Birds of luck

***

      — Сокровище моё, — Чонгук заискивающе тянет, обнимая Тэхёна рукой за талию со спины, чуть наклоняясь вперёд и прижимаясь щекой к щеке, — мне правда интересно. Это же так важно, а вдруг я что-то не так сделал или мог по-другому поступить? Даю слово, что никогда и никому не расскажу, м?       Омега цыкает и закатывает глаза, качая головой. Они уже подъезжают к порталу, ведущему в поселение птиц, и альфа всю дорогу не унимается, чуть ли не умоляя рассказать, что значили те его выборы на обряде.       — Птицы этим никогда и ни с кем не делятся, им знание приходит во время ритуала, это я… смухлевал немного, я же не альфа, — в который раз повторяет, — поэтому нет. Там нет неправильного выбора, а если бы ты сделал что-то не так, то я бы просто не стал продолжать.       — Ладно, — Чонгук покладисто соглашается, тут же предлагая лазейку: — Не расказывай обо всём, скажи, что значили именно мои действия, и я успокоюсь. Мой дракон сходит с ума, пожалей хотя бы его, а?       Тэхён задумчиво смотрит на широкое, из белого золота, с большим плоским прямоугольным синим камнем кольцо, надетое на безымянный палец альфы, которое тот носит теперь, не снимая, и, устало вздохнув, сдаётся, негромко рассказывая:       — Испытание показало, что ты даже без магии и помощи сможешь найти силы и способ, чтобы добраться до меня, это твоё истинное желание быть со мной рядом, — легко крутит своё кольцо, почти идентичное Чонгукову, только не такое широкое, и камень в нём чуть меньше и овальной формы, продолжая говорить: — То, что ты молчал, не касался и сел на подушку — твоё умение слышать меня, уважать мои желания и сохранять мои границы. Пояс символизировал мою свободу, ты отдал мне его обратно, при этом надёжно завязав, чтобы он не упал и не потерялся. Погоня и гнездо — твоё умение остановиться даже в разгар охоты, чтобы мне не навредить, ведь я впустил тебя туда, где я в самом уязвимом и беззащитном положении, ну а лепёшка — твоё доверие ко мне.       — Я мог использовать лестницу или крылья? — хмурится, уточняя. — Или не мог?       — Тебе никто не запрещал, — Тэхён пожимает плечами, лениво отвечая, скользя взглядом по аккуратно постриженным деревьям около дороги к порталу.       — С поясом я понял, я сначала хотел один конец привязать на свою руку, а второй — на твою, но передумал, решил, что не стоит так делать, — хмыкает довольно, чмокая омегу в висок. — А лепёшка? Там же два варианта: либо берёшь и ешь, либо не берёшь и не ешь, да?       — Чонгууук, — Тэхён страдальчески стонет, злобно пихая альфу локтем в рёбра, — с лепёшкой можно много чего сделать, и всё будет иметь значение. Её можно сначала понюхать, а потом есть, можно отломить кусочек и предложить сначала мне, или вообще захотеть поменять половинки… Это всё уровни доверия.       — Мне кажется, я там отупел от счастья, — ворчит недовольно, — не могу думать ни о чём другом, кроме как о том, что мы обручены, и ты провёл для меня такой потрясающий ритуал. Подарил мне кольцо и будешь моим мужем.       — Ну, — хмыкает весело, — Лаэрия мне что-то такое про тебя сказала, да. Что ты настолько счастлив, что выглядишь немного глупо, и что это очень мило, как-то так.       — Моим мужем будет самый лучший, самый шикарный, великолепный, потрясающий омега во вселенной, моё сердце, душа и жизнь, птица удачи и сама магия, естественно я безмерно горд и счастлив.       — Я тоже тебя люблю, — чуть разворачивается, подставляя губы для поцелуя, — очень сильно.       Чонгук крепче стискивает руки, обнимая омегу, а тот, расслабленно откинувшись ему затылком на плечо, прикрывает глаза, абстрагируясь от окружающей обстановки.       Сутки — ровно столько он смог выдержать во дворце Лаэрии, а теперь ему нужен отдых в тишине и уединении, потому что эльфийка… Как оказалось, в своём доме и привычной среде она очень активная, шумная и в какой-то степени прилипчиво-навязчивая.       Тэхён правда устал. От бесконечных бессмысленных разговоров, включающих в себя сплетни о всех и вся, светскую болтовню о погоде, природе и моде, обсуждения картин, музыки и романов, и, ко всему этому, нескончаемый поток всех тех, кто хотел познакомиться с уже почти венценосной птицей, которая даровала исцеление и забрала магию.       Терпение закончилось через пять часов после прибытия, а это было даже не начало роскошного бала, который закатила королева в честь приёма гостей.       В глазах рябило от огромного количества блеска и всевозможных архитектурных форм дворца. Такое ощущение, что он сделан из стекла, стали и драгоценных камней — сотни тонких прозрачных колонн, узких длинных прорезей окон, вертикальных напольных угловатых зеркал с заострёнными рамами и тысячи метров легчайшего тюля, окутывавшего пространство, размазывая очертания туманной дымкой.       Дворец казался холодным и безжизненным. Голые пол и стены, потолок, уходящий ввысь настолько, что нужно щуриться, чтобы рассмотреть, что там наверху, долгое эхо даже от малейшего шороха и изобилие ледяных острых бликов — Тэхён, любящий тепло и солнце, несмотря на приемлемую и, вроде бы, комфортную температуру залов, всё равно кутался в плащ и жался ближе к Чонгуку, пытаясь согреться.       И вот теперь они едут в поселение птиц.       