Corsar

      Кончики пальцев краснеют, их сжимает колючий холод половой тряпки, от мокрой ветоши доносится кислый запах. Юта мыл ею пол кухни и спальни, так ни разу и не прополоскав. Руки кажутся вылепленными из глины, неповоротливыми и несгибаемыми, к ладоням липнет кошачья шерсть и чёрная паутина волос, которую стряхивай с себя, не стряхивай — всё равно тянется следом. Он закатал рукава тёплой кофты с начёсом, и от запястья до локтя выступили мурашки, нелепо топорщясь, как вытянутые пики лилипутской пехоты. Колени мокрые, а домашние штаны сырые, елозят по полу вместе с Ютой, цепляясь за остроносые косяки плинтуса, набивают себе затяжки. А немытому линолеуму будто нет ни конца, ни края. Мегуми благополучно выперся собирать свои вещи. После диалога в ванной изрядно побаливала поясница и что-то чуть выше неё; внезапно для себя Юта ощутил, как в груди защемило весьма физически, потому он скорчился, подтянув к себе ноги, еле дышал в сжатый кулак. Что-то схожее болело в его теле, гипотетически в том же месте, что болит сейчас, но метафорически и слишком глухо для того, чтобы это сразу распознать.              Половая тряпка расползлась на полу, как приставшая к подошве жвачка, под ней собралась тёмная грязная лужа, как если бы от неё отошли родовые воды. Юта аккуратно поднялся, на пробу разгибая спину, его дыхание было куда тише, чем обычно, а в голове помутилось; такие процедуры — всё равно что гирудотерапия для больного анемией. Кислорода ему как будто всегда не хватало, как бы часто и глубоко он не дышал, словно метафизический заслон перекрывал его трахею. Он тщетно тянул голову к небу и расправлял плечи, почёсывая рёбрами диафрагму, его лёгкие, перетянутые строительными стяжками, не могли сделать и полуторного вдоха, а ему было с чем сравнивать. Как переспевшие помидоры в тесном деревянном лотке, с десяток тысяч альвеол раздавило десятком тысяч других. Временами он чувствовал, как болят и поскрипывают его лёгкие, ударяясь о скользкую плашку грудины, в такие моменты ему становилось до крайности жаль себя, ибо он не мог, как заведённый механизм, взять и вытащить из свода лопаток тот туго засевший в нём ключ, чтобы остановить и это биение, и тихое, редкое, но такое болезненное трение внутри себя. Вегетативная нервная система. Юта вырвал бы её с корнем, но представляя, что тогда ему самому будет необходимо сжимать и разжимать плотные тиски диафрагмы и голыми руками растирать шершавые лёгочные доли, как он тут же благодарил Господа за данный этому всему автоматизм.              Мокрая тряпка так и не вернулась в его руки. В голове болталась редкая накипь мыслей, гудела, отдавливая Юте уши. От транквилизаторов это нощное и денное бдение становилось только невыносимее, колупалось в лобной доле коры больших полушарий. В желудке, как и в голове, — пусто. Из желания его набить Юта обратился к полупустому холодильнику. Хотя вариантов было не так много, Юта, казалось, выбрал самый сносный из всех: жареное мясо и варёные овощи. Им суммарно около четырёх дней, два из которых они простояли на плите, покуда Мегуми не определил еду в холодильник. От курятины всё ещё доносился запах специй для запекания утки, разваренная стручковая фасоль выгибалась дугой, походя на зелёные макаронины, моркови было хуже всех остальных: кое-где горелая, она плавала в подсолнечном масле, взывая выбросить её. Юта обрёк её и не только на участь быть съеденными. Его всё ещё холодные после мытья полов пальцы коснулись талого жира, стручковая фасоль от легкого нажатия разделилась надвое, а мясо распалось на белые волокна, как ковровая бахрома. Специи ужалили корень языка, когда Юта вдавил в него половину стручковой фасолины и кусок неразогретого мяса размером с монету в десять йен, он наскоро всё проглотил, не жуя и не различая вкус, ибо смысла в том не видел. Если всё заключено в потреблении, то лучше его упрощать и сводить к минимуму, — Юта не любил растягивать пищу, долго выбирать одежду или кино на вечер. Мясо отдалось в его животе слабым перекрутом и ноющей болью; с голодовки, думалось Юте; он не ел с утра, хотя за окном уже смеркалось. Мясо ощущалось таким же кислым, как и половая тряпка, не то чтобы Юта пробовал последнюю на вкус, но запах у них был схож. А, может, дело просто в немытых руках.              Тем не менее он погрузил в рот ещё несколько кусочков, размозжив их указательным и средним пальцем, пропихнул к самому горлу; его язык лежал неподвижно на дне рта, как умерщвлённая змея, замысел Юты был как раз в том, чтобы пальцы заменяли язык и зубы, не давая запаху, а уж тем более вкусу осадиться на ротовых поверхностях. Металлические приборы холодили его нёбо и щёки изнутри; согревая их и только потом приступая к еде, он тратил слишком много времени, когда мог совершить те же бесхитростные манипуляции собственными руками. Грубые столовые ложки и вилки не могли заменить деликатную мягкость гибких пальцев. Сам того не понимая, он ненавидел ощущать эти кисло-сладкие переливы, не любил, когда солёность зацеплялась за его губы и медленно проскальзывала к горлу, ему не нравилось, когда острая пища дрейфовала в его теле дольше нужного на переваривание. У него не было любимых блюд, но он не решался так говорить, убеждённый в том, что ещё не успел попробовать многое, а из того, что уже ел, ничего не пришлось по вкусу. На самом деле он просто не любил есть, не есть как все, а в принципе поедать и жевать. Связано ли это с тем, что в детстве мать долго кормила Юту грудью, или же с тем, что в юном возрасте у него был постоянный недобор веса? Нет, кажется, это всё только следствия, а проблема скрывалась даже от глаз самого Юты.       

