что ты приехал»; «Я рад, что ты позволил мне приехать» или «Я вижу тебя»; «И я тебя вижу».              Юта протянул ладошку.              — Ты хотел сделать это снова, — тихо пояснил он. — Она мытая.              Мегуми осторожно взял его руку в свою, словно не было того наглого, шалого настроя пару часов назад, под которым Юта прогибался без сопротивления. Однако облизывать он ее не стал. Приложил к щеке, прикрыв веки, и, Мегуми бы поклялся, что готов был замурчать котом, что приютили с улицы. Он дышал, шумом мешая сосредоточиться; воздух из легких обнимал кончики Ютиных пальцев, кусал их, растворяясь в потоке другого, такого же углекислого газа. Мегуми просто держал ладонь возле лица, выражая при таком простом действии наивысшую степень блаженства и вместе с тем как будто тяжкой и глубокой муки, давившей на плечи, комом вставшей в горле.              У Мегуми дурная привычка. Самая дурная из всех возможных привычек.              Он скучает по живым. Скучает по тому, что еще не прошло, но пройдет.              И вот он — скучает, хотя они только встретились.              — Я весь год, Юта, думал об этом. Как прикоснусь к твоей руке, — шептали едва двигающиеся губы.              — О чем ещё ты думал? — Юта тоже снизил тембр и без того слабого голоса, подражая собеседнику.              Вместо ответа Мегуми потянулся к нему, отпустив ладонь, — почти обидно, как непонятно откуда взявшийся ветерок слизал чужое прикосновение, распутно омрачив невинно оглаженную еще секунду назад ручку.              — Не двигайся, — это уже стало похоже на Мегуми. Его приказы — мелкие, мягкие, но повелевающие. — Я просто лягу.              И он просто лег. Юте на колени, все так же закрыв глаза, съежившись на диване в маленького хрупкого человечка, коим никогда в жизни своей не был. Невыразительные бедра юноши показались ему райской периной, а то, как дрожали чужие колени, вызвало невинную мягкую ухмылку.              Лежать на его бедрах и ни о чем не думать. Буквально физически ощущать, как мысли деваются в небытие — одна за одной — кольцевым паразитом вытекая из ушной раковины, оставляя в голове могильную тишину. А руки у Юты холодные и чуть влажные. Длинные пальцы опускаются на глаза, отчего картинка за веками темнеет.              — Накрой меня, — просит Мегуми, хотя готов молить.              Ему кажется, что все страдания его жизни вели его в эту маленькую затюканную квартирку, к этому скомканному угловатому человеку, чей мозг работает словно беспробудно кипящий чайник, чтобы быть… тем, кто выключит его. Хотя бы на время. Но, вопреки собственному смыслу, это Юта сейчас прячет его от мира, а не наоборот. Пусть. В эту секунду — пусть так. Мегуми заслужил слабость и негу в подрагивающих без тетралиджена руках.              — Я помню кое-что еще.              — М?              — Ты говорил, что поцелуешь меня при первом удобном случае.              — Не было такого.              — Было.              — Я такого не говорил.              — Ну, может, не совсем так… Но смысл тот же.              Мегуми позволяет себе приподняться и долго смотрит в грязный аконит глазных яблок.              — Юта, не играйся со мной, — серьезно сказал молодой человек. В горле высохла пустыня, между двумя людьми пролегавшая бесконечностью. — Я помню, что ты ничего ко мне не чувствуешь. Давай не будем…              Но Юта был быстрее чужих слов, чужих мыслей и уж тем более быстрее чужой реакции человека. Одно прикосновение — и Мегуми замер каменным изваянием. Не шелохнётся. Это даже забавно. У Мегуми сухие тонкие губы, которых редко касалась гигиеническая помада, в нем и сила, и страх играют на расцарапанной коже подбородка, которую тот трогает ногтями всякий раз, когда нервничает. Искусанная кожа нуждается в уходе.              Юта по-детски неряшливо проводит мокрым языком по чужим губам.              — Перестань строить из себя недотрогу, — говорит Юта без цели обидеть. Мегуми нужно «пнуть», чтобы тот сдвинулся с места. Это все лишь пинок. — Мы оба знаем, что это не так. Если я говорю можно, это значит действительно можно.              Отодвигаясь, Юта ждет. Первый шаг он сделал. Он прекрасно понимает, что сейчас в соседней голове всплывают весенними подснежниками вопросы, мешающие процессу: Почему? Для чего? Зачем? — они бесполезны.              И все-таки у Мегуми хватает наглости отбросить каждый из них, приблизившись достаточно, чтобы Юта ощущал теплоту выходящего изо рта Мегуми воздуха.              — Не хочу быть одним из тех людей, которые заставляли тебя целоваться по пьяни или шутки ради. Скажи «нет», когда передумаешь, — и он прикоснулся к Юте снова. Только уже иначе.              В отличие от Юты, у Мегуми было больше опыта, не менее херового, убогого и бесстыжего опыта, однако одно только его наличие могло говорить о многом. Например, в какой момент стоит высунуть язык, как провести им по чужим деснам, с какой скоростью двигаться, чтобы у партнера потекла крыша. Конечно, Юта, может, и не сдастся сразу, но все же Мегуми на это очень надеялся в глубине истосковавшейся по теплу души. Обхватывая острые скулы ладонями, он напирал, играясь с губами Юты: покусывая их, чуть оттягивая и облизывая в секундах передышек. Он хотел показать ему, как прекрасно это может быть — без алкоголя, принуждения и с человеком, способным позаботиться о его духовном и физического благополучии. Мегуми не целовался, он разговаривал: «Смотри, вот так это должно быть». И… он хвастался, чего уж греха таить.              Дорвался.              Отклонившись, Юта выставил между ними руку, истолкованную другим человеком как знак, прекращающий их близость, но, когда Мегуми уже наконец поймет, что Юта — это комок непредсказуемости решений и выборов, что он весь — самая свободная из всех существующих частиц в физике. Юта повышает ставки, вопреки ожиданиям.              — А давай приколемся. Ты можешь… — его рука цепляет руку Мегуми и кладёт чуть дальше паха, к месту, где на штанах виднелось больше всего катышек. — Войти в меня? Давай займемся сексом.              Чуть откидываясь назад, он проводит ладонью Мегуми по своим ягодицам, слишком неумело для большинства, но слишком рискованно для единственного наблюдателя в комнате.              — Я помню, что ты любишь снизу, но я пока без навыков, сорри, так что будет лучше, если сегодня сверху будешь ты.              Юта ни на грамм не изменил тон голоса, манеру и даже взгляд удерживал все такой же дерзкий, слегка прищуренный — то ли из-за недосыпа, то ли из-за вечно лезущей в глаза челки. Будничное поведение юноши разбавляло обстановку, до смешного противоречащую его собственным словам. Он предлагал заняться сексом так, словно подразумевал совместный обед или прогулку в парке. Словно это так же легко и неважно, как выкурить очередную чертову сигарету. Мегуми молчал, осуждающе втягивая ноздрями спертый квартирный воздух.              — Да, я тоже кое-что помню. Что ты асексуал. И что мы знакомы лично всего сутки.              Мегуми наклонился, навис над Ютой, поддевая чужой подбородок и все продолжая смотреть не в глаза, а на мокрые от его же слюны губы; те поблескивали, слегка переливаясь. До невозможного красиво и развратно.              — Ну, не вечно же мне девственником быть. Так сказать, — Юта закинул раскинутые в стороны ноги на чужую талию, скрепляя лодыжками. — Хочу быть в курсе, что такое эти ваши «сексы». Чего люди так с ума из-за этого сходят.              — Они не от секса с ума сходят, а от людей, с которыми этим занимаются.              — Да, конечно! Не ровняй всех по себе, идеалист хренов.              Будничный Юта и возбужденный Мегуми.              — Ну так что, Мегуми, — ехидничал Оккоцу. — как поступишь?              Эта была грань, которую Юта редко переходит с Мегуми. Зная, какой у второго характер, что случилось в старшей школе на сборах, он бы не рискнул ворошить спящее под толстым слоем самодисциплины чудище. Но сейчас юноша отчего-то точно был уверен, что Мегуми сдержится, выдержит, что в отношении горизонтальных плоскостей этому человеку по хладнокровию не было равных.              — Я серьезно, — продолжал он. — Давай начистоту. Кому еще я стану так доверять? Да и посмотри на это. — он ущипнул себя за худое предплечье. — Кто захочет спать с мефедроновым тошнотиком? Только такой прожженный эстет, как ты. Короче, Фусигуро, я передаю тебе ответственность за кражу моей девственности.              — Используешь меня как последний билет? — Мегуми рискнул и поцеловал Оккоцу без явного на то разрешения, удерживая паузу между перед ответом. — Обидно.              — А что остается? Выживаю, как могу.              Они посмеялась, но Мегуми снова стал достаточно серьезен для очередных вопросов, без которых не представлял всю свою жизнь.              — Хочу предупредить, — он выпрямился. — Если тебе что-то не понравится, ты захочешь прекратить или произойдет что-то еще — ты должен сказать мне сразу. Не хочу быть тем, кто тебя к чему-то принуждает. Не хочу попасть в твой золотой список мудаков.              — Ты не был бы собой, если бы не устанавливал ебучие правила, Фусигуро.              — Это не правило. Это условие. Я не начну, пока ты не согласишься.              — Ты меня недооцениваешь, — Юта закатил глаза и приподнялся поближе к лицу Мегуми, обхватив его шею руками. — Не забывай, что я никогда не стану делать что-то, в чем не уверен.              — Это и пугает. — со стороны послышался усталый вздох.              — Я думал, тебя это обрадует.              Мегуми ничего не ответил. В конце концов, им и так все было понятно.              — Тогда давай переместимся на кровать. Трахать тебя на липком от сока диване так себе удовольствие.              В спальне сгущались сумерки, тенью скрывая двух ждущих — или жаждущих? — людей. Меж ними не бегали искры, не мелькали вспышки фейерверков. Между ними текла смазка на водной основе, которую Мегуми достал из собственных вещей. Рядом валялась целая пачка презервативов.              — Не хочу показаться навязчивым, но, Мегуми, какого хрена? — от души ржал Юта.              — Я беру это всегда. Привычка. Никогда не знаешь… что случится.              Чуть покрасневшие щеки — единственное, что досталось Юте в качестве утешительного приза перед надвигающимся нечто. Пока что они просто сидели на краю кровати без футболок, рассматривая сцепленные перед собой руки.              — Ты знаешь правила? — спросил Мегуми. Юта закатил глаза.              — Знаю.              — Все еще не передумал?              — Нет.              — Тогда я начну?              — Господи боже, еще один вопрос, и я трахну тебя ручкой от вантуза. Что страшнее, тебе, кажется, только понравится.              Мегуми цокнул, но отрицать не стал, он в принципе редко спорил с Ютой. Это была его странная черта характера, к которой Юта пока не знал, как относиться. Пока молодой человек методично снимал с Юты белье, у того словно прорвало словесную плотину. Глядя на то, как умело чужие руки справляются со смазкой, нагревая ту на пальцах, прежде чем вставить, как оглаживают в стоическом спокойствии лодыжки и аккуратно разводят ноги, как смотрят, не отрываясь. «Должно быть, он делал это много раз». Мегуми выглядел знающим, и от этого Юту перекосило, потому как, насколько он мог знать, за каждой его близостью скрывалась история, выворачивающая Фусигуро наизнанку.              — Сколько раз ты спал с мужчинами? — спросил он.              — Я же был в отношениях. Сложно сосчитать, сколько раз мы делали это, — ответил он и большим пальцем отодвинул кожу у прохода. Не говоря ни слова, он вставил первый палец. Сначала по первую фалангу, а потом полностью. Юта тяжело выдохнул, проглатывая поток нецензурной лексики.              — Ты всегда был снизу?              — Да. Мой парень считал, что, раз он трахает, то он мужик.              — А сверху ты был?              — Пару раз, но уже не с ним, — два пальца. Они движутся поступательно, вперед-назад, поглаживая стенки кишечника изнутри.              — А с женщинами ты спал?              — Спал.              — Часто?              — Раза четыре, — Мегуми добавляет еще один палец, и Юта больше не смеет поднять головы, потирая наволочку своей вспотевшей шеей. Он до того шумно дышит, что Мегуми это замечает. — Дыши ровнее, иначе потеряешь сознание. Или чувствительность, — методично прокомментировал молодой человек.              — И… с кем лучше? — снова спросил Юта после паузы. Внутри что-то разгоралось, и ему потребовалось время, чтобы опробовать это незнакомое прежде чувство отложенного удовольствия: вот оно, у тебя перед глазами, но стоит протянуть руку, как оно ускользает.              — Ты же знаешь.              Юта знал эту грустную историю, покрытую пеплом тысячи потушенных о себя сигарет. Первые отношения Мегуми были полным дерьмом. Его влекло к маскулинному придурку, который брал его тогда, когда ему того хотелось, подсаживая парня на иглу удовольствия на грани боли. Он издевался над ним, говорил, что тот грязный педик, хотя сам продолжал заниматься с Мегуми сексом. Это было давно. Мегуми повзрослел, осунулся и озверел в достаточной степени, чтобы слать таких людей на хуй, а самому выбирать анальную пробку вместо члена — уж та точно не подведет, верно? Все это они обсуждали где-то между тягой к телесным жидкостям и насилием над собой, когда оба были на грани безумия от доверия. Но сейчас Мегуми молчит. Он только смотрит, как Юта непроизвольно сжимает узкий анальный проход, пока тот все еще непостижимо долго его растягивает.              — Хватит. Достаточно, — шипит Юта.              — Нет, недостаточно.              — Ты не половой гигант, так что успокойся. Я выдержу.              — Откуда ты знаешь? — усмехнулся Мегуми, проводя языком по выступающим в улыбке клыкам. — Нет, Юта. Нужно растянуть достаточно, чтобы не было и капли боли. Я ввожу четвертый. Приготовься.              Юта не летит в космос, чтобы говорить ему: «Поехали!», но ощущения внутри схожи со взрывами планет, с черными дырами вдалеке Вселенной, с переливающимися туманностями, с чем-то, что напоминает все чувства разом, и ты в них действительно плаваешь подобно космонавту — на трубочке, что доставляет кислород.              Наклонившись, Мегуми обхватил чуть подтекающий член Юты сначала губами, а затем и вовсе полностью опрокинулся на него своим ртом, сочетая толчки пальцев и движения головой в одном ритме. Мегуми было не впервой брать член в рот, так что и самоуверенности в этом деле парню тоже было не занимать. Опыт не пропьешь, хули.              — Ты рехнулся!? — громко захрипел Юта, рука шлепнула Мегуми по каменному от напряжения плечу. — Я же так кончу!              — Кончай, — низко ответил Мегуми, коверкая слово так, что его едва можно было разобрать из-за набитого рта. Посматривая из-под опущенных сведенных бровей, они с Ютой встретились взглядами. — Если тебе приятно, ты лишь сделаешь мне одолжение. Так что не смей сдерживаться.              И Мегуми, точно подначивая, усилил амплитуду пальцев, активно подключая язык к прогулке по длинному стволу чужого члена. Ощущая каждую выступающую вену, он едва сдерживался сам, меряя в голове километры цепи, удерживающей молодого человека в состоянии трезвости. Он не должен потерять контроль. Не сейчас. Не с Ютой. Нельзя.              Коленки юноши заходили ходуном, а выдохи стали прерывистыми, но лишь когда все четыре пальца оказались сжаты под давлением накатывающей волны оргазма — вот только тогда Мегуми понял, что Юта близко, и плотно сжал губы вокруг пульсирующей мягкой головки. Юта на вкус был подобен молоку матери, вкус которого забылся с возрастом.              Валяясь без сил и эмоций, в голове опустело, словно после ядерного взрыва. Юта привык, что внутри него сотни спорящих мыслей, идей, личностей, бесперебойно разговаривающих между собой, не затыкающихся, навязчивых и неугомонных, а тут… все стихло, будто вымерло разом. Такая пустота показалась раем, глотком воздуха в задыхающемся от толпы людей городе. Кто-то дал Юте воздух… и этот кто-то сидел перед его разведенными по-лягушачьи ногами, утирая бумажной салфеткой вытекшую на подбородок сперму. Невозмутимое лицо окрасилось в нежно-розовый оттенок, смягчая всегда напряженные черты лица Фусигуро, как если бы тот не занимался сексом сейчас, а сдавал важный экзамен.              Мегуми боялся поднять глаза. Вдруг Юте будет этого достаточно? Дело не в упирающемся в ширинку стояке, дело в факте обладания — с ним справиться куда сложнее, нежели с физиологической потребностью. Теперь он худо-бедно понимал всех тех гонящихся за девчачьей девственностью отморозков: не просто сорвать вишню с торта, а взобраться на вершину, на которую еще никто не поднимался, открыть новый материк, изобрести новый инструмент. Это что-то, что есть в единственном экземпляре. И Мегуми ясно осознал, что хотел бы стать тем «единственным», который сорвет с Юты клеймо девственника.              — Мы продолжаем? — поэтому он все же рискнул спросить.              Вместо ответа, Юта просто кивнул и начал неповоротливо переворачиваться и вставать в позу собаки, не сумев удержаться на подкашивающихся ногах.              — Зачем? — спросил Мегуми.              — Ну… так вроде лучше, разве нет? — ответил Юта чуть осипшим голосом.              Мегуми уложил его обратно, как было, подоткнул подушку под поясницу, а остальные закинул парню за голову.              — Нет, я хочу смотреть тебе в лицо. И ты, пожалуйста, смотри. Смотри внимательно.              Он вылил еще смазки, на этот раз не разогревая, отчего Оккоцу слегка сжался. Мегуми круговыми движениями размазал лубрикант по входу, в очередной раз проталкивая пока только пальцы — три сразу. Другой рукой он освободил свой изнывающий стояк, постепенно надрачивая и глядя при этом на чужой проход. Темная кожа вокруг него была мягкая, а стенки, уходящие внутрь, напоминали говяжью котлету средней прожарки — грязно-розовые, чуть покрасневшие.              — Жаль, что ты этого не видишь, — Мегуми не смог удержаться от комментария. — Это… — он сглотнул, не без труда переводя взгляд на лицо Юты. — …невероятно. Ты такой горячий здесь, внутри.              Ему пришла идея. Он взял вцепившуюся в простыни ладонь Юты и прислонил ее к анусу, отогнул два пальца и пропихнул вглубь, к двум своим.              — Чувствуешь? Юта, ты чувствуешь, как пульсируешь вокруг них? Как разгораешься, стоит начать покручивать подушечками по стенкам? Юта?              Присутствие Юты в конкретно этом мире в конкретно этот период времени становилось все более сомнительным. Да, он чувствовал: как трутся внутри него его собственные пальцы и пальцы Мегуми — чуть потолще, погрубее, сильнее. И от представления этого трения, на фоне размеренно хлюпающего звука, чавкающей смазки, на фоне фантазий, что рисовало ему воображение, Юта готов был спустить снова.              Тогда Мегуми зубами разорвал квадратик презерватива, раскатал его по себе и приблизился, выпуская пальцы и освобождая место для чего-то более объемного. Остаток лубриканта он размазал по стволу, доливая еще немного; избыток смазки капал на кровать, скатывался каплями на нижнее белье молодого человека — в отличие от обнаженного Юты, Мегуми был все еще в джинсах.              — Я вхожу, — мало напоминало вопрос. Скорее предупреждение. Факт.              «Лицемер», — запоздало подумал Юта. — «Столько гонору было, а по факту…».              Укоряющая мысль оборвалась на середине, стоило Мегуми нежно обвести руками его ноги от коленок до бедер, подхватывая и удерживая ровно в том состоянии и расположении, удобном и для него, и для Юты. Войдя где-то на одну треть, он остановился. И продолжал делать паузы, пока вся длина не скрылась в толще Ютиного кишечника. Все это время Юта сходил с ума, прырваясь на полустон-полукрик.              Ощущать внутри себя кого-то… все равно, что расколоть душу на части. Ты был цельным, а теперь тебя несколько. Чтобы оставаться «в себе», тебе нужен кто-то, кто будет закрывать брешь внутри тебя, который будет держать тебя внутри тебя же, тебе нужен другой человек. И это непривычное чувство наполненности виделось Оккоцу расползающимся по швам старому шраму. Лежа и не шевелясь, он пытался всецело разобраться, каково это — обрести вторую половину себя, найти пазл и вставить его на место. Идиома природы человека, что заключается в тупой фразе «Каждой твари по паре» будто обрела новый смысл. Такое простое, до пошлого примитивное, исполнение — совокупление тварей — стало ключом к решению проблемы. Юта собирал себя по кускам в виде маленьких вещей, деталей будущего пазла. Когда Мегуми оказался внутри него, очередной пазл занял свою нишу. Если у Юты в голове взрывались бомбы, то на Мегуми обрушивались метровые волны холодного океана. Он наклонился, самовольно ухватил Юту за щеки и притянул к себе.              