Тэхён одновременно и хочет там побывать, и нет. Как-то внезапно исчезло желание смотреть на них, узнавать об их жизни и быте, об устройстве их мира. Он не знает, что будет говорить им, и как вообще стоит там себя вести и что от них ждать.       Благодарности? Или, наоборот, проклятий? Лаэрия сказала, что не все из птиц довольны полученной свободой и что многие хотят прежней жизни — им не приходилось самим зарабатывать на еду и одежду, думать о будущем и учиться ремеслу, и большая часть бывших пленников злится, что их привычное, в какой-то степени комфортное существование изменилось.       Они платили кровью и послушанием за спокойствие и безопасность, и их это, как оказалось, устраивало.       — Я не хочу туда, — Тэхён тихо роняет, искоса глядя на Чонгука, — ничем хорошим это не закончится.       — Почему? — альфа удивлённо смотрит, чуть тормозя коня. — Что-то случилось? Мы можем не ехать, если не хочешь, это не обязательно.       — Мне нечего им сказать, — еле уловимо пожимает плечами, — да и… что они мне скажут? Благодарности мне от них не нужно, а если они злятся, то… Они сами виноваты. Войну развязала не Лаэрия — она её закончила, хоть и таким жестоким способом.       — Боишься разочароваться ещё сильнее? — Чонгук проницательно спрашивает, окончательно останавливая коня, и вместе с ним тормозит вся длинная процессия, состоящая из эльфов и драконов.       — Да, — со вздохом, — я их… Чувствую, потому что сам птица. Ощущаю слабо их эмоции, и они мне не нравятся. Светлого там почти нет, и это так обидно, они же олицетворение чистоты и света… — качает головой и поджимает губы, еле слышно продолжая: — Хочу домой, в гнездо, не хочу пока на них смотреть, мы можем потом как-нибудь к ним съездить?       — Конечно, — Чонгук кивком подзывает Джихвана, сидящего на коне справа, и негромко ему отдаёт приказ: — Разворачиваемся, едем домой.       — В Ёнсумгёль или на парящие острова, ваше величество?       — В Ёнсумгёль, — Тэхён отвечает вместо альфы, встревая, — там наш дом.       — Да, ваши величества, — Джихван неловко, из-за того, что сидит в седле, кланяется и отъезжает в сторону хмурых эльфов, что-то коротко им говоря.       По длине всей процессии идут шепотки, слышно несколько громких приказов, а потом люди разделяются: эльфы, выйдя из строя, покидают шеренгу, а драконы перестраиваются, занимая привычные места в сопровождении.       — Придётся сделать остановку, ваши величества, — Джихван вновь подъезжает, докладывая: — Провизии на весь путь не хватит, нужно будет пополнить запасы.       — Спроси у проводника ближайший город по пути, — Чонгук расслабленно отвечает, — и пошли вперёд людей, пусть закупятся, мы их нагоним.       

***

      Дорога домой прошла спокойно и без происшествий. Чонгук расспрашивал Тэхёна о том, что ему не нравится сейчас в империи и что тот хотел бы изменить, обдумывая, как лучше поступить в дальнейшем.       Никаких боёв насмерть, никаких рабов, никаких жвачек в борделях и обязательное образование для детей. Тэхён захотел основательно взяться именно за подрастающее поколение, а потому пожелал, чтобы так же запретили и детский труд.       — Если их никто не будет брать на работу — у них будет время на учёбу, они не будут воровать и врать, выживая на улицах, — бухтит недовольно, потому что альфа оказался против запрета на труд, — как ты не понимаешь?       — Я понимаю, — Чонгук терпеливо отвечает, щурясь на солнышке, вглядываясь в показавшиеся вдалеке шпили Ёнсумгёль, — но если так сделать — вся экономика рухнет. Сразу же.       — Дети так много работают? — с удивлением. — Тем более. Ужас просто!       — Много. Каждый подмастерье, помощник или какой-то мелкий рабочий — ребёнок. Урожай собирают дети, поля обрабатывают дети, за скотом смотрят дети, они задействованы вообще во всех рабочих процессах, от вырубки лесов до мельниц, и такой запрет точно нанесёт вред. А сейчас у людей ещё и магии нет, так что выходит, что из всего населения самые работоспособные сейчас — именно дети, потому как они ещё не получили магию на охоте и привыкли полагаться только на собственные силы. Я боюсь представить, какие новости нас ждут по приезду.       Тэхён хмурит недовольно брови, обкусывая нижнюю губу. Ему не нравится то, что говорит альфа, но… Он прав. Нельзя всё решить быстро и разом, а значит, придётся набраться терпения.       — Сколько лет на это понадобится? Чтобы дети не работали и учились?       — Двадцать.       — Так много? — дёргаясь в седле, шокированно оборачиваясь на Чонгука. — Почему?       — Школы строить, подготавливать наставников, постепенно освобождать рабочие места, находя замены, как-то по-другому организовывать процессы… Это не быстро, и я сказал тебе минимальный срок.       Тэхён надолго замолкает. В голове тысячи мыслей и кучи сомнений, но… Он же сам согласился остаться тут? Сам решил, что попробует построить уголок мира, а значит пора, наверное, действительно брать ответственность.       — И у нас получится? — в итоге спрашивает, чуть оборачиваясь к альфе.       — Обещаю, что получится, — мягкое, но уверенное, — мы справимся, сокровище.       Белые ворота в столицу привычно открыты. Возле дороги толпится караул — драконы в полутрансформации, в доспехах и с мечами в руках, и, что странно — ни одного жителя города.       Улицы будто вымерли, народ попрятался по домам, и над Ёнсумгёль повисла гнетущая, тревожная тишина.       — Что-то случилось, — Тэхён не спрашивает, тихо констатирует, — что-то плохое. Почему Юнги с Рёнтэ не приехали нас встречать?       — Сейчас узнаем, — Чонгук напряжённо отвечает и, окинув хмурым взглядом солдат, пришпоривает коня, направляясь ко дворцу.       Слуги, приветствуя императора, выстроились в ряд на лестнице, где у нижней ступеньки стоит мрачный, посеревший и осунувшийся Юнги.       — Добро пожаловать домой, ваши величества, — с почтительным поклоном, — как добрались?       — Всё хорошо, — Тэхён не даёт Чонгуку ответить, начиная говорить первым, — что стряслось?       — Вам стоит самим это увидеть, ваши величества, — эльф чуть отступает, показывая рукой в сторону лестницы, — Рёнтэ-ши в малом зале заседаний, он лучше объяснит.       — Ты как? — Чонгук тихо спрашивает, поднимаясь по ступеням рядом с Тэхёном. — Не хочешь сначала отдохнуть? Хотя бы переодеться с дороги?       — Нет, — бурчит, — хочу узнать. Точно из-за меня что-то, я прям уверен в этом…       Юнги, идущий на три ступеньки ниже, громко фыркает. Тэхён закатывает глаза, а Чонгук мрачнеет сильнее — он, в принципе, догадывается, в чём может быть дело.       Всё оказалось намного серьёзнее, чем можно было представить. Люди, до этого возмущавшиеся и бунтовавшие, начали организовываться в сборища — осознав, что магия не восполняется, они теперь кооперируются и общими усилиями захватывают господские дома, склады и амбары с едой, строя защитные заборы вокруг новых жилищ, баррикадируясь там.       В стране царит разруха и повсеместные восстания, императорская армия не справляется. Оставшиеся верными короне солдаты гибнут от рук своих же. Люди паникуют и оттого творят страшное в попытке хоть как-то спастись, слушая самопровозглашённых новых мессий, вещающих о наступившем конце света.       В стране гномов теперь новый правитель — никому не известный, захвативший в смуте трон вояка, который вознамерился оживить каменного великана. И хоть пока ему это не удалось — всё равно угроза есть, ведь непонятно, что он будет делать, если вдруг удастся свершить задуманное.       В нескольких соседних странах похожие ситуации. Правители теряют власть, а народ, не получающий ответов, бунтует. Мир погряз в хаосе, он рушится как карточный домик, потеряв то, на чём держалось абсолютно всё — магию.       Тэхён, замотавшись в тонкую, промокшую от пара и конденсата простыню, сидит на низкой каменной лавочке в душной купальне, вперив невидящий взгляд в пол, не слыша встревоженно зовущего омегу Чонгука.       Он дал людям магию — и те творили жестокие, ужасные вещи с помощью неё. Он забрал магию — и люди… Стали вести себя ещё хуже.       — Почему? — шепчет, поднимая растерянный взгляд на альфу. — Почему они идут к плохому?       — Что? — Чонгук приседает перед ним, обеспокоенно глядя в глаза. — О чём ты?       — Каждый рождается с чистой и светлой душой, без единой капли тьмы в сердце, — Тэхён, заломив брови, будто не слышит альфу, продолжая рассуждать вслух, — почему они все идут к плохому? Решают всё жестокостью, злостью и силой, не смотрят на то, что изначально было в сердце? Куда оно девается? Даже я в итоге стал плохим…       — Нет, сокровище…       — У меня все знания мира, но я чувствую себя таким глупым! — перебивает, не дав договорить. — Чонгук, я… Почему всё так? Почему нельзя идти к добру и свету? Почему они не объединились, чтобы помочь друг другу, ведь все стали равными, а наоборот — начали причинять ещё больший вред, окончательно озлобившись? Я правда… — выдыхает устало и качает головой, поджав разочарованно губы, — я правда не понимаю этого.       — Сокровище… — альфа тянет его к себе, поднимаясь и вынуждая встать следом, и обнимает крепко, проходясь ладонями по спине, — наверное, такой путь просто легче, — чуть покачивается, прижимаясь губами к виску, пряча в руках расстроенного омегу. — Легко быть злым, легко идти на поводу у своих обид, гордости, зависти и страхов. Путь добра тяжёлый и совсем не приносит выгоды, так что…       — Если я сейчас передумаю и верну им магию, то что тогда будет? — Тэхён глухо бубнит Чонгуку в грудь, обвивая руками талию. — Что бы я ни делал — от всего только хуже становится… — тяжело вздыхает, продолжая бухтеть: — Дал магию — плохо, я виноват, что не научил и не объяснил; появился как птица счастья — тоже плохо, меня держали в клетке и забирали перья силой, а после сами же от этого страдали; я забрал магию и уничтожил духов, которые творили невесть что — сделал ещё хуже… Теперь весь мир рушится, а я ведь хотел вернуть всё, как было изначально, без моего вмешательства, но мне всё равно не легче, а тяжелее. Что я должен сделать, чтобы стало лучше, а?       — Если ты сейчас передумаешь и вернёшь магию, — Чонгук задумчиво повторяет слова омеги, чуть отстраняясь, заглядывая ему в глаза, — то сделаешь лучше только в том случае, если поставишь условия и границы дозволенного, которые будут известны всем.       — Магия только во благо? Но для всех? — переспрашивает, заламывая брови и хлопая ресницами. — И это сработает?       — Пока ещё, я думаю, есть шанс, что всё вернётся на круги своя, — альфа пожимает плечами, — по крайней мере, там, во всём мире. Правители получат обратно свою власть, обычные люди начнут ценить то, что имеют. Без потерь точно не обойдётся, но если ты донесёшь до каждого, что магия будет работать только во благо, а в случае непослушания она исчезнет, то тебя будут бояться. Особенно, когда такие случаи в действительности произойдут.       — Убить одну овцу, чтобы остальное стадо было в порядке, да?       — Мгм, — кивает, — попробуй объяснить людям? Учти прошлую ошибку и посмотри, что выйдет дальше, — улыбается лукаво и чмокает в нос, ласково оглаживая щёчку пальцами. — У тебя есть огромное преимущество: ты можешь пытаться исправить и пробовать новые методы столько раз, сколько пожелаешь. Не опускай руки после первой неудачи, ладно? И в итоге у тебя точно всё получится так, как ты хочешь.       — Я не буду пытаться со всем миром, — ворчит, выпутываясь из объятий, направляясь к стойке с банными халатами, — я верну им магию — всем, у кого забрал, но скажу, что только во благо. А улучшать буду только нашу империю, все остальные пусть делают, что хотят, я туда лезть не буду больше.       — Духов им тоже вернёшь? — Чонгук, поцеловав голое плечико, помогает надеть омеге халат и свой накидывает на себя, открывая дверь из купальни. — Или так оставишь?       — Не верну, просто… — Тэхён топает по тёмному коридору в сторону спальни, только сейчас осознавая, насколько вымотался за сегодняшний день. — Просто правда ограничу магию, чтоб работала только во благо и была у всех равной по силе, а при попытке сделать намеренно плохое она не будет восстанавливаться. Один шанс каждому, других не будет.       Чонгук понятливо мычит, больше ничего не отвечая.       Альфа уснул очень быстро — сгрёб Тэхёна поближе, облепил конечностями и, уткнувшись носом в расцелованную макушку, расслабленно засопел.       Омега же наоборот — несмотря на навалившуюся усталость после долгой, выматывающей поездки и полученного стресса от новостей, заснуть не мог. Дыша пепельным морем, прижавшись лбом к груди Чонгука, всё думал, думал и думал, гонял мысли в черепной коробке и не мог прийти к чему-то единому и конкретному.       Как он вообще тут оказался? В этой ситуации, живя вот эту жизнь? Как быстро всё поменялось… Тэхён помнит себя — в начале времён, когда он был совершенно один в бескрайнем, оглушающем тишиной космосе. Потерянный, не знающий ничего, испуганный и жаждущий найти хоть кого-нибудь, кто мог бы дать ответы. Хоть что-нибудь дать — даже простое присутствие рядом.       Тэхён помнит то бесконечно тянущееся время, когда он плутал меж планет и звёзд, выискивая любое подобие жизни. Помнит, как сам пытался эту жизнь создать и как все его попытки венчались крахом — он не знал, как делать и что, а оттого и не мог сотворить ничего, впустую пробуя оживить камни, лепя из них похожих на себя кукол.       А потом Тэхён наткнулся на Землю — уже отчаявшись, он искал угол, в котором бы мог остаться, чтобы уйти в небытие, заснув вечным сном, но неожиданно для себя нашёл жизнь. Разнообразную, наполненную всевозможными видами и формами, и… Как же он был тогда счастлив! Невозможно передать словами его потрясение и восторг — на этой маленькой, затерявшейся в дальнем краю вселенной планете были и люди, и животные, и птицы, и рыбы, и растения, и ещё так много всего!       Долгие годы Тэхён прятался, исподтишка подглядывая и подслушивая, изучал место, в котором оказался. Впитывал знания как губка, восхищался всем вокруг и искренне любил мир на Земле.       Спустя время, уже основательно освоившись, он начал подмечать и нерадостные вещи — люди болели и очень быстро старились и умирали, погода была не совсем подходящая: очень часто случалось так, что еды не было из-за засухи или наводнений, или морозов, а ещё были дикие животные, против которых люди не могли выстоять, а ещё они не умели строить хорошие, крепкие дома и тоже из-за этого погибали… Так пришло решение помочь, поделившись магией — Тэхён очень долго обдумывал, как это сделать, чтобы не навредить, и в итоге, вдохновившись природой, создал пять видов, одарив каждого чем-то особенным, важной частью самого себя.       И всё было просто замечательно — он трудился, не покладая рук, со временем появились духи, образовались нити магии, люди приспосабливались к жизни с магией, становились сильнее и намного меньше страдали.       А потом, спустя долгие века, Тэхён… Неожиданно для себя осознал, что он всё равно здесь чужой. Страна птиц, в которой он жил, была хорошей — мудрый и справедливый правитель, вполне доброжелательные люди, у него даже был свой дом и дело — Тэхён отучился у местного ювелира и сначала трудился подмастерьем, а потом уже и сам брал заказы, но…       Семью, которую он очень хотел, так и не обрёл. В то время всем правили истинность и родство, даже сироты встречали предназначенных и находили любовь и дом, один лишь Тэхён был лишним в этой идеальной картинке подходящих друг другу пазлов.       Тогда Тэхён решил, что, возможно, стоит подождать. Это решение далось непросто, но иного выхода он не видел, а потому, когда мастер, у которого он работал, умер — Тэхён тихо ушёл в космос, растворяясь там в небытие, оставив лишь тонкую нить связи с духами, которые обязаны были следить за порядком и балансом сил. Из небытия его вырывали дважды: первый раз в планету врезался огромный метеорит, вызвавший природные катаклизмы, с которыми люди не могли сами справиться, а второй раз был, когда Солнце начало сходить с орбиты и на Земле наступила глобальная засуха.       