***

      — Уф, это тоже нельзя выкидывать? — тем же вечером Мегуми разбирал холодильник в присутствии Юты, под бдительным контролем последнего. Они выгребали заплесневелые овощи и фрукты, пакеты с неопознанным жидким содержимым и недоеденные, заветренные консервы — это всё, к чему Юта позволил приблизиться, — оно умерло несколько дней назад.              Мегуми вытянул с одной из полок сковороду с плескавшимся внутри маслом, стоило скользкой крышке приоткрыться, как он сморщился, отвернувшись от гниющего мяса в обрамлении зелёной фасоли, похожей на позеленевшие обрезки разбухших маточных труб; морковь лоснилась в мочеподобной луже подсолнечного масла.              Юту замутило.              — Пиздец.              Всё съеденное, чем бы оно ни было, подступило к горлу; желудочный сок оставлял на корне языка мелкие язвочки, Юта сморгнул выступившие в уголках глаз слёзы. Внезапно кухня стала для него неизмеримо большой и запредельной, как если бы он проваливался за трёхмерные текстуры; чистый кофейный столик, вымытые полки холодильника, обезжиренная плита с чёрными шайбами газовых конфорок, сложенные вровень махровые полотенца вместо квартирной вакханалии или сказочного сна человека с синдромом диогена.              Где он?              Юта схватился за ручку кухонного шкафа, пятясь назад, в животе всё конвульсировало и ныло, норовя вырваться наружу. Мегуми отставил в сторону злополучную сковороду и схватил Юту за руку, холодную и по-лягушачьи мокрую. Пена золофта выступила на его губах, когда рот уже был полон пузырящейся рвоты, в нос бил кислый запах. Юта схватил себя за горло, всё внутри сокращалось и извивалось, как садовый шланг, разбрызгивающий воду. В ту минуту ему казалось, что содержимое его желудка заполнило все отверстия головы, а вместо слёз по щекам расплылись едкие дорожки соляной кислоты.              Его тело обессилело и с грохотом рухнуло навзничь, колени ударились о пол, а штаны зацепились за мозаику шурупов на плинтусах. Холодно. Начёс кофты пропитался остывшим потом. Волосы растрепались и лезли в глаза.              Над его головой висел постер Хацуне Мику, как икона девы Марии, но вместо семи мечей у той в руках был лук-порей.              Юта блевал, не глядя, куда придётся, и не так важно, если в итоге придётся на руки Мегуми, потому что самого Мегуми для него в тот момент не существовало, — рвота затопила его мозг, как талый снег в весеннюю оттепель. Затылок немел, он согнулся пополам, пока Мегуми вдавливал его голову в кастрюлю на четыре литра — первое, что попалось под руку. Щёки разъедала желчь, а в уголках губ засели кислотные заеды; Юте казалось, что его рот и горло испещрены рытвинами, а дёсны отторгают зубы. Он не чувствовал всей той вони; весь удар пришёлся на Мегуми: он зажал нос руками, наблюдая за своим римским патрицием, сам едва не сблевал. У патриция тем временем отнялись ноги и от бессилия опустилась грудь; под отросшие ногти забились клочки линолеума. Юта, будучи весьма без сознания, клевал носом в собственную рвоту, оставь Мегуми его в таком незаурядном положении, и тот бы наверняка задохнулся.              Бойня блюющей куколки. Люциферу Валентайну понравился бы Ютин перформанс.              Мегуми не мог не согласиться с тем, что держать Юту за волосы, пока тот дрожит и рыдает, при любых обстоятельствах не так уж и плохо. Даже сейчас, оттаскивая его от импровизированного сортира, Мегуми соврёт, если скажет, что тот не выглядит привлекательно. Тем не менее белое кружево выблеванных Ютой антидепрессантов у него на губах не даёт Мегуми подступиться. Пот стекает по виску, а щёки лоснятся от пузырей слюны, кажется, круги под глазами Юты увеличились, стоило скисшему мясу извергнуться из него. Блевожесть. Юта не так далёк от среднестатистической анорексички: конституцией тела и посторгазменным выражением лица после рвотопускания. Его в принципе многое объединяет с представительницами блевомасс, взять хотя бы прочитанный в четырнадцать «Заводной апельсин».              Мегуми сжимает липкую от пота руку Юты, обещая себе подстричь его ногти, пока тот не проснулся и не выцарапал ему глаза.       

***

      Мегуми появляется на пороге. Он держит в одной руке завсегдатый макбук, который стал продолжением его самого ввиду рабочего процесса, но другой легонько размахивает полупрозрачным фирменным пакетом, чей мутный пластик слегка размывает бренд обуви — все равно что смотреть сквозь толщу воды или в очки на неправильные диоптрии: видны лишь силуэты букв, очертания молочно-белого покрытия коробки, а красные ленты узоров выглядят обмотанными поверх венами и артериями, истекающими бывалой кровью.              Мегуми молча снимает массивные спортивные кроссовки на широкой ортопедической подошве — привычки спортсмена; от него не пахнет сигаретами. От него пахнет свежестью прошедшего дождя и углекислым газом улицы с выхлопами. На Мегуми затаившаяся отсроченная улыбка, которую тот, не пряча, растягивает в явном, откровенно вульгарном оскале. Этот человек не умеет прятать эмоции, не умеет он прятать и самодовольство, ожидая будущей похвалы. Которая, по его мнению, непременно наступит.              Юта смотрит на коробку. Это женский бренд обуви — китайская компания, базирующаяся на туфлях-лодочках, лакированных и строгих, чья разница лишь в высоте остроконечной шпильки да в цвете искусственной кожи. Треугольный носик рассекает воздух. Девушки в такой обуви обязательно работают на какой-нибудь важной должности, выполняют важные поручения и внешний вид — их ключ к успеху. Такие же туфли носят проститутки, заменяя черный на похабный красный, десять сантиметров на четырнадцать сантиметров, а строгие брюки костюма на тонкие капроновые чулки, под короткой юбкой поглядывая силиконовыми вставками в основании бедер. Юта глубоко вдыхает воздух, получая сунутую ему в руки коробку вместе с пакетом.              — Это тебе. Вроде ты о таких говорил.              Мегуми знает, что не «вроде», а на видео, однажды с придыханием показанном Ютой, были точно такие же туфли. Точно. Мать его. Такие же. Лакированные лодочки десять сантиметров.              Юта послушно садиться на пол прямо в пыльной прихожей, в которой не мешало бы пропылесосить, а лучше сделать влажную уборку, но у Мегуми нет столько сил и времени, поэтому песок с улицы его больше не беспокоит. А Юту беспокоит коробка, огнем горящая в руках. И…              Крафтовый пакетик с чулками.              — Я попросил на твой рост, так что точно подойдут. Они тоже с силиконом на концах, с ног сползать не будут. Но все-таки…              Мегуми не успевает договорить; Юта рассматривает ошарашенным взглядом скромно запрятанный в дальний угол пакета пояс для чулок — черное бархатистое кружево переливается вплетенными серебряными нитями как морозной наледью, перевязано тонкими шелковыми лентами упаковки магазина, и жемчужный розовый на черным смотрится как пятно от засоса на бледной коже невинной девушки. Поразительно удачно.              Юта бросается на упаковки как кот, раздирая сломанными, обкусанными ногтями клейкие концы стиков от чулок и верхушку обувной коробки. Содержимое падает ему на ноги. Вытряхивает женские лакированные черные туфли-лодочки «UVRCOS» на тонком каблуке десяти сантиметров, долго и пронзительно на них смотрит, завороженно оглаживая подрагивающими пальцами каждую. Выпотрошенные новенькие чулки цепляются за набойку туфли, тянуться потекшим сыром вслед за ней и рукой Юты, что держит их.              Он молчит.              — Теперь бери это все и пошли в спальню.              Мегуми снимает с себя одежду по дороге в комнату. С него, как с растения в ускоренной перемотке, опадает куртка, свободная флисовая рубашка, майка, в сторону летят носки и визитница с банковскими картами. Он успевает расстегнуть ремень, а Юта все еще сидит на полу, подгибая под себя ноги и онемевшие от неудобной позы колени. Держа в охапке вещи, юноша смотрит вслед уходящему молодому человеку, глубокой черной тенью пролегающей до него самого.              Юта боится и страстно желает того, что будет дальше.              Спойлеры видео калейдоскопом проносятся перед глазами. Он смотрит на Мегуми, а видит только размазанные возбуждением картинки с… туфлями, в общем.              — Ты не хочешь? — спрашивает Мегуми, не подходя ближе. — Я, конечно, тоже не совсем понимаю, как это будет выглядеть, но мне казалось, что тебе…              — Хочу, очень хочу, хочу, хочу…              Юта на коленях ползет к ногам Мегуми, подрагивая плечами и запинаясь на порогах межкомнатных переходов. Он трется о бедро молодого человека своей взмокшей от влаги и жары лета смольно-мазутной челкой, растирает пот о светлую джинсу штанины; его колотит и бросает то в жар, то в холод от предвкушения, неверия и осознания, что это ему не снится. Пальцы-тростинки цепляются за кромку чужого белья, наугад гладят бока и пресс Мегуми, не с целью возбудить, а с целью одарить благодарностью, что под закрытыми закатившимися веками трепещет в глазах Юты.              Мегуми подхватывает Юту на руки, что все еще держит все сокровища в руках, и ногой прихлопывает дверь в небольшую спальню, вопреки представлениям о хозяине… весьма уютную, пусть и тесную для двоих. Очевидно, что раньше квартира была однокомнатная, но прошлые хозяева ее поделили небольшой межкомнатной стеной в целях уединения, и теперь возле окна выросла полуторная кровать в развалинах подушек с застиранным бельем и пепельницей на подоконнике, что появилась там сугубо из-за Мегуми и его лени куда-то двигаться. Юта не тешил себя надеждами и курил прямо в постели.              Мегуми напряжен. Ему явно не по себе, но трепет Юты бурлит кровь и в нем. Уверенность. Хоть кто-то из них двоих должен ею обладать, и раз Мегуми заварил эту кашу, ему ее и расхлебывать. Так хотелось подарить Юте что-то особенное… особенное, потаенное желание его сердца.              — Снимай все, кроме футболки. Надевай чулки.              — П-пояс тоже? — смущенно — равно «нетерпеливо» уточняет Юта.              — Как хочешь. Лучше да.              Ему нужно как-то кончить. И простой сосредоточенности здесь явно недостаточно.              Мегуми внимательно наблюдает, как Юта кое-как, комком стягивает с себя белье с шортами, а белая футболка прикрывает гениталии едва-едва; молодой человек глотает воздух, не распробовав тот на вкус — слишком уж голова кружиться.              Черные чулки. Самый обыкновенный капрон. Сетка — безвкусная низкопробная вульгарщина. Юте такое не подойдет. Однотон с узором в основании бедра — самое то для длинных худых ног без мышц и намека на рельеф. Как вторая кожа, чулки обтягивают его ноги, выпрямляя, удлиняя и без того растущие от ушей стебли кожи и плоти. Чтобы зафиксировать пояс, приходится приподнять футболку. Ушами горит Юта, чьи ключицы пылают алыми реками прилившей крови.              Мегуми горит, но в его случае кровь концентрируется гораздо ниже плеч; он подзывает жестом Юту к себе, вставая у основания кровати. Жестом, потому что голос сел разом, слова кажутся ему ненужными, броскими, чересчур громкими. Юта садится на корточках возле него, уже приготавливая рот, раскрывая губы, пока ноги разъезжаются в синтетике по скользящим простыням из бязи; пока он пытается спрятать себя под подолом растянутой футболки, скрывая постепенно нарастающее вожделение. Трепыхается грудь, колотиться в ребрах почти всегда безмолвное сердце. Он прикрывает глаза, но вместо члена чувствует два пальца.              Мегуми толкается в него средним и указательными пальцами, оглаживая второй рукой еще постепенно твердеющий член, все глубже проникая внутрь теплого влажного горла. Ему хочется просверлить пальцами дырку в гортани, выйти наружу квадратиками ногтевых пластин, заляпанными в жидкостях человека. Юта пробует проглотить накопившееся слюни, а Мегуми не дает ему это сделать, силой сдавливая основание языка. Юта давиться этими пальцами, что царапают небо; хаотично скачет кадык, мечтая вырваться из-под кожи наружу. Из глаз текут слезы от сопротивления, а Мегуми тем временем изгибается слегка телом, лбом прижимаясь к чужому лбу, сам раскрыв рот в немом крике и, нахмурившись, надрачивая себе на сухую. Жжение увеличивается нестерпимо, и он вынимает руку изо рта Юты, наконец, позволяя тому сделать сорванный громких вздох, хрипя хлюпающим от слюней ртом.              — Сплюнь мне на руку.              Юта ничего не комментирует, карабкается еще ближе и выхаркивает на и без того влажную ладонь все, что не успел проглотить. Через время, перебирая теплые мутные слюни между пальцев, Мегуми опускает эту руку взамен второй на ствол и обмазывает содержимым себя от головки до основания.              — Дай мне свою ногу.              Юта валиться на спину, позволяя Мегуми взять себя за лодыжку и притянуть к лицу стопой. Пока Мегуми мастурбирует, немного прикрыв веки, его язык пытается протолкнуться и облизать пальцы правой ноги Юты, вымачивая в слюнях сразу темнеющий от этого капрон. Юта дышит — но безумно громко и сорвано, воздуху мешает кулак, который тот держит возле носа, чтобы сдерживаться. Мегуми сосет его маленькие холодные пальчики, облизывая каждый и едва осаждая себя, дабы зубами не разорвать ткань, кусая чужие кости. Сквозь чулок проглядывают хребты напряженных сухожилий стопы, что сводит с ума такого эстета, как Мегуми. Он гладит рукой узкое бедро, впиваясь в ляжку пальцами, и сосет, сосет, сосет Юте пальцы. Из-за обилия жидкостей слюни стекают по его подбородку, катятся по стопе прозрачными похолодевшими гроздьями растаявших льдов. Когда держаться дальше нет сил, Мегуми отстраняется и переключает свое внимание на туфли, что Юта держал возле себя — на самом видном и ценном месте, у себя между ног, потираясь о лакированную поверхность собой же.              Мегуми кончает, слегка постанывая сжатым, спертым в груди воздухом, наполняя понемногу обе лодочки разом. В одной сперма затекает вовнутрь, у второй обильно скатывается с борта, пачкая носик туфли. Нужно спешить, пока она не остыла.              — Надевай, — почти приказывает Мегуми.              И Юта, на пошатывающихся хрупких ножках в чулках и без белья, падает с кровати сразу на каблуки, буквально растворяясь в ощущении скольжения стопы по коже внутри, что смазана спермой. И та, пока еще теплая, постепенно остывает у него между пальцев ног; особенно той, что только что намокла от слюней Мегуми. Одна мысль о переплетении двух этих жидкостей позволяет Юте согнуться едва не пополам. По его бедрам вниз, слегка задевая самый низ футболки, стекает собственная сперма, позорно капая с кончика члена на пол и снова на туфли. Словно под электрическим ударом, Юта дергается, содрогаясь немыслимое количество раз, косолапя стопы и не заботясь о стойке на каблуках. Его трясет, и это чувство оказывается достаточно продолжительным, чтобы он едва не потерял сознание. И себя вместе с ним.              Мегуми до ужаса хочется разорвать чулки зубами.              Он садиться перед Ютой на колени, берет его стопу — прямо в туфле, и начинает грызть и облизывать все, что есть на нем и на ней, не разбирая ни вкуса, ни предпочтений. И вот, когда губы касаются остроносой косточки, Мегуми разгрызает ткань с треском ломаной щепки в камине, не смея остановиться и позволить кому-то остановить себя неистово припадает к взмокшей коже.              Юта кончает еще раз — оба раза не прикасаясь к себе — потому что вид стоящего в его ногах Мегуми напоминает ему мольбу.              Может, эта мольба о спасении?       

***

      Юта прикуривал от чужой зажигалки чужую, но ставшую такой родной и привычной, терпкую сигарету импортного корсара. Почему шоколад? Мегуми никогда не отличался особой привязанностью к чему-то приторному, если не считать таковым самого юношу, однако крафтовая пачка с острыми квадратными краями становилась неотъемлемой частью продолжения его руки, его запястья, ладони и пальца. Может, Мегуми родился с корсаром во рту?              Вообще-то, они не планировали делать остановку.              Прогуливаясь в сумерках беспокойного Токио, они шли домой через узловатые вены окраин, петляя, но точно зная дорогу домой. Это произошло само собой. Это случилось, будто специально, в тот момент, когда Мегуми больше всего хотелось это сделать, и он это сделал. И сейчас, циркулярно пропуская дым сквозь легкие, Юта протяжно, непривычно расслабленно, курил под умиротворяющие звуки городской природы, под шипение колес по дорогам и свист хозяев, отгоняющих собак от переполненных мусорных баков. Таким же идеальным, как теплый вечер осени, был и чавкающий звук разбитой плоти, уже стихнувшие крики незнакомца и его отчаянные мольбы о помощи. Заунывная музыка происходящего насилия обходила, обтекала Юту по краям, словно вода расступалась перед остроносым ледником.              Заворачивая за угол, детская площадка пустела под непривычно яркими окнами выходящих во двор домов. Между настоявшейся в лужах водой и ошарпанными качелями, чья краска осыпалась так же, как кожа страдальца хроническим дерматитом, неповоротливо пристраивался поудобнее мужчина средних лет с залысиной на темени, чуть приспуская штаны, сгибая колени и спиной покачиваясь возле той самой качели. Он хотел справить нужду, в пьяной голове сообщавшую о своей незамедлительности.              Мегуми и Юта шли с прогулки. Журчание мочи содрогнуло воздух примерно так же, как удар атомный бомбы содрогнул Хиросиму. И если Юта никак на это не отреагировал, то Мегуми всем своим естеством сначала сжался, а потом, впивая ногти в кожу ладони, расправил плечи исполином и замер, не делая ни шагу вперед. Его затуманенные раздражением глаза ослепила мгновенная ярость — абсолютно безумная и неуравновешенная.              Юта тоже остановился. Каким-то шестым чувством, Юта хотел, чтобы Мегуми раскрыл себя не только среди гигабайтов облачной памяти интернета, но и в жизни. Он перед ним открытой книгой слизывал сперму с каблуков, не кажется ли справедливым и молодому человеку показаться? Но другая сторона Юты, то ли разумная, то ли скучающая, желала поскорее оказаться дома. Возможно, виноват был попросту накатывающий после долгой прогулки голод.              Но Мегуми было не до Юты. Замирая, он слушал в тишине, как пьяный мужик в джинсовой куртке доделает свои грязные дела и под незатейливое бормотание начнет застегивать ширинку потрепанных жизнью джинс, пряча не менее потрепанный вялый член. Мегуми думал о сотнях таких гадов, не заслуживающих в ту секунду ни единого права на жизнь. Мегуми думал о тысячах детей, способных увидеть это и получить травму на всю жизнь так же, как получил он. Мегуми думал, пока топка в груди разгоралась все сильнее до кострища, перед которым не было препятствий к его распространению.              — Мы никуда не спешим? — спросил он у безразлично вздохнувшего Юты.              — Нет, — Юта не стал уточнять. Зачем? Что он ему скажет? Сопротивляться Мегуми сейчас равносильно убийству за пособничество.              — Тогда постой тут минут пять, — сказал Мегуми и резко развернулся, двинувшись сугубо на инстинктах. Затем что-то вспомнил и вернулся. — Нет, лучше семь, — отдал пакеты с купленной едой и направился к покачивающемуся на легком ветру, городскому пьянице.              Это случилось в секунду.              Буквально искра, вспышка, мгновение; Юта не успел опомниться, как в руках у Мегуми оказалась какая-то с ходу подобранная палка. Замахнувшись, парень ударил ею по задним частям коленей мужика, и тот рухнул на землю, не имея ни малейшей опоры и форы к сопротивлению. Мегуми знал, куда бить так, чтобы нестерпимая боль не заканчивалась. Спасибо папочке за навыки выживания, ведь боль — это синоним его собственного имени. Подрагивая коленками, незнакомец закричал, в попытке подняться:              — Совсем страх потерял, ик! А ну…              Удар. На этот раз по бедренной кости. Правильно, надо бить по костям, так боль будет еще сильнее. Удар. Еще удар.              Мегуми не издавал ни единого звука, в отличие от человека на земле.              Позади него неизменно стоял Юта, подпирающий фонарный столб, в свету которого так изящно растворялся дым его тлеющей сигареты; ему нравилось создавать что-то красивое из подручных средств, думалось, что Мегуми тоже разделяет его мнение: как же он старался разукрасить лицо тому мужчине. Юта разглядывал зашторенные окна невысокого жилого дома, в тени которого исполнялось воля суда; на удивление, ни одно из них не горело. Его ладонь перетирали пакеты с продуктами, а волосы ворошил ночной ветер, чем-то напоминающий фукуокский бриз.              На мгновение Юта задумался о том, что, имея причину, Мегуми мог бы преспокойно кого-нибудь убить, наверняка при этом испытав облегчение от своеобразного очищения: себя и мира в целом. Эта мысль его едва ощутимо развеселила, но по большей части внесла ясность — они с Мегуми чудовищно разные, ибо у Юты, даже за имением причин, ни на кого бы рука не поднялась. Но это ни в коем случае не значит, что он бы осудил, а уж тем более остановил Мегуми, вершителя закона; как и сейчас, лезть Мегуми под руку неминуемо значило получить пару оплеух наравне с тем мужчиной, хотя Юта не думал, что Фусигуро способен его убить, даже по неосторожности, — многое потеряет, и риск этой потери ощущали даже его инстинкты, которые сейчас так из него брызжели. Тогда же показалось, что из Мегуми выдался отличный напарник для чего бы то ни было: ограбления, убийства — всего; не иначе, как мастер на все руки. Но как склонить, как подтолкнуть?...              Заметив чуть в отдалении Юту, равнодушно затягивающегося сигаретой, мужик потянулся в его сторону, отползая от нависающего над ним Мегуми, и царапая морщинистыми руками мокрую холодную землю детской площадки. Он смог преодолеть полметра лишь потому, что ему это позволили сделать.              — Помогите! Эй, вы… там… Хули ты стоишь? Полицию… ах! Полицию… кто-нибудь.              — Ага, да, дядь, сейчас все будет, — ответил Юта, не напрягая при этом ни один свой мускул.              Мегуми бил настолько расчетливо, что это начинало пугать. Со всей силы впечатывая в тело человека эту бесполезную палку, молодой человек использовал ее так, словно это было самое смертоносное оружие против человечества. В конце концов, мужик заплакал, смешивая кровь, слюни и сопли в одно нелицеприятное месиво. В штанах у Юты от этого вида стало тесно; он сглотнул, чуть отворачивая голову — это добыча Мегуми, не его.              — За что… — стонал незнакомец, прикрывая голову. — За то вы так со мной? Что я сделал-то?! Мелкие, дрянные нахалы!...              На этом вопросе Мегуми замер, запахиваясь. Словно придя в себя, он пару раз отдышался, бросил в сторону уже окровавленную палку и нагнулся, разворачивая мужика к себе лицом. Он долго на него смотрел, гудя желваками и гуляя кадыком под тонкой кожей. Наконец, не утруждая себя брезгливостью, он начал раздевать пьяницу, стаскивая с того штаны и выуживая обратно орудие морального преступления.              — Нет! Не надо! Пожалуйста! Я… я все сделаю! Не трогайте!              Мегуми схватил его за член, сжимая так сильно, как только позволяла его физическая подготовка. Истошный крик раздался по всей округе, подобный визгу избитой до полусмерти дворовой собаки. Поджимая под себя ноги и извиваясь, вместо слов незнакомец извергал из себя только страх: первозданный, природный человеческий страх за свою жизнь.              — Ты в курсе, что это детская площадка? — спросил Мегуми у мужика.              — Что-о? — переспросил он, скорчившись.              — Я спрашиваю, — пальцы сжались еще сильнее. — ты в курсе, что место, которое ты использовал под нужду, это детская площадка?              — Да, да! Да! Знаю я! Да! Отпусти! — тот, видать, протрезвел достаточно, чтобы разбирать чужую речь.              — И ты решил, что ссать на глазах у детей — это нормально? — продолжал Мегуми.              — Так ведь не было никого! Что такого… Ай! Больно, блять! Больно!              В голове у Мегуми били молоты. Звонкие удары воспоминаний об отце, принимающем душ и переодевающемся прямо на глазах у ребенка, не запирающем дверь в момент уединения с безымянными женщинами, всего себя выставляя напоказ, справляющем нужду на улице за гаражами, пока вел беседы с себе подобными. «Смотри, Мегуми, видишь эту штуку? — говорил Тодзи, показывая на гениталии. — Это твоя мужественность. Хватит прятаться и прикрываться. Стесняешься родного отца? Тогда какой ты мне сын? Мы одной крови, одного характера. Мужик ничего не боится, не чурается и ни от чего не уходит. Ты не мужик, ты баба, стесняющаяся самого себя! Посмотри! — толкал он его. — Кем ты растешь?», — ворчал он каждый гребанный раз, когда они ходили в общественную баню. Тодзи любил красоваться, хвастаться и поучать. Просто так. И Мегуми вырос, как он и хотел, но в нелюдимого монстра, триггерящего на ублюдков, позволяющих себе нечто похожее. Извращая моральные и нравственное принципы, Мегуми нацепил на себя маску закона, усугубляя правила, ужесточая и их, и наказание, становясь и прокурором, и судьей, и палачом.              Из состояния упадка, проваливаясь в бездонное нечто своей памяти, его вывела теплая и мерзко пахнущая струя мочи. От страха мужик обоссался прямо в руку Мегуми, лужа стекала прямо на край штанов, белья и земли. Лицо незнакомца разукрашивало месиво из крови, грязи и раскрошившихся зубных протезов.              Мегуми бил его до тех пор, пока тот не перестал двигаться.              — Слушай меня. Слушай меня внимательно, — Мегуми наклонился к уху изуродованного мужика. — Еще раз сделаешь что-нибудь подобное… — он повернул чужую голову на себя; из-под отекших, разбухших век на него что-то глядело, не видя и не соображая, собирая последние остатки сознания, чтобы действительно послушать. — …я убью тебя. Найду и убью. Ты понял?              Голос звучал подобно хирургической стали — ни ноты, ни одного лишнего звука слышно не было. Мегуми превратился в секиру, разрывающую плоть пространства на две рваные части.              — Запомни мое лицо хорошенько. Бросай пить. Иначе так будет выглядеть лицо твоей смерти.              Мегуми вызвал скорую помощь, отследив точный адрес по геопозиции. Выкурил сигарету, что взял у Юты, все еще стоя возле окончательно отключившегося пьяницы. Голова была пустая, чистая и разум его был свободен. «Насилие, — думал Мегуми. — это не выход», а у самого костяшки болели от сорванной кожи. Общественный лицемер. Кто он, если не позор себя самого?              Юта подошел к нему. Между ними повисла тишина, которую каждый из них делил друг с другом примерно так же, как оголодавшие делят последний кусок хлеба. Смакуя секунду за секундой. Вместо шоколада из-за запаха Мегуми чувствовал на губах железо крови. Правая рука, сколько не оттирай влажными салфетками, казалось, до кости провоняла отходами.              — Ты все? — флегматично заметил Юта, собирая бычки в руку — мало ли, чтобы следов не оставить.              — Типо того.              Мегуми прикусил сигарету зубами, чтобы продолжить очищать ладони. Почти вся пачка салфеток валялась горкой поверх упаковок с продуктами.              — Полегчало?              Мегуми задумался.              — Нет.              — Недостаточно? Или перебор? — Юта сощурился, когда ветер понес дым от чужой сигареты прямо ему в лицо. Фонари уже во всю горели, заменяя искусственным светом тусклое солнце.              — Я почти ничего не почувствовал. Это плохо.              — Иногда надо сбрасывать напряжение.              — Не в моем случае.              Юте стало кое-что интересно, исходя из чужих ответов.              — Как ты на это решился? Ты не похож на отбитого придурка, сам же знаешь.              — Давай начнем с того, что я априори более нормален, чем ты. Мне проще скрывать свою тягу, нежели тебе свою неудержимость. Просто… — он докурил, потушил бычок о железо перилл, отдал тот Юте. Вдалеке заверещала сирена скорой. — …Желание причинять добро и вершить справедливость лаконично противостоит желанию быть тем, кому причиняют и над кем вершат. Весы уравновешены, и вуа-ля, я почти не хочу сойти с ума.              — А, пока один возит с собой биту в багажнике, другой тащится при мысли, что ему эту биту засунут в задницу, я правильно понимаю?              — Да. Они пересекаются два раз в сутки, когда я закидываюсь азафеном.              Они постояли так еще немного. В последний раз проверили, жив ли незнакомец. Из-за поворота показалась карета неотложки.              — Пошли. Подыхаю с голода. Кто-то обещал приготовить пасту.              Юта толкнул Мегуми к тротуарной дорожке, чуть обгоняя его и идя впереди, немного размахивая нетяжелыми пакетами.              Мегуми пошел за ним, не оборачиваясь. Стоическое спокойствие.              Нет эмоций. Нет пульса.              Иногда Мегуми казалось, что он уже давно мертв.       

***

             Когда Мегуми смотрит на Юту, его время будто останавливается.              Не потому, что Мегуми находится в потоке собственных чувств и эмоций, а скорее это из-за самого Юты; будто так молодой человек вторгается в чужой мир, и в мире Юты нет времени, полное отсутствие рамок и границ, нет даже оси координат, по которой мог бы вестись отчет. Юта просто есть. Здесь, вчера там, позавчера где-нибудь еще. Он есть сегодня, и его может не быть завтра. Так что Мегуми смотрит словно пытаясь рассмотреть будущее, но не может — времени-то нет. Значит и прошлого с будущим у Юты тоже нет. Как он может существовать (равно плыть) в чем-то эфемерном, как в жидкости, купаясь в пространстве словно кусок масла скользит по раскаленной сковородке? Как ему удается быть центром собственной Вселенной, когда с детства Мегуми говорили, что в центре его Вселенной всегда должен быть кто-то другой? Это у Юты нет времени, а у Мегуми оно ощущается чересчур осязаемо, касаясь своими путами-крюками за плечи, бедра и шею молодого человека, утягивая за собой вглубь событий неизвестного происхождения.              Это тревога за будущее. Она зудит под сердцем, и, даже переехав в эту старую, его руками прибранную и приведенную в порядок квартирку, напоминая сколько Мегуми лет, сколького он мог достичь, если бы поступил иначе, выкалывает иглами в памяти счастливые фото теперь уже старых знакомых, бывших друзей и одногруппников, чья жизнь бьет ключом. Жизнь Мегуми тоже бьет ключом, но по нему и со всего размаху. Он живет с Ютой, пока тот позволяет ему жизнь здесь, пока добродушно делиться своими эфирами пустоты и отсутствия. В этой квартире Мегуми — крошечная часть Юты, что растелился ковровыми дорожками собственных путаных волос и кошачьей шерстью, Юта поселился в заросших сорняками горшках, в пыли под кроватью и паутине в туалете над потолком. И теперь Мегуми тоже часть этого большого для них двоем пространства, все равно что дыра в космосе, все равно что потайной карман в брюках, все равно что раковая клетка в еще здоровом теле. Юта дарит Мегуми желанное успокоение. Он говорит:              — Ты же понимаешь, что я никогда не закончу это первый. Наше общение зависит от твоего решения.              …Но это неправда. Жизнь Мегуми бесполезная и обычная; жизнь Юты сродни пролету раз в тысячелетие погибшей в огромном космосе кометы, на которую смотрят такие, как Мегуми. Пока Мегуми смотрит, Юта существует. Не наоборот. Мегуми зритель, созерцатель, смотритель или надсмотрщик у того, кто сам решает, когда перестанет позволять подсматривать за собой.              У них неравный путь, если не бой. Он мало того, что параллелен, так еще и находится на разных уровнях. Им никогда не суждено было ни увидится, ни сблизиться.              Когда Мегуми смотрит на Юту, его время словно бежит вспять. Дело в том, что пока Мегуми смотрит, Юта этого не замечает. Их система ценностей далека от общего знаменателя, и пока Мегуми смотрит, Юта думает.              Он здесь ради Юты. Ради него же ходит в магазин, ругается на плесень в холодильнике, ворчит на склянки с аптечной дурью, занимается работой, готовит почти каждый день — ради него же. Мегуми здесь для и вопреки Юты, и забавно видеть, как Юта убежденно думает об обратном. Он думает, Мегуми всеми этими туфлями, разломанной вручную едой, свежими фруктами и овощами помогает Юте жить, помогает почувствовать себя нормальным, здоровым, сильным, живущим. Он думает, что Мегуми в состоянии когда-нибудь наиграться с Ютой в дочки-матери и уйти, а Мегуми думает, что Юта дурак.              Он ему помогает? Это Юта каждый день помогает Мегуми. Он его смысл, его надежда и страж от тяжелых тягот неизвестности, потому что Юта — и есть неизвестность. Находясь рядом, Мегуми словно контролирует свою жизнь, держит поводья телеги, что несется с обрыва в огне и без извозчика с конем. Юноша отчаянно нуждается в спасении, которое открылось перед ним огромными серыми глазами из-под тяжелой черной челки прямых мягких волос. Мегуми здесь на птичьих правах, лежит в ногах ковриком, трется о чужие холодные пальцы, греется в омуте слизи и грязи как в ванной по утрам, нежится в лучах щенячьей радости от мелочи, что для Юты равна целому Нечто. Для Мегуми это нечто ничего не значит, и он не знает, что будет, когда аппетит Юты станет сильнее.              Мегуми думает, что тогда он начнет отдавать ему себя по кускам. Что угодно, лишь бы Юта продолжил прятать и хранить Мегуми в своих хлипких сводах дома, между старых половиц паркета и отошедшего от стен плинтуса.              Цель приезда у Мегуми не только увидеться вживую. В ту глухую поразительно бесшумную на детей и птиц ночь Юта озвучил одно свое желание.              — Давай убьем человека.              Его голос шепотом вытек из динамика ненового смартфона, разъел Мегуми сначала ухо, а потом и мозг. Больше они это не обсуждали, но Юта статичен в своих желаниях, а значит, за мелкой клептоманией, едой руками и купанием в одежде, на глубоком дне разбросанной кучи белья лежит и это чудовище. Дремлющий, покрытый бородавками, улитками и ламинарией скат, не дыша и не ворочаясь перебирая ртом ил Ютиного сердца.              Вот зачем Мегуми приехал.              И сейчас Мегуми смотрит. Смотрит и думает, как выразить правду их состояния, пока впалые щеки Юты перемалывают свежую малину, пока он разламывает ее пальцами и бросает едва ли не на дно своего желудка, минуя гортань. Нога болтается, в наушниках бессловесное электро или оркестровый инструментах — что-то, что позволит Юте в эту летнюю духоту избавиться от несуществующих образов, запахов и звуков.              Мегуми поднимается из-за кухонного стола, на котором сидел последние несколько минут, и, преодолевая небольшое пространство до открытой гостиной, толкает Юту в плечо, чтобы привлечь его внимание. Юноша успевает лишь поднять взгляд, смазав выражение лица мученика, готового умереть в любую секунду.              — Давай убьем человека, — говорит Мегуми.       — Что?              — Ты же этого хочешь. Я тебе нужен для этого. Давай убьем… кого-нибудь.              Юта садится в кресле, опуская с подлокотника ноги на пол. Малина забытой горстью отправляется, не глядя, на пол, переворачиваясь кружкой и выкатываясь ягодами на пыльный ковер.              Юта хочет спросить, почему Мегуми изменил свое решение, к чему такая скорость и откуда уверенность, но Мегуми не дает ему открыть и рта.              — Ты однажды сказал мне, что мы общаемся лишь потому и до тех пор, пока мне интересен твой внутренний мир, твои причуды, а как только я все узнаю, изведаю, пойму, то потеряется и интерес. Поэтому ты постоянно делаешь акцент на том, что в моих руках наше будущее. Поэтому грубишь и порой замыкаешься, чтобы отсрочить время моего ухода или наоборот приблизить его, чтобы в итоге стало не так больно. Но ты ошибаешься.              Юта хлопает глазами, становясь ушной раковиной, поглощая даже самую маленькую крупицу оброненных в свою сторону слов.              — В моих руках ничего, кроме тени. Тень будущего, тень жизни, тень меня самого. Мы познакомились, когда я был готов сломаться и сломать что-то вокруг, лишь бы не слышать хруста собственных костей, и живу я благодаря тому, что ты подарил мне скелет, который можно облепить мышцами и кожей, на который можно опереться. Без тебя я кусок мяса. Как ты… как ты можешь думать, что я скажу тебе прощай и просто уйду? Неужели ты не видишь, как сильно моя жизнь провалилась в трясину, пока в ней не было тебя? Юта, — Мегуми сел перед ним на корточки, взяв обе ладони в свои — перепачканные малиной, липкие и наверняка кисло-сладкие после трапезы. — Ты невероятный. Сильный, умный, обаятельный и живой. Каждый день судьба бросает тебе вызов, а ты делаешь вид, будто не борешься за любую секунду возможного присутствия в этом мире, а играешься со Смертью в салочки. Ты улыбаешься, словно твой мозг не поедает сам себя; смеешься, как если бы от этого смеха зависел твой завтрашний день. И отпускаешь людей, словно не боишься остаться в одиночестве, выдавая им инструкцию, как уйти, а не как остаться. Ты независимый и смелый. И ты один — не потому, что люди тебя бросили, а потому что никому из нас не подняться так далеко, как сумел это сделать ты. Ты бросил мне трос, который я ухватил в ожидании чуда. Этот трос вытянул меня из болота. Поэтому…              Мегуми аккуратно поцеловал каждую костяшку, опустился, прижимаясь, лбом к ладошкам.              — Я нужен тебе, чтобы утолить жажду. Давай убьем человека, как ты и хотел, и, если ты все еще будешь голоден, я останусь. Но если… ты почувствуешь свободу, я уйду по первому твоему слову и никогда не нарушу твой покой. Ты не нуждаешься во мне. Это я без тебя не могу дышать.              Юта поднялся, продолжая держать руки возле чужого лица. Сказанное задело его до глубины души, только Юта не мог понять — в огорчении или обиде?              — А если я стану ненасытен? Аппетит приходит во время еды.              — Если ты вырежешь каждого на этой планете, я буду стоять и подавать тебе заточенные ножи прямо в руки.              Мегуми трясло. Юта, перенимая телесное электричество, забылся, задыхаясь.

***

      Как банально. В его рту растворяется алпразолам, слюна стачивает медикамент в тонкий крахмальный диск. Юта сглатывает, в сухое горло проталкивается ещё одна таблетка, расплываясь бензиновыми пузырями поверх трепещущих слизистых. Взгляд бездумно дрейфует меж пустых сидений метро, здесь утро понедельника не отличить от вечера пятницы: белые воротнички перманентно унылы, и даже часы у каждой станции перестают иметь значение; Юта смаргивает, ему кажется, что вместо слёз из его глаз сыпятся соляные опилки. Тело коматозно расслаблено и безмятежно, как безмятежен чей-то засохший плевок под его вансами. Он кутается во влажный мех белой куртки, от рукавов пахнет кетчупом — он съел хот-дог с заветренной сосиской перед тем, как поехать домой, но в воспоминаниях ещё живы талые подтёки жёлто-гнойной горчицы в хот-доге одной молодой особы, на чьём синем свитере New Orleans остались хлебные крошки; в рюкзаке лежали новые упаковки алпразолама и трамадола.              В одном вагоне с ним ехала полная женщина с пакетом продуктов под мышкой, на бумажных кромках проступали следы пота, обвисший жир на её ногах ниспадал, отчего колени казались шарнирными. На безымянном пальце поблёскивало серебряное кольцо с небольшим голубым камнем; Юта ещё не ловил себя на мысли, что он может обнаружить части себя на других людях, — после такого открытия он несколько разочаровался в собственных интеллектуальных способностях — она читала «Страну приливов» Митч Каллин, тогда-то Юта усомнился в том, что она замужняя, а кольцо на её левой руке — обручальное. Поодаль стояла девушка европейской наружности — её светлые волосы напомнили Юте пористую булочку хот-дога — джинсы на низкой посадке оголяли широкую резинку серого нижнего белья, вопреки ожиданиям на её тазовых костях не растянулись инициалы Calvin Klein. Она прикусила фильтр тонкой, длинной сигареты Peach, пока красила ресницы чёрной тушью, смотрясь в тёмное окно поезда.              Ксанакс вил из сосудов тугие косы, Юта выпрямил ноги, наблюдая, как за ними тянется размытый, замедленный след. Люди вокруг мельтешили, как снежинки в таймлапсе зимнего заката, инертно и назойливо, но Юта уже не находил в своей голове объяснений слову «инертно». Его голова, как генератор случайных событий, выдала одну волнительную мысль:              «Давай убьём человека».              Это чистая провокация, Юта даже не знал, что способен на такое, но, как оказалось, в отношении Мегуми он готов на то, чего от себя не ожидал. Ведомый взбредшей идеей, вместе с предупреждениями от внутреннего голоса, как от назойливого регулировщика на пешеходном переходе, он задал себе вполне логичный вопрос: кого?              Взгляд в сторону морщинистой женской руки с серебряным кольцом заколачивал внутри эту глупую идею и все из неё выходящие; Юта бы проклял того, кто дёрнул его за язык в тот момент. А всё потому, что на самом деле не проклял бы, не спросил и уж тем более не убил. В ответ на такие предложения он бы отказал, а от возражений отнекался: «из личных соображений» и «по семейным обстоятельствам». В нём не было желчи и ненависти, не хватало той туго натянутой жилы, какая бы вибрировала при мысли о чьей-то смерти. Но это был даже не пьяный угар, не аптечная дымка, не блевовечер и не блевоутро, Юта был трезв и непоправимо решителен, в то время как Мегуми схватился за этот случайно сброшенный ему спасательный трос и держался так, что не оторвать.              И это не могло не навести на мысли. На мысли о том, что Мегуми хватило бы и желчи, и ненависти, когда душевные струны в нём играли Rammstein, чтобы взяться за эту задачу основательно. Ибо человек, в чьём багажнике лежала бита, не мог грезить о том, чтобы разбить ею пиньяту; Юта уверен, что человек, которого одна только брезгливость отделяла от убийства, однажды наденет длинные перчатки и непромокаемые штаны. Мегуми не фанатичен — он флегматичен и расчётлив. В конце концов, таких, как Мегуми, лучше иметь при себе как друзей, чем как врагов. Каждый новый день с его вселенской усталостью, потом и тошнотой так и просил с утра захватить с собой огнестрел на работу, но Мегуми всё равно не брал: ни грамма в рот, ни десятый калибр в руки; и на это у него свои «семейные обстоятельства».              Это полный минус-директ, Юта, несчастная реклама бракованных контрацептивов. Давай убьём человека, продолжение по ссылке…              Так или иначе Ютина кишка до того тонка, что ею даже не удавишься, а очень хотелось, когда руки дрожали, а ксанакс блендерил его мысли, что и без того были весьма дорблю. Юта горазд на самокопание, самоистязание, при хорошей гибкости на самоотсос и самоубийство; но всё это только само-, где не предполагается, впрочем, не то что Мегуми, но и кто-то третий. Плюсом ко всему его врождённую патологию, а если учесть схожесть с характером матери, генетическую предрасположенность, ежели не к добродетели, то ко всепрощению и мягкости алпразоламом не вытравить, не выблевать и лазером не свести — здесь задача другого профиля, и, кажется, она как раз выполнима для Мегуми. Мозгоправ из Фушигуро, может, не лучший, но стимулятор будет покруче кодеина, заправляет Юте полный бак уверенности если не в себе, то в своём напарнике. И если он правильно понял, то Мегуми готов не столько на убийство, сколько на всё что угодно, если это ему надиктует Юта. От таких заявлений он не почувствовал прилива власти или сил, скорее до него снизошёл приятный бриз чужого доверия и веяние самоотверженности.              Возвращаясь к тому, на чём закончил, Юта выбирал между Calvin Klein и New Orleans; выбор жертвы — всё равно, что выбор секс-партнёра, но признаться, Юта был не самым разборчивым человеком ни в том, ни в другом. Но убивать без мотива это, как минимум, глупо, а кого попало — подавно. В крайнем случае, Юта бы убил свою женскую клон-версию, кого-то до того похожего на него, что её смерть ощущалась сродни собственной. А почему женскую? Он и не подумал о мужчинах, казалось, его пресыщенный снаффом мозг уже понимал, кому эволюцией отведена подобная роль, но дело было не столько в общности мнений, сколько в массовой культуре и её продуктах; было бы обидно, если женская часть населения считала иначе только потому, что она женская. Хотя без девушек эта циркуляция насилия по сточным каналам общества вряд ли бы прекратилась. И пусть за такие слова Ума Турман рассечёт его катаной надвое в лучших традициях «Убить Билла», когда Юта предпочтёт быть убитым самому, нежели поднять на кого-то руку. Так или иначе, ни New Orleans, ни Calvin Klein не имели с ним ничего общего.              О таком дерьме не писал даже Маркиз де Сад.       

      ***

             Юта ещё долго бродил по токийским улицам вблизи метро, останавливался у магазинов с европейскими товарами, рассматривал завитринные женские фигуры в бикини, хотя приглядывался не к пластмассовым изгибам, а к тугим, потемневшим шарнирам, ел сэндвич из автомата, думал о разном, хотя бы о наличии самих мыслей, чему удивлялся — на ксанаксе это большая редкость. Их с Мегуми жизнь могла бы принять другой оборот: они могли бы всё так же делить быт, запущенную квартиру покойницы, мечтали бы съездить на материк, как ирландские музыканты, курили импортные сигареты; Юта бы слез с антидепрессантов, Мегуми — с нейролептиков; по вечерам они бы читали Митч Каллин, самозабвенно трахались, однажды съездили в Фукуоку. И все исходы прописаны, совпадения неслучайны, не было бы мечт, вместо них были бы цели; такая романтичная предсказуемость убивала в Юте что-то, чего он сам украдкой побаивался, что заложил в себе в детстве вместе с желанием прожить эту жизнь так, как никто бы не смог, чем дорожил, как частью себя, и что в свою очередь любил Мегуми.              Но давать ей выбраться наружу целиком было большой ошибкой, иначе не было бы необходимости слоняться вблизи собственного дома, в котором неизменно его ждёт он: любовник, друг, сосед. Мегуми — теперь его подельник. Юта напоминал себе старого женатого мужчину, сторонящегося супруги в салоне собственной машины, оставленной на придомовой парковке. Это забавно, — думалось той его извилине, что была меньше всех окислена таблетками и потому способна думать. Он отряхнул руки от хлебных крошек, круто повернулся на пятках и побрёл в сторону дома — туда, где его ждала не супруга, не Мегуми, читающий Митч Каллин, а Фушигуро, подталкивающий его к убийству.              Юта застал его в гостиной, где был зажжён свет, в кресле напротив дивана Мегуми закинул ноги на кофейный столик, прикрыл лицо записной книжкой и вроде как спал. Юта вытянул блокнот из чужих рук, за чем последовал нутряной вздох со стороны Мегуми:              — Сколько времени?.. — его волосы забавно топорщились, лицо смялось записной книжкой, губы пересохли. Не дожидаясь ответа, он добавил хриплым голосом, — где ты был?              — Аптека была закрыта, искал другую. — соврал Юта, ощутив в собственной сумке пачки таблеток.              Мегуми невидящим взглядом проскользил по чужой фигуре и разочарованно хмыкнул.              — Помнится мне, только там твои рецепты принимал тот подслеповатый аптекарь. — Мегуми поставил ноги на пол, уперся локтями в колени и исподлобья взглянул на Юту, — так что случилось?              С аптекой ли или с Ютой он не уточнял, передавая возможность закончить собственную фразу собеседнику, но тот, слабо покачиваясь на полусогнутых ногах, поначалу даже не понял, что ему сказали. Таким Мегуми представал нечасто: надменным, холодным и донельзя внимательным. Но в состоянии Юты было тяжело додумать, где он оступился, раз Мегуми его раскусил, потому как даже распознать его фигуру в кресле Юте удалось не сразу.              — Ты бледный. Сколько ты, блять, выжрал?              Мегуми поднялся с насиженного места и направился к Юте, что пуще сгорбился, стоило им сблизиться. За секунды его виски окропил пот, а пальцы сжали тёплую кофту у локтей, в голове вертелся только один вопрос: Calvin Klein или New Orleans? Вопрос с выбором ответа, ни один из которых Юта не считал верным, а Мегуми, что с каждым шагом становился всё ближе, как конвоир с автоматом наперевес, торопил его с выбором. Вся глупость сказанных им слов свалилась на него куском льда с высокого карниза: он трус и им останется, слабаком, скорее убьющим себя, нежели кого-то другого.              Мегуми схватил его за плечи и слабо потряс в надежде привести Юту в чувства, но тот в одночасье обмяк и едва не сник на пол, если бы Мегуми его не придержал. Тело не слушалось, запоздало до него доходили какие-то звуки, цвета, свет сменялся на проплешины темноты, глаза на лице Мегуми вставали на место ушей, а рот тянулся ко лбу; выглядело бы забавно, если бы не казалось таким реальным. Вскоре образ друга тоже стёрся с полезрения, его застлали слёзы, бурным потоком хлынувшие из глаз. Всё Ютино существо сжалось в плотный резиновый ком, до которого не долетали ни образы, ни мысли, плотной завесой его накрыла паника совершенно неясной природы, а тело, как витринный манекен, задубело в чужих руках. Одежда, казалось, возгорелась на плёнчатой коже и тесным чехлом облепила тело, как египетский саркофаг. Виски пульсировали, будто в них с бешеной скоростью сокращались миокарды, а сердце, замурованное частоколом рёбер, напротив, ухнуло где-то глубоко в груди.              Мегуми тем временем ругался себе под нос, бил Юту по бледным, как ситец, щекам и клялся всем богам, что выбросит каждый блистер, каждый миллиграмм и ампулу, разорвёт все треклятые бумажки на фармацевтическую отраву, а если Юта нарисует новые — скрутит его по рукам и ногам, чтобы не сунулся в аптеку. Он опустил взмокшее тело на диван, принёс из ванной неглубокий таз, а из аптечки достал марганцовку. Розоватый раствор он влил в содрогающееся горло Юты и принялся ждать, когда тот подействует. От произошедшего разболелась голова, при взгляде на мертвенно-спокойное лицо Юты, застывшее в самой неестественной для него позе, блаженно-расслабленной, Мегуми делалось по-особенному плохо — едва ли не хуже Юты. Видеть его неувлечённым, забывшимся коматозным, аптечным сном подобно пытке для такого, как Мегуми. Он сел на корточки, опёрся на край дивана и слабо выдохнул, уткнувшись коленями в стоящий между ними пластмассовый тазик.              — Если подумаешь кого-то грохнуть, то прибей для начала меня. — пробубнил себе под нос Мегуми, не ожидая ответа.              — Ни в жизнь… — слабо донеслось над его головой, Мегуми от удивления боднул лбом диванный подлокотник, — ни тебя, ни кого-то ещё, никогда…              В горле разом пересохло, а мысли по щелчку пальцев выветрились: физиономия Юты пуще побледнела, перекосилась, в уголках губ показались заеды.              — Уже не хочешь. — покачал головой Мегуми, — Я знал, что этим всё кончится.              Юта повернулся в его сторону, но тут же скорчился от боли, прошившей виски, Мегуми злорадно улыбнулся.              — Я так предсказуем? Ох… — не успел он договорить, как живот скрутил спазм и передавил кишки, как выжатую тряпку.              Мегуми тут же отстранился, довернул Юту на бок и, придерживая за волосы, уткнул носом в блестящий на свету таз. Блевать после ксанакса Юта мог даже лучше, чем его принимать; кислая желчь осаждалась на губах ярко-жёлтой каёмочкой, желудок выталкивал мутно-белую склизкую субстанцию, чем-то напоминающую семень, но воняющую хуже, чем трёхдневная помойка посреди комнаты. Издав что-то среднее между стоном и бульканьем, Юта свесился с края дивана, его волосы почти наверняка доставали до свежей рвоты и в ней путались, пальцами он до боли сжал колено Мегуми, которым тот подпирал таз, дабы тот не съехал вместе с Ютой в середину гостиной. Квинтэссенцией блевотно-кровавой трилогии стало весьма неграциозное падение Юты с дивана и столкновение его набитой дерьмом туши с лицом Мегуми.              — Фу, блять!                     Чего не встретишь на просторах Интернета: шифрующихся представительниц промискуитета, сатанистов, вандалов, верующих, совмещающих в себе всё вышесказанное, а также вороватых субъектов неприметной наружности, желающих быть выебанными даже будучи по уши в собственной рвоте.              Перед ними была убитая квартира, раскиданные части их самих, заполняющих пространство, подобно бумажному конфетти в подарочных упаковках, но сам подарок выглядел не то чтобы очень презентабельным; перед ними были город, Рика, вечно царапающая диван, привезенные издалека и не оставленные в далеком прошлом вещи; перед ними они сами, наделенные собственными нуждами, страхами, горестями, чтобы справлять это все в радости, в бедности или богатстве; перед ними были они сами. Юта смотрел на Мегуми, Мегуми смотрел на Юту, и в их синем море с седыми нависшими облаками они видели друг друга. А те видели других. Копии копий, помноженные на копии в длинном, искаженном коридоре пространства, в котором не существует понятий вещей, ценностей, законов, условных единиц; формула сужается до двух переменных. Десятки Ют и сотни Мегуми в миллионах расширенных от наркотиков зрачках.              Человек без будущего. Человек без прошлого.              Они встретились в настоящем, подобно искре случайности. Или расчетливости кого-то свыше? Кому писать отзыв в книгу жалоб: Богу иль Человеку? И что писать?       

      «Спасибо, я нашел своего убийцу».

______________________________

«Мы»

мы с тобой станем –

я в этом безбожно уверен –

новым надуманным веянием,

тем самым ебанутым поколением,

разрушая свои и чужие

мечты и стремления

прекрасной веры ради и ради смысла,

в которых целиком потеряемся,

им физически отдадимся,

морально состаримся,

с головою в идею ударимся,

телами сплетаясь, спаримся.

мы умрем, когда от нас ничего

не останется.

мы с тобой –

дальтоники, курильщики, алкоголики,

атеисты, сектанты, католики,

мы одновременно

и в болезни, и в здравии,

в идеологии, легендах, самопознании.

мы как бы и тут, и там –

нас кто-то растащил по кускам по углам,

но вот они мы – целы, едины,

мы с тобой –

даже против всего мира –

непобедимы.

мы против клеток, решеток, замков.

мы - жидкость.

нам нет ни границ, ни оков.

— Хома, 13.06.2024