Мало походившее на поцелуй, два человека бестолково толкались друг в друга языками, облизывая губы и подбирая стекающую слюну. Подгадав момент, Юта как следует сомкнул зубы возле уголка рта Фусигуро, оставляя крошечную капельку крови.              — Двигайся, — попросил он, слизав ее и ничего не почувствовав.              Вот оно. То самое.              Мегуми не видел этого, но в его глазах опустело все до одного-единственного действия.              И он сорвался.              Вцепляясь в ягодицу и за талию, молодой человек двигался ровно, точно и выверено, словно настроенный на работу поршень машинного двигателя. Обхватив его ногами, Юта просто пытался ухватиться, за что попадалась рука: за простыни, за предплечье Мегуми, что тот был не в состоянии сдвинуть с места, такой крепкой была его хватка, за подушку, откинув назад голову. Комната постепенно заполнялась звуками шлепком, стонов и вздохов, каждый из которых был равен последнему вздоху в их жизни.              Наконец, когда Мегуми чуть сбавил обороты, Юта смог ненадолго прийти в себя, прищуренным взглядом сканируя собеседника.              — Мне нравится, что ты тихий, — подметил Оккоцу. Его рука огладила чужие скулы, а большой палец скользнул по губам в рот Мегуми. Не желая останавливаться, Мегуми сосал и трахал, прикрыв веки. Он слушал. — Я стону, будто блядь, а ты лишь изредка вздыхаешь. Не сдерживайся. Так не честно.              — Я в принципе не очень громкий, — поделился Мегуми, выпуская изо рта палец. — Наслаждаюсь сторонними звуками. Например… — он резко толкнулся на всю длину, и Юта взвизгнул, упоенно закатив глаза. Его стон изрезал звук чавкающей смазки. — …Вот такими.              — …еще! Черт возьми, сука…              Одним рваным движением Мегуми вошел в него и замер, хмуря лицо еще сильнее и от всей души клеймя Юту синяками на тазобедренных косточках. Он кончил. И только после того, как мир перед глазами просветлел, он заметил, что живот Юты, если судить по субстанции, уже пару минут как залит спермой. Он даже не заметил этого…              Мегуми аккуратно вышел, так, чтобы не порвать или не оставить презерватив внутри Юты, методично снял его и завязал в узел, присаживаясь на край кровати. Все это время юноша под боком молча смотрел в потолок потерянным взглядом.              — Все нормально? — обязан был спросить Фусигуро.               Юта выдохнул.              — Знаешь, — заговорил Юта уже без шутливых издевок. — В моменте мне кажется, что тебе нужен просто повод. А мне нужен человек, который не будет меня останавливать. Типо… тебе нужен газ, а мне не нужен тормоз. И тогда получится что-то… — он задумался. — Что-то типо вот этого и получится.              — Спонтанного секса? — иронично подметил Мегуми, вытирая распластанного по постели юношу влажными салфетками — пока сперма не скаталась и не засохла.               Когда Мегуми закончил, он лег Юте на живот — внутри что-то булькало, и это точно была не его сперма. Скорее всего, газировка, гуляющая по днищу чужого желудка.              — Спонтанного секса, ограбления, обеда в одиннадцать вечера и ужина в три утра. Убийства.              Мегуми ничего ему на это не ответил. Поразительная способность Юты метить не в десятку, а в красную точку в самом центре углубленного нутра. Сколько не прячь, не утаивай, а у парня не зрение, а рентген. Каждую занозу откопает. Поэтому и говорить было нечего.              — Сколько там еще есть? — внезапно уточнил Юта, приподнимаясь на локтях, чем потревожил Мегуми.              — Что именно?              — Презервативов.              — Три штуки осталось. Зачем тебе? — наивно спросил Мегуми.              Юта прикусил губу, притянул чужое лицо к себе и ухмыльнулся прямо в губы собеседнику.              — Хочу посмотреть, что такое марафон. Сможешь, бегун?              Мегуми по-доброму рассмеялся; где-то в глубине тела стрельнуло больное «колено бегуна». Рука потянулась к перламутровой пачке Durex.       

***

      Мегуми вытаскивает сигарету из помятой пачки, прокручивает колёсико зажигалки, прикуривает. Пачку не отличить от упаковки карманных салфеток; осталось четыре сигареты — патрона — Мегуми пихает её в карман свободных чёрных штанов. Из пепельницы на полу торчат корешки окурков, похожих на мизинчиковые батарейки. Доносится запах табака, но на языке осаждается терпкий, горклый вкус шоколада; дым выходит изо рта плотными потоком, как вода из шлюзов высокой дамбы. Он курит: комната тает на выдохе и кристаллизуется на вдохе; сухие губы прилипают к фильтру, или сигарета магнитится ко рту и щёлкает по зубам. Мегуми нравится наблюдать, как тлетворные затяжки уполовинивают импортный Corsar и оставляют за собой только пепел и эмбрионоподобные бычки. Дым молочными струями уносится за форточку, октябрь за окном курит его так же, как и Мегуми сигареты, — плотно.              Он взглядом терроризирует потолок в гостиной. Под его накуренным телом мнётся продавленный диван, кораллово-красный, замшевая обивка в проплешинах; на полу остались упаковки лапши, целлофановые обёртки, салфетки и бумажные полотенца для рук, пластиковые вилки с поломанными зубцами, затупленные ножи, металлические банки Mr. Pepper и Sapporo. Мегуми смотрит на мусор как на обломки корабля или коллайдера, гедонистического Титаника, крейсера Аврора по пятницам. Пахнет сыром и выдохшимся пивом. На кофейном столике перед диваном сверкают, как колотые куски хрусталя, три блистерные таблетницы, пустые и выгнутые дугой, как индийские танцовщицы. Поодаль от тех лежали ржавые ножницы, две суповые ложки, выпотрошенные журналы про экономику и моду — глянцевые страницы разрезаны на полоски, сложенные втрое. «Пора подарить этому идиоту свою визитку», — вздыхает Мегуми и обращает взгляд к потолку.              Мегуми двадцать пять лет отроду, с годами вместо нирваны появилось разве что смирение во время посещения общественных туалетов, душевых и саун, умение укладывать или забивать на укладку жёстких чёрных волос. Пополнились словарный запас и несколько листов медицинской карты; он вытянулся и окреп, теперь не ходит под стол и не пытается во всём подражать отцу. Мегуми постукивает указательным пальцем по гладкому боку сигареты, ковыряет аккуратно склеенный блант: вверх-вниз по белому срезу, как по пластическому шву на женской груди. Щипает фильтр, перекручивает и тушит о грязную окаймовочку керамического блюдца; за пеплом, как за грозовыми облаками, скрывается синий рисунок гжель. Мегуми умён, организован, научен горьким опытом — здесь горечь без послевкусия шоколада, когда как шоколадный Corsar — это его отложенное удовольствие. Пальцы отдавливает подаренное отцом кольцо со сбитыми гравировками, похожее на большую печать; такая тяжесть отзывается где-то внутри, не в сердце и прилегающих, а в руках и ногах. И спине, где шрам в форме серпа рассекает кожу от первого грудного до последнего поясничного позвонка — ещё один подарок от родственника.              В комнате, где он лежит, швы вспученной краски персикового цвета прикрыты постерами зарубежных музыкальных групп: над головой Мегуми возвышался католический крест с перекинутой через него белой ветошью и логотипом Salem поверх, в пол полупьяно глядели Элис Гласс и Итан Кэт, за ними отсвечивает глянцевыми сиськами американка с постера Deftones, или Мегуми хотелось думать, что она американка, — о Deftones он не знал ничего, кроме этого плаката. Помимо прочих были афиши с Хатсуне Мику, вытянутые из пилларов, рекламы канцтоваров и бытовой химии, содранные с билбордов, этикетки от фруктов, ценники, приклеенные на стемпинговый скотч. Мегуми чувствует себя внутри игрушки из папье-маше.              Он задирает чёрную рубашку, закатывает рукава, нащупывает часы на запястье — всё на месте. «Забыл или язык прикусил», — Мегуми безрадостен.              Часы в одиночестве накладываются друг на друга, пока он искал повод встать и убраться из чужой квартиры. Повод тем временем вернулся домой из зоомагазина. Входная дверь скрипит, линолеум заходится сальными волнами, в прихожей что-то глухо падает на пол: пакеты кошачьего корма — догадывается Мегуми. Вскоре слышится звонкое мяуканье, стук кошачьих коготков, похожий на цоканье маленьких каблучков. Шевеление за спиной вынудило Мегуми изогнуться на диване и поглядеть на вошедшего: Юта смотрел на него в ответ, правда был перевёрнут вверх ногами; крупная кошка породы мейн-кун рядом с ним неодобрительно поводила серым хвостом в воздухе.              — Сегодня на кошачьем корме? — Мегуми косился на пакеты с мало-мальским аппетитом, кошка Рика беспокоилась и била хвостом, как кнутом, по полу.              — С твоей зарплатой, может, и не на кошачьем. — за Ютиной меркантильностью скрывался их вчерашний сытный ужин.              У Мегуми заныли кости от упоминания работы и всех из неё вытекающих, он из последних сил пнул пластиковую бутылку из-под газировки, ощутив при этом, как диванное покрытие в катышках кошачьей шерсти всё больше засасывало его в себя, стоит ему шевельнуться. Юта шарил по карманам своей утеплённой куртки, кроме чеков за поездки на синкансене, согнутых вчетверо коктейльных трубочек, конфетти из парфюмерных пробников, на пол посыпались игрушки для животных (Мегуми уже не спрашивал, знал, что все краденые): два пластиковых шарика с шурашащим наполнителем и одна десятисантиметровая джутовая веревка, связанная на манер феньки, с прицепленным на конце голубым пером и серебристым бубенчиком. Всё это Юта положил к мягким лапам кошки Рики, животному очаровательной наружности и прескверной сущности. Рика, волкодав среди кошачьих, обвила толстым хвостом ногу Юты, потираясь пушистой мордой о его голень.              Эти дары далеко не первые и будут не последними, если в очередной, фатальный для Юты раз его не поймают на воровстве; ему действительно было что скрывать и от кого прятаться: в шестнадцать ему запретили посещать магазин косметики в Фукуоке, из которого он вынес девять упаковок одной только пудры разных марок, ни одной из них, естественно, так и не воспользовавшись; в семнадцать он завёл кошку и озаботился её комфортом, потому по первости стащил пару пищалок, но после вошёл во вкус и почти каждую неделю радовал Рику подарками, как будь она его девушкой. Ни косметика, ни игрушки впоследствии не шли в ход, избалованная Рика не уделяла новой побрякушке больше нескольких минут, а помады и тушь Юта не решался перепродавать, опасаясь, что его могли поймать за руку. Этого Мегуми понять так и не смог, но вживить в Юту уверенность — задача не его профиля. С другой же стороны, Юта был настолько равнодушен к деньгам, насколько может человек, доживающий последние сбережения своих покойных родителей, когда как досужее воровство для него — не более и не менее, чем рефлекс.              Годы шли, и Юта нашёл более изощрённый способ догнаться за детством: в двадцать, пресыщенный клептоманией, он научился подделывать аптечные рецепты и с их помощью раз в месяц скупал бензодиазепины; ему на помощь пришла идеально законченная школа, где в среднем и старшем звене Юта нередко решал чужие домашние и контрольные работы, копируя почерк заказчика за небольшую плату. Мегуми не разделял его наркоманские сюжеты, но от бесплатных сигарет из дьюти-фри никогда не отказывался, тем более Юта тоже не отдал за них ни одной йены.              В кухне-гостиной было промозгло холодно, за дверные косяки тянулся сквозняк; мерно постукивали часы над кухонной плитой, к грязной посуде в раковине прилипли мухи. Юта содрогнулся, его часто продувало и знобило, перешагнул через отходы его и Мегуми жизнедеятельности, закрыл окно. Когда его рука потянулась к липкой оконной ручке, прожённый сигаретами свитер задрался и оголил равнину живота и гребни тазовых костей с татуировкой австралийского мотылька на левом боку: монструозное существо явно не от мира сего, которое Юта набил, однако, в абсолютной трезвости рассудка и был несказанно горд бабочкой с десятисантиметровыми крыльями и длинными корематами, что выгибались и уходили на спину. Рисунок был высечен на его бледной коже, как заклинание на скрижалях, точные линии вводили в транс, как если бы щупальца самца мотылька доставали до души смотрящего.              Юта растолкал плесневые ошмётки еды, слежавшиеся на кофейном столике, немытые ложки, оголились жёлтые круги от кружек, похожие на кратеры, сел сверху на расчищенное место. Он засучил рукава свитера, распрямился, устроившись нога на ногу, что могло говорить о его желании поговорить.              — Есть разговор… — по его заговорщическому тону ясно, что мысль, возникшая в его голове, посетила его недавно, но была столь стремительна и ярка, что необходимость поделиться в ней витала в воздухе.              — С аптечными педовками беседы не веду. — отрезает Мегуми, его взгляд смотрит куда-то сквозь Юту, предположительно в то место, где остались пластмассовые айсберги от трамадола.              — Для тебя это слишком по-детски, я правильно понимаю?              Юта потянулся к Мегуми, споткнувшись о полупустую жестянку Mr.Pepper, его расклешённые джинсы прилипли к пятну газировки на столе. От Юты пахло женским парфюмом и рафинадом, его тёмные волосы были небрежно уложены, а чёлка заправлена за ухо. Он пересел Мегуми на колени, расставив ноги по обе стороны от его бёдер, запустил руку нет-нет и под рубашку, но пальцы вовремя юркнули в карман штанов и выцепили пачку сигарет. Рефлексы всё ещё рефлексы.              — Если бы я сидел на тяжёлых наркотиках, ты бы общался со мной? — Юта рыщет по карманам собственных джинс зажигалку, но не находит.              Мегуми отрицательно мотает головой, устало и с оттяжкой, достает из заднего кармана брюк зажигалку и подносит к кончику свежей сигареты.              Юта научился прикуривать от его дрожащей руки. Свежий пепел осыпается на его серый свитер с фиолетовым “Sewerslvt”, наискось выведенным аэрозольной краской. Он затягивается томно и с никотиновым голодом, сжимая Мегуми бёдрами; когда сладость дешёвого чёрного чая сменяется горечью шоколадного ароматизатора, он примыкает сухими губами к губам Мегуми, выдыхая дым прямиком в них. У Юты неестественно длинные, будто вытянутые кем-то пальцы, острые зубы и кольцо пирсинга в уздечке под языком. Он влажный от пота, костлявый и сутулый; Мегуми колотит от желания его раздеть, вывернуть, высвободить. Мегуми жаждет высыпать, скрутить и выкурить Юту.              С улицы слышится ненавязчивое покашливание, плевки и гул мотоцикла. Мегуми царапает лапки мотылька, выгравированные аккурат у пупка, кусает губы Юты и давится дымом, когда тот сжимает его тяжёлый член через потёртые штаны. Юта вздёргивается и утопает коленями в замшевой обивке, мнёт чужой причиндал без толики стеснения, в попытке отдышаться затягивается. Ловит скользкий язык Мегуми холодными пальцами и сыплет поверх отошедшим от сигареты пеплом, припорошенный кончик вылизывает, вбирает в свой рот и дрочит, дрочит, дрочит, всем телом извивается, подпрыгивает, умоисступлённо трётся.              Мегуми вспоминает, как в десять лет скатывался на велосипеде с высокой горки в пригородном парке, окрылённый ветром, к подножью ниспосланный, — Юта целует его с жаром в этой душной квартире, сжимает головку члена через тесные брюки — Мегуми тогда даже не крутил педали, чтобы разогнаться, разогнаться до такой скорости, какой Юта никогда не видел на стимуляторах. Сердце глухо и часто бьётся, но воздуха всё равно не хватает, как если бы Мегуми ехал с порванной цепью. Между ними тянется дымчатый тюль, на них смотрит американка с плаката группы Deftones.              Кольцо оставляет на коже Юты синеющую вмятинку. Кровь в сосудах, как горючее топливо, полыхает от одной искры, от шеи к спине стекает пот. Мегуми жадно втягивает носом воздух, тянется к чужим губам, но Юта сторонится, в его глазах не блестит, а тонет, как подводная Эскобара, шальная идея — Юта тушит окурок о собственный язык, кривясь и кусая себя за пальцы, ввинчивает бычок в ту его часть, что отвечала за сладкий вкус. Ему это необходимо: стоило поднести эту сигарету ко рту, и он уже видел, как она впитывает его слюну, обращаясь в угли, как язык под ней багровеет и сереет от пепла, напружиниваясь и съёживаясь, как щупальце осьминога. Его ресницы слипаются от слёз, а пальцы впиваются в член Мегуми; Юта прерывисто проглатывает бычок, пепел и боль, содрогается, мнётся, сжимается — сухой оргазм — он чувствует, как конвульсируют его вспученные мышцы, коллапсирует пот на их коже. От полубредовых зрелищ Мегуми спускает в штаны, потрахивая вялую руку Юты, желая набрать ту же скорость, с какой он летел в эту пропасть.              — Догоняешься? — Юта смеётся и поскуливает, его язык немеет и едва шевелится, стукается о нёбо обожжённой частью. Юта слабо дрожит, готовый то ли закричать от боли, то ли от неё же разрыдаться, но улыбка истомно тянет его губы, собирая уголками солёные слёзы. Его тлетворный взгляд проедает плешь где-то внутри Мегуми, не в руках и ногах, а в сердце и прилегающих.       

***

      Юта открывает дверь, и в ванную просачивается кусачая прохлада, раздражающая оголённые от воды плечи. Они похожи — холодный воздух и Юта — в желании что-то сказать, оповестить Мегуми о чём-то. Одна проблема. У Мегуми низкое давление, и, купаясь практически в кипятке, спустя двадцать минут он не может разобрать речь ни ветерка по ногам, ни Юты. Голова, плевать, что чугунная, — абсолютно пустая.              Холодный свет из кухни отражается в запотевшем зеркале над фаянсовой раковиной, из комнаты на Юту валит густой пар, как суетливая людская толпа в час пик из шлюзов метрополитена. С пожелтевшей полиэтиленовой плёнки, за которой скрывается разомлевший в горячей воде Мегуми, ручьями стекает конденсат; в такие плёнки упаковывают чьи-то отрубленные головы и куцые кисти, думается Юте. По углам рассованы тюбики с просроченной уходовой косметикой, полупустые баночки шампуней и бальзамов, упаковки мицеллярных салфеток уложены ровными стопками, как будто на чёрный день; что-то из этого осталось от покойной матери Юты, но так и не было выброшено, а что-то он принёс сюда сам для общности и антуража. Над ними в опасной близости от короткого замыкания свисает голая проводка и одинокая лампочка, по запотевшей белой плитке с цветочным изразцом плывут маслянистые блики, сколы и швы сыреют и темнеют, как человеческие рубцы.              — Ты прибрался на кухне, говорю? — кричит юноша.              Мегуми запрокидывает голову.              — Прибрался. — с запоздалой гордостью.              — Я же просил ничего не трогать и не выкидывать! — беснуется Юта. Но слабо, как будто для проформы, чтобы гость не забывал, что он в гостях, и хозяин здесь — не он.              — Ничего и не выкинул. Только мусор и твоих любимых насекомых. А, ну, плесень с продуктов в холодильнике. Ты её ищешь? В мусорном ведре поройся, свинка.              — Тебе делать было нечего? — голос притих, уязвлённый чем-то сродни обиде.              — Потому что там срач был невозможный, вот почему. Ещё немного и раковина превратилась бы в рассаду какой-нибудь смертельной болезни.              — Ну вот и стали бы первыми её подопытными! Прославились бы, может…              Мегуми снова отворачивается, — всё ещё открыта дверь, Юта всё ещё торчит на пороге, не решаясь ни войти, ни выйти. Это так на него похоже…              — Ага, и ни иены бы не получили, потому что сдохли к тому моменту, — Мегуми не зол и не раздражён. В нем нет эмоций, как и всегда после сильной истерики. «Шторм» уносит за собой всевозможные строения психики, выбеливая её, вычищая. Каждый следующий раз как белый лист. — Ты либо заходи уже, либо проваливай. Дует, так-то.              — Грубиян.              — Ты знаешь, что нет.              — Знаю, поэтому не обижаюсь.              Юта некоторое время торчит над ним, сквозь молочно-белую воду рассматривая тело Мегуми — обнажённое, покрасневшее от температуры воды. Мегуми не реагирует. Он лежит, откинув голову на противоположный от крана бортик, прикрыв намоченным холодной водой полотенцем глаза и лоб. Однако из-за шевеления у себя над ухом всё же подает признаки жизни.              — Что ты делаешь?              — Раздеваюсь. — на мокрый пол летит вязаная кофта грязно-зелёного цвета, плотная белая футболка опускается следом, припорошив свитер, как снег стылую землю. Бледная кожа Юты темнеет в жёлтом свете лампочки.              — Я вижу. Нахуя?              — Тоже захотел в ванну.              У Юты тесная небольшая ванна, которая для него подойдёт вполне сносно. Для Мегуми — при отсутствии других вариантов. Для них двоих — точно нет. Но вот Юта опускает ногу в воду, пробуя температуру, шипит от того, насколько она горячая, что разъедает кожу, опускается по другую сторону лицом к Мегуми.              — Сука, кипяток же! — возмущается он, рукой касаясь промежности, где кожа тонкая, чувствительная, требующая особого внимания. — Ты мазохист, что ли?              Мегуми не требуется отвечать на вопрос.              — Я же сказал — кипяток. — лишь спокойно повторяет он.              И тем не менее Юта не включает холодный кран, а постепенно расслабляется, вытягивает одну ногу с левой стороны от бока Мегуми, а второй упирается в бортик ванны. Мегуми на него не смотрит: он снова под полотенцем; не двигается, не шевелится. Кажется, будто и не дышит вовсе, задерживая в лёгких кислород дольше обычного.              Юта выучил Мегуми. Чужую систему дыхания в том числе. Когда тот спит, то делает это настолько тихо, что можно подумать, что он умер. Грудная клетка не шевелится, не сопит, не храпит, не бормочет во сне. Дышит медленно. Редко. Как амфибия. Юта с ним солидарен. За исключением тех случаев, когда у Мегуми приступы…              Они провели вместе неделю, а кажется, будто целую вечность. И это вводит Юту в глубокое раздумье.              Мегуми работает удалённо. Ему не нужно никуда ездить, чтобы стоять на ногах, получая доход. В таком случае…              — Ты вернёшься домой? — спрашивает Юта, неудачно выбирая интонацию.              — Выгоняешь? — поэтому Мегуми задаёт встречный вопрос.              — Нет, наоборот. Вообще-то… — Юта сглатывает. Он не волнуется, но что-то сушит растерзанное в ночи горло. — Ты можешь переехать. Не потом, как хотел. А… сейчас можешь.              Мегуми на долгое время теряется в мыслях, перекатывая предложение во рту словно леденец из кедра и мёда.              — Ты уверен? Знаешь ведь, что из нас двоих решающее слово за тобой будет.              — Уверен.              — Тогда надо съездить обратно, дела уладить.              — Какие? Сказать семье, чтобы катились на хуй? Можешь сделать это и по телефону, я закину тебе бабки на сотовый.              Мегуми из-под полотенца, скрывающего глаза, улыбается. Слабо, но всё-таки.              — Да, пожалуй, мазохист. — вспоминает Мегуми чужие слова, — Я бы хотел сейчас посмотреть на их лица, если бы они узнали, на что я трачу свою жизнь. Не сосусь в двушке с будущей женой, по будням не отсиживаю задницу на должности корпоративного юриста семейной компании, а…              Он снимает полотенце. Волосы облепили лоб, рассекая тот черными оттисками, глубокими и множественными. От влаги привычный объем и колкость испарилась, облепляя череп и уши; похоже на прическу Юты.              Они встретились глазами.              — В тесной ванне в какой-то загаженной квартире у полунезнакомца на другом конце страны рассуждаю о способах убийства и самоубийства, трахаюсь от скуки, поедаю остатки вчерашней засохшей еды и гуляю по крышам в поисках приключений и тем для разговоров.              — Они бы разочаровались, если бы узнали? — кажется, Юта нисколько не расстроен такому критическому очерку о их буднях.              — А сам как думаешь?              — В таком случае, какого лешего ты тут забыл? Ехал бы обратно в свою идеальную жизнь, раз тебя так сильно волнует их мнение. — и тем не менее задней мыслью он жалеет, что поторопил Мегуми с переездом.              — Есть человек, который волнует меня в разы сильнее. — не раздумывая ответил Мегуми.              Слова вряд ли могли тронуть Юту даже с его мало-мальской насмотренностью, он ведёт бровью, прикидывая про себя, сколько раз Мегуми понадобится прибраться в его квартире, чтобы в край отчаяться и в конце концов уехать; вряд ли за неделю или больше Мегуми сможет изменить свой прочный, сложенный годами уклад, а ебля от скуки и полуромантические прогулки — всё равно что конфетно-букетный период в чьих-то идеальных, картинных, Фушигуровских отношений в сеттинге жизни Юты. Корпоративный юрист, говоришь?.. Неужто узкая задница может приукрасить вонь протухшего мяса и сгнившей лапши? Несмотря на это, его лицо не грубеет и не морщится, он принимает Мегуми с его самоотверженностью и решительностью, готовностью если не менять, то меняться, ежели в рай первым после Господа попал разбойник, то пусть папин сыночек хлебнёт скисшего молока из рук Юты, как из священного грааля, если то притупит его головную боль.              — До сих пор помню день, когда уволился — два года прошло. Мы сидели всей делегацией на каком-то неебически важном совещании, и вместо того, чтобы слушать спикера и готовиться выполнять свою работу, я ощущал до трясучки пальцев… как сильно ненавижу свою жизнь и то, чем я занимаюсь. Я подскочил, прерывая говорящего, опираясь пальцами о стол. Сердце стучало, звуки стихли. Сказал: «Простите, я так больше не могу», — надо отметить, что сказал уверенно, без стеснения и робости, обычно мне свойственной — и вышел. Пока оставшиеся за стеклянными дверями безликие люди пытались понять, что произошло, я наскоро собрал свои вещи, попрощался с бабульками в архиве, что ютили меня на обедах — единственные люди в этой шарашке, которым от меня ничего не было нужно — и сбежал. Целый вечер я выслушивал нравоучения от дяди — всё равно, что шрам, не меньше отцовского, засел в груди.              Вода уже не была такой горячей. На её фоне рассказ ощущался истинным жаром, кипятком и кипятильником.              — Понимаю, после смерти отца дядя меня вырастил, считай, что человеком сделал. И Мей с Маки мне роднее всех. Но то, что он сказал мне в тот день…              — Зачем ты это помнишь? — спросил Юта.              — Я бы хотел стереть из памяти всё под чистую. Оставить только любовь и уважение к семье, приютившей меня как родного — безвозмездно и с теплом. Вот только я не могу, Юта, сколько ни пытался. Не могу забыть и простить ему, что он вышвырнул меня из дома только потому, что я отказался работать по его прихоти там, где он мне сказал работать, и жить так, как он хотел, чтобы я жил. Близняшки тоже от меня отвернулись, так что теперь я здесь.              — Это разве плохо?              — Нет, это просто факт. Раньше я знал свою жизнь наперёд: где буду учиться, где буду жить, кем стану, чем буду заниматься и каким будет моё хобби по вечерам, а теперь даже будущий день стал для меня загадкой. Я привык твёрдо стоять на ногах, и я всё ещё стою, только… — он горько расхохотался, прикрывая ладонью рот. — …это как если бы я стоял на клочке земли, но при этом парил в воздухе. И то ли я неизбежно падаю, то ли взлетаю, то ли замер на месте. Вот к этому, Юта, я всё ещё не могу привыкнуть. К туману, в котором бреду и к отсутствию будущего. А самое страшное — к своему безразличию по отношению ко всему перечисленному.              — Ты бы хотел вернуть всё назад?              — Нет, я слишком дорого заплатил за возможность выбора, за свободу и самодостаточность, чтобы поворачивать назад.              — Тогда я повторю свой вопрос. Зачем тебе возвращаться? Вещи собрать? Машину привезти? Или ты всерьёз собираешься вылить ушат дерьма на родственников?              — По поводу последнего — собирался, если честно. Но уже навряд ли решусь, потому как… стал понимать, от чего была такая реакция, и почему семья всё ещё с настороженностью относится ко мне. У них были надежды, они хотели как лучше. И моя смелость в выборе своего пути обидела их не меньше их же слов, обидевших меня. Бессмысленно заводить разговор об этом, ведь пропасть между нами не позволит ни одному из нас побыть на стороне другого. Так что да, я еду собрать вещи.              — Но теперь ты со мной, разуй глаза, здесь кроме плесени и моей клептомании нет ничего постоянного, — и Юта надеется увидеть, как озарение едко-белым светом из рекламы дорогих машин и кредитов для бизнеса расцветает на чужом лице или его проблеск мелькает в чужом взгляде, внезапно, неуместно потеплевшем.              — Как будто бы нет. На фоне твоего хаоса, я сам начинаю упорядочиваться и приходить в норму. Чувствуя ответственность за тебя, нахожу смысл в собственном существовании. Ты… дал мне причину жить дальше. До этого я просто плыл по течению. Я хочу быть твоим якорем, потому что ты стал моим берегом. Мне уже не так страшно, хотя, когда ты лезешь мне под ребра со своими вопросами о смысле жизни и будущем, хочется сжаться и проклинать тебя так долго, пока ты не исчезнешь.              Последние слова значительно расслабили обстановку. Юта ощутил, что снова может двигаться и дышать, хотя еще мгновение до этого, погружаюсь в пучину топкого болота, состоящего из непроходимых лесов чужого прошлого, он думал, что так и останется в нём погребённым заживо, как и их хозяин. Юта мысленно отсчитывает дозу золофта, который сотрёт в пыль обещания Мегуми.              — Мне наплевать, что тебя возбуждают телесные жидкости на предметах одежды, — я кончу тебе в ботинки и буду смотреть, как ты дрочишь в попытке собрать это руками и обмазаться. Мне наплевать на то, как ты ешь, — я буду облизывать твои пальцы в попытке собрать рис или стекающий по запястью соус терияки. Мне всё равно на твою клептоманию — я буду стоять на шухере, пока ты обкрадываешь очередной круглосуточный. Мне всё равно на твою жажду накрасить красной помадой какой-нибудь случайно найденный труп — я буду молча стоять рядом, пока ты не наиграешься с живой куклой. Наплевать на тягу к саморазрушению, к самозабвению, потому что пока я рядом, буду делать всё, чтобы ты как можно дольше оставался со мной. Остальное — не имеет значения. Ты просто особенный, и на твоем фоне я ощущаю себя нормальным. Это симбиоз. Рак таскает на себе актинию, потому что опасается нападения хищников, а актиния не может передвигаться самостоятельно. Симбиоз, — повторил он.              Золофта будет мало, думает Юта, не хватит всех его таблеток, вместе взятых. На помощь придут только передозировки с летальным исходом.              — Ну и кто из нас актиния, а кто рак? — Юту знатно развеселило такое сравнение. — Актинии склизкие.              — Поэтому это будешь ты.              — Есть в этом своя философия и правда.              Юта вытянул и вторую ногу тоже. Провёл стопой по внутренней стороне бедра Мегуми, пальцами перебирая яички и поглаживая подушечками член.              — Что ты делаешь? — не напрягаясь, спросил Мегуми. Распаренное тело расслабленно валялось, обнимая фаянсовые стенки. Только взгляд огрубел, становясь хитро-заинтересованным.              — Трогаю тебя. — очевидно высказался Юта, только сильнее распаляясь в своём настрое.              — Я вижу. Зачем? У меня сейчас не встанет. Я скорее помру от остановки сердца, чем займусь сексом в таком состоянии.              — А нечего в кипятке купаться.              И тем не менее Юта продолжал. Из-за соли для ванн вода окрасилась в бледно-молочный цвет, как если бы в неё спускали до бесконечности, и теперь триллиарды мёртвых сперматозоидов плавали бы среди них, стукаясь друг об друга и об их тела своими невидимыми трупиками.              Юта рассматривал Мегуми как делал это в самый первый их раз, спустя сутки после встречи. Находил всё новые родинки, вмятины, складки и морщины, обращая на них взгляд своих графитовых глаз. У Мегуми ярко-выраженная мускулатура спины; ноги, испещрённые венами после долгих лет занятий лёгкой атлетикой и велоспортом. Он здоровый, крепкий и сильный. Он ниже Юты, но ввиду того, что Юта горбится, они одного роста. Юта долговязый, угловатый и тощий. Мегуми недоразвитый спортсмен, чьё тело держится лишь на отголосках прошлых тренировок и приобретенных навыков. У Юты татуировка на половину живота, подчёркивая тазобедренные кости и стройную талию. У Мегуми шрам на всю спину, который тот не прячет, да след от тугого кольца на пальце. У Юты и член длиннее, а Мегуми выигрывает в толщине за счёт крупного ствола, по мере прикосновений постепенно наливающийся кровью и твердеющий. Юта, до недавних пор бесстыдный девственник, и Мегуми, чьи познания в постельном поприще приобретались вынужденно.              Юта переложил свободную ногу на плечо к Мегуми. Тот, перехватывая лодыжку грубой хваткой, преподносит к губам и зубами начинает царапать косточку и пятку.              — А говорил не встанет, — ехидно комментирует Юта.              Его с силой тянут на себя, отчего юноша, растерявшись, резко погружается на дно вместе с головой. Запоздало Юта думает, что, если Мегуми задушит его прямо сейчас в экстазе, это будет лучшая смерть, куда лучше передоза.              Но Мегуми вытаскивает Юту из-под толщи неподъёмной горячей воды, тянет на себя в голодном поцелуе.              — Если сердце остановится, завещаю свой труп тебе, — сказал Мегуми Юте в губы.              — Договорились.              Юта разворачивается к нему спиной, ногой опираясь на скользкие борта. Взгляд пристаёт пригарью к ровному скату ванны, внутри поднимается приятное бурление, когда Юта думает о собственной крови из разбитого носа на белом мокром фаянсе. Мегуми заламывает его руку. Если они так часто будут заниматься сексом, Юте не понадобится ни смазка, ни подготовка. Почему-то мысль об этом согревает его боязливое нутро.