Каждый раз Тэхён исправлял положение, помогал людям, находился на планете и, убедившись, что всё в порядке, уходил обратно в небытие — вновь так и не найдя себе дом, оставаясь вечно одиноким. И он мог бы, наверное, получить любовь, обожание, поклонение и счастье магией, но… Это было бы не искренне, а такого не хотелось.       Сейчас же всё иначе, с самого начала возвращения из небытия. Впервые Тэхён родился, а не очнулся от сна в привычном месте на высокой горе, впервые начинал жизнь с нуля в обычной семье. Он очень ясно помнит любовь родителей, помнит себя испуганным птенцом, убегающим в зачарованный лес, ожидающим скорой погибели. Помнит, как был счастлив там, в поселении у Намджуна, и как ему было всего достаточно — Тэхён был благодарен за то, что имел тогда.       А потом… Потом всё закрутилось в водовороте времени и событий, и вот он, пройдя — пронесясь ветром — такой тяжёлый путь, тут. Лежит в объятиях самого могущественного дракона, является его сердцем и смыслом жизни, у него есть дом, он наконец-то получил всё, чего желал, но… Отчего-то всё равно чувствует себя тем загнанным в угол маленьким птенцом, который хочет лишь тишины, безопасности и спокойствия.       У него все знания мира, но этого, как оказалось, мало, чтобы понять человеческую душу. Тэхён одновременно и всесильный, и беспомощный, и это… Удручает. Все его силы, всё его старание, всё, что он делал, чтобы помочь людям, чтобы облегчить их жизнь и участь — всё это было впустую. Они сами себя уничтожают, сами идут к гибели, сами тянутся к плохому, и Тэхён чувствует себя виноватым, разочарованным и растерянным, не зная, как быть дальше.       Как это всё исправлять?       Стоит ли оно того вообще?       — Чонгук, — он негромко зовёт, поцеловав альфу в центр груди, вылезая из цепких объятий и усаживаясь на кровати, поджав ноги, — Чонгук.       — М? — тот сонно мычит и хмурится, разлепляя глаза, осматривая взбудораженного омегу. — Что-то случилось?       — А когда им магию возвращать? Ты говорил, что ещё пока есть шанс, и я тут подумал… — виновато улыбается и взмахом руки зажигает небольшой тусклый шар света около изголовья. — Нельзя ждать, да? Или наоборот?       — До утра не терпит, да? — альфа хрипит устало, но всё же тоже усаживается, растирая лицо ладонями. — Повтори, пожалуйста, — со вздохом, осоловело глядя в глаза, — ты хочешь прямо сейчас магию всем вернуть?       — Да, если я прямо сейчас это сделаю, то что будет? — кивает, с готовностью отвечая.       — Мы точно не выспимся, вот что будет, — Чонгук ворчит, хмыкая, и падает обратно на подушку, раскидывая руки в стороны, глядя в потолок. — Я не знаю. Может быть, всё наладится, а может, наоборот — полетит к чертям, я не могу предугадать исход такого события.       — Ты бы как сделал? — Тэхён подбирается поближе и теперь сидит сбоку, заглядывая в лицо альфы. — Как бы поступил на моём месте?       — Вернул бы с условием и пригрозил бы. Очень строго, — дёргает плечом и криво улыбается. — Угрожал бы, чтобы боялись. Все из них, каждый, поголовно. И не щадил бы тех, кто ослушается, а таких поначалу будет много, и всех, кто нарушил правила, выгонял бы из нашей империи, здесь такие люди не нужны. Без магии и злобные, зачем они тут? Я знаю, что в одной стране подобное практикуется, там преступников выгоняют — убийц, педофилов, насильников и прочих, я бы сделал то же самое. Люди боялись бы не только остаться без магии, но и потерять дом и семью.       — И как бы ты это сделал? — с живым любопытством.       Тэхёну правда интересно, даже все остальные мысли отошли на второй план, ведь Чонгук впервые говорит что-то подобное и рассуждает о том, что делал бы, если бы у него была неограниченная сила всей магии.       — Погрузил бы мир во тьму, — альфа мрачно тянет, рассеянно находя рукой ладошку омеги, переплетая пальцы, — чтобы ни единого лучика света — ни от огня, ни от звёзд или луны с солнцем, ни от магии, никакого. Абсолютная темнота. Дождался бы всеобщей паники, а потом бы сделал что-то вроде новолетнего сияния, с которым бы вернулись и магия, и знания о том, что теперь есть правила, которые не стоит нарушать… — ненадолго замолкает, о чём-то размышляя, а потом спрашивает: — А нити сейчас есть? Или их тоже теперь нет и не будет?       — Есть, но они сейчас слабые, но вернутся, как было раньше, они же тоже с магией…       — Мгм, — Чонгук чуть хмурится, задумчиво поджимая губы, — но они теперь ни на что не влияют, верно? Раз духов больше нет — и силы будут у всех равны?       — Да, наверное, — безразлично пожимает плечами. — Нити — это связь со мной и моей магией. Даже у простых людей они есть, передались с кровью от предков, которые магией владели.       — Тогда я бы ещё разрушил храмы, чтоб люди больше не надеялись на духов. Но только у нас в империи, остальным бы не стал — пусть верят, во что хотят.       — Какой ужас… — Тэхён склоняет голову набок, разглядывая лежащего альфу, который вопросительно выгибает бровь на его слова. — Я думал сделать как-то… По-доброму. Чтоб птички и солнышко, и на всех снизойдёт озарение, и чтоб радостно было, и… — закатывает глаза и фыркает, продолжая бухтеть: — А ты предлагаешь совсем всё наоборот. Мрак и страх. До паники людей довести…       — И все радостно пойдут грабить друг друга, пока силы вернулись, — Чонгук в голос смеётся, — при свете яркого солнышка и под пение птичек.       — Ну тебя, — Тэхён обиженно дует губы, несильно ударяя альфу кулачком в бок, — вот и… — замирает, озарённый пришедшей идеей, и молчит, таращась на Чонгука.       — Сокровище?       — Вот и делай тогда всё сам, — договаривает мысль. — Когда у нас свадьба и коронация? — переводит тему, не обращая внимания на озадаченный взгляд альфы. — Юнги что-то говорил про дату?       — Ээм… — Чонгук чуть морщится, медленно отвечая: — Не говорил. Сейчас это будет праздник в узком кругу, вряд ли кто-то из правителей ближайших государств приедет, даже у Лаэрии проблемы есть, так что мы можем хоть сегодня обменяться клятвами. А если делать большое торжество, то тогда надо подождать, пока смута не уляжется.       — Мгм. А как вообще коронация происходит? И свадьба?       — А как же твои знания? — альфа щурит глаза, с любопытством спрашивая. — Ты же знаешь всё.       — Мне лень, — вновь бухтит, — сейчас мои знания — это как большая библиотека, в которой чтобы что-то найти — нужно долго шарить и напрягать память. В мире тысячи драконов, и у всех свои традиции и ритуалы, я не хочу в них разбираться, какие твои, а какие чужие. Я сейчас просто птица, и мне хочется послушать твой рассказ.       — Понял, — со смешком, принимая такой ответ. — Свадьбу я тебе только традиционную драконью могу рассказать, а она такая же, как предложение — немного варварская и вряд ли тебе понравится. А на коронации новый император должен победить старого в честном поединке, а потом пройти через коридор огня.       — Суа проходила через коридор? — со скептическим недоверием. — Я не хочу тебя смещать с трона, я хочу быть вторым.       — Ей титул даровали по праву замужества, — Чонгук морщится презрительно, — она стала императрицей, когда надела обручальное кольцо. В случае моей смерти она бы стала никем. Ты же, если я умру, останешься полноправным императором, поэтому процедура другая.       — Если ты умрёшь — я уйду в небытие до тех пор, пока ты не переродишься, — ворчит, падая рядом с альфой, — и перерожусь вместе с тобой. Где-нибудь рядом, и буду тебя искать, чтобы начать всё заново. Я нас связал, если что. Навечно.       — Я буду тебя помнить? — Чонгук шёпотом спрашивает и, повернувшись набок, с теплом смотрит на омегу.       — Ты меня — нет, а я тебя — да. У тебя душа человеческая, нельзя иначе сделать, я не могу на это влиять, — тоже шепчет, мягко улыбаясь, — но тебя будет тянуть ко мне, и ты всегда будешь очень сильным драконом.       Альфа долго молчит, глядя на Тэхёна, а потом тянется ближе, припадая к губам с чувственным, полным нежности и трепета поцелуем, вываливая все свои эмоции. Они витают в воздухе, смешанные с запахом солёного пепельного моря, кажется, можно рукой пощупать — Чонгука буквально переполняет искренней, безусловной, бесконечной любовью.              — Сокровище, — чуть дрогнувшим голосом, невесомо очерчивая пальцами щёчку, нависая сверху и признательно-влюблённо глядя в глаза, — все слова о чувствах, которые я знаю, кажутся ничтожными и недостойными по сравнению с тем, что я испытываю к тебе.       Тэхён счастливо сияет улыбкой, ласково и успокаивающе проходясь ладошками по мощной спине альфы. Хорошо. Хочется, чтобы так было всегда — только они вдвоём, окружённые теплом и уютом, наслаждаются друг другом в тишине.       — Тебе важно сделать прям свадьбу, да? — интересуется негромко, жмурясь под рассыпающимися по лицу поцелуями. — Ну, чтобы люди и всё такое?       Чонгук замирает сначала, прижавшись губами к виску, а потом, приподнявшись, серьёзно смотрит в глаза.       — Не знаю, — в итоге отвечает, — традиции предписывают ритуал благословения духов, связь нитей жизни старейшиной, обоюдные клятвы и метки, — хмыкает. — Сейчас духов нет, а от замужних нас отличает лишь отсутствие меток и несказанные клятвы.       — Ты этим расстроен? Ну, что благословения не будет?       — Нет, — улыбается широко и чмокает кончик носа, — я и так знаю, что ты — мой. Навечно, в каждой из жизней, я получил благословение от тебя — мне большего не нужно. Большего и быть не может.       — Тогда… — Тэхён ёрзает под альфой, оглядываясь по спальне, и с сомнением тянет: — Тогда, может, мы можем сейчас клятвы сказать? И метки тоже, я просто… Хочу подарить подарок сейчас уже. Свадебный, я придумал.       Чонгук, ошарашенно зависший, пытается подобрать слова, и в итоге, спустя минуты, тихо возражает:       — Но это же должен быть праздник, большое торжество и пир на весь мир.       — Мне не очень хочется большой пир, — Тэхён с долей безразличия дёргает плечом, — у меня из близких всё равно один Юнги, не думаю, что Лаэрия особенно обидится, но если что — можно же и позже организовать торжество для всех, когда будет спокойнее, да?       Чонгук надолго замолкает, с сомнением глядя омеге в глаза.       — Но мы его потом устроим, — альфа, сдавшись, говорит, — большой и пышный, и будет много людей, я хочу огромное торжество в честь нашей семьи, — притягивает Тэхёна ближе, крепко сжимая когтистыми руками талию, урча низким голосом: — Хочу, чтобы весь мир знал, что мы теперь мужья. Хочу увидеть тебя, осыпанного золотом и драгоценностями, хочу, чтобы вся страна тебя чествовала, а другие правители боялись твоей силы и шли на поклон. Хочу праздник в честь нас.       — Хорошо, — кивает согласно и щурит глаза, отвечая привычными словами Чонгука: — Всё, что пожелаешь.       — Желаю торжество в честь нас, — альфа бурчит и встаёт с кровати, помогая подняться Тэхёну, — подожди, я сейчас.       Омега, прищурившись, следит, как Чонгук идёт к шкафу, стоящему около письменного стола, и начинает что-то выискивать там на полке.       Настроение пузырится в венах предвкушением и какой-то детской, светлой радостью — они правда сейчас перешагнут последний порожек, отделяющий их от спокойной семейной жизни. Хочется верить, что так оно и будет. Что возвращённая магия успокоит народ, что всё устаканится и что все, спустя время, будут счастливы.       Волнения почему-то нет. Тэхён совершенно спокоен, клятвы не вызывают переживаний — омега и так знает, что они с Чонгуком связаны навечно, они ближе друг к другу, чем кто бы то ни был, и их союз разрушить просто невозможно, так что вот этот маленький последний шаг — просто потому, что так надо и положено по закону. Ну, а потом будет большое торжество — уже потому, что так хочет альфа и его драконья душа, жаждущая пиршества на весь свет.       Тэхёну, если честно, всё равно на этот свет — ему важен только Чонгук и их отношения, искренность которых доказывать кому бы то ни было он не собирается. Смысла не видит.       — Ты… — Чонгук, держа в руке небольшой резной ящичек, подходит ближе, — ты уверен?       — Абсолютно, — мягко улыбается, глядя на взволнованного и словно растерянного альфу, — не хочу никого рядом в такой момент. Хочу, чтобы только мы вдвоём, — склоняет голову к плечу и лукаво щурится, продолжая: — Возможно, когда-нибудь, в следующей жизни мне захочется пышную свадьбу с кучей гостей, но наш самый первый раз я хочу оставить только для нас, ладно? И, Чонгук, — дожидается приподнятых вопросительно бровей, — давай это своё — традиционное, варварское и кровавое.        Брови взлетают ещё выше. Альфа натурально таращится, а потом, сухо сглотнув, медленно кивает, заторможенно и деревянно отходя вновь к столу. Эмоции фонят неверием и диким, звериным восторгом — дракон определённо счастлив.       Тэхёну отчего-то весело. Легко и свободно, будто он нёс всё это время на плечах тяжкий груз, а сейчас смог его скинуть, выпрямить спину и начать дышать полной грудью. Окончательное принятие происходящего?       Возможно, это оно и есть.       — Почему ты передумал? — Чонгук ломким голосом интересуется, возвращаясь обратно к омеге. — Про варварское?       — Я люблю тебя, — Тэхён лучезарно улыбается, глядя в глаза альфе, — а значит, я принимаю тебя таким, какой ты есть. Это же важно для тебя, а мне не сложно, — хмыкает, — особенно после всего того, что было и что я сам творил.       И, не дожидаясь ответа, сосредоточенно хмурится, вытаскивая из памяти традиционные свадебные наряды птиц. Образ рисуется сам в голове, а магия послушно струится по телу, воплощая задуманное в жизнь.       Роскошные сине-золотые крылья распахиваются за спиной и опадают, мерцая искрами по перьям и белому наряду, состоящему из тончайшей кружевной рубахи с длинными расклешёнными рукавами и брюк из плотного бархата. Из украшений лишь серьги, которые альфа дарил самыми первыми, ноги босые, а волосы собраны в изящный низкий хвост с несколькими прядями, обрамляющими лицо.       — Сокровище… — Чонгук потрясённо выдыхает, глядя на омегу, — какой же ты…       — Нравится? — лукаво улыбается, поворачиваясь из стороны в сторону, красуясь перед альфой.       — Безумно, — хрипит, шагая ближе, ловя смеющегося Тэхёна в объятия, начиная низко, рокочуще урчать, — никого краше не встречал.       Омега, жмурясь счастливо, подставляет лицо под поцелуи, мягко ложащиеся на щёки, нос и лоб, и закидывает руки на плечи альфы, прижимаясь теснее.       — Я так странно себя ощущаю, — открывает глаза, встречаясь взглядами с Чонгуком, — мне не хочется даже думать о всех остальных, и решать ничего не хочется, и вообще… — дует губы, раздосадованно цыкая. — Не чувствую себя великим и могущественным. Хочу просто быть счастливым, и чтоб ко мне никто не лез. Это плохо, да? Я же, вроде бы как, сама магия, мне очень много лет, а я… Хочу, чтобы за меня кто-то всё решал, а я бы ничего не делал. Просто бы жил спокойно, и всё. С тобой, в нашем доме, в любви и согласии…       Альфа с усмешкой качает головой, оставляет долгий поцелуй на кнопке носа и негромко отвечает:       — Когда я был совсем маленьким, моя няня рассказывала сказки про птицу удачи. Много сказок, все они были разными, и во всех одинаковым было лишь то, что удача — птица добрая и справедливая, а ещё капризная, своенравная и свободолюбивая.       Тэхён фыркает и выгибает скептично бровь, а Чонгук продолжает:       — Думаю, она была в этом права. Обязательства и взятая большая ответственность давят на тебя своими оковами, и тебе это не нравится, и, если честно, я об этом уже думал. Что тебе будет сложно.       — И что теперь делать? — бурчит чуть ли не обиженно. — Мне-то как быть?       — Вали всё на меня, — с широкой улыбкой, выпуская смешок с удивлённо вытянувшегося лица омеги, — я тебе на что?       — И тебе будет нормально?       — Я привык нести ответственность за всю страну, — Чонгук пожимает плечами. — У нас будет уголок мира — я точно сделаю его из нашей империи, как и обещал, а остальные пусть сами разбираются.       

***

             В коридоре, ведущем от покоев к башне с гнездом Тэхёна, полумрак и тишина — не слышно даже звуков шагов идущей пары, они гаснут в мягком светлом ковре, стелющемся под ногами. Из широких оконных проёмов на пол и стены падают лучики лунного света, бликующего на широких листьях стоящих тут и там растений в тяжёлых каменных кадках.       Дворец накрыт покровом ночи, и все его жители спят, отдыхая перед завтрашним новым суматошным днём.       — Почему мы крадёмся? — Чонгук, переодевшийся в парадную чёрную рубаху и брюки, нарушает эту тишину вопросом, и Тэхён вздрагивает, испуганно сжимая ладошкой пальцы альфы, тут же отвечая:       — Не хочу никому говорить, — заговорщическим тоном, — они все завтра проснутся и… Офигеют. И магия им вернётся, и мы уже мужья.       — Чинхо не спал, я его видел, когда мы из покоев выходили, и Ёнсу тоже, они сейчас точно ещё и Юнги разбудят, — Чонгук посмеивается негромко, — да и остальные проснутся, если ты собрался магию возвращать.       — Угу, но знать, где мы, они все не будут, — бухтит упрямо, — я не хочу никого видеть.       — Как пожелаешь, — покладистое, шагая по крутым ступеням башни вслед за омегой.       Гнездо похоже на то, которое было раньше — здесь тоже прозрачный купол полусферой, тоже полотна тончайшего тюля и такое же ложе в центре, отличие, разве что, в размерах помещения: если Чонгук выпустит тут крылья, то сможет спокойно двигаться, не боясь ничего снести.       Тэхён глубоко вдыхает свежий воздух, наполненный ароматом зелени, и прикрывает глаза, довольно улыбаясь. Идеально. Лучше и не придумаешь — всё именно так, как он и хотел: они с альфой только вдвоём, отрезанные от всего мира, в самом безопасном и уютном месте этой планеты.       Магия искрится на кончиках пальцев, струясь по полу к полотнам тюля, образуя на нём тёмно-зелёные лианы, усеянные белоснежными мелкими цветами, распространяющими медово-сладкий запах. В воздухе появляются тысячи золотых мерцающих частиц, они кружатся и кучкуются, формируя очертания небольших изящных птиц, что тут же распадаются, заново собираясь. Купол, окружающий гнездо, растворяется, и в пространство врывается лёгкий, тёплый ветер, несущий запахи и шум деревьев из дворцового сада.       — Очень красиво, — Чонгук мягко тянет Тэхёна к себе, окольцовывая руками талию, кидая заинтересованный взгляд на птичек, — они несут какое-то значение? Зачем ты купол убрал?       — Мне просто так захотелось, — омега шепчет, расслабляясь в объятиях альфы, укладывая ладони ему на плечи, — как будто мы одни во вселенной.       — Ты уверен насчёт ритуала? — Чонгук серьёзнеет, негромко спрашивая. — Тебе придётся сделать мне шрам, а это…       — Шрам?! — с ужасом и одновременно любопытством, таращась во все глаза. — Я не видел ни у кого одинаковых шрамов, — хмурится недоверчиво, — где он делается?       — Вокруг пальца, под обручальным кольцом, — осторожно объясняет, прижимая Тэхёна плотнее, успокаивающе проходясь руками по спине под расслабленными крыльями. — Он считается пережитком времени, мало кто делает его сейчас, большинство заменяют его просто кольцами, не желая портить красоту рук, ведь не у каждого получится сделать ровно и аккуратно. Но я бы хотел получить от тебя такой шрам.       — И я прям… Резать тебя должен буду?       — Да.       — А ты меня?       — Нет. Шрамы тебе я не хочу оставлять, максимум — метка на шее.       Тэхён надолго замолкает, насупленно размышляя о том, что узнал. В принципе, он не удивлён и ждал чего-то подобного, Чонгук же предупреждал, и… Отторжения нет. Если альфа этого хочет, если ему это важно — Тэхён наберётся смелости и сделает. В конце концов, никто не запрещает ему тут же эту рану залечить и убрать боль.       — Ладно, — облизав пересохшие губы, решительно кивает, — хорошо. Я не против.       — Я даже отговаривать тебя не буду, — Чонгук широко улыбается, наклоняясь ближе, договаривая уже в губы: — Потому что очень хочу этот шрам.       И целует. Требовательно и с напором, раскрывает губами губы, тут же ныряя языком в рот и ловя тёплый выдох, зарываясь пальцами в волосы на затылке омеги, нарушая этим причёску.       Дракон сходит с ума. Урчит громко и взбудораженно, порываясь показаться, и альфа еле его сдерживает, силясь оставаться в спокойном состоянии, но…       Невозможно это. Тэхён — сокровище сокровищ — сейчас навеки станет мужем, он сам настоял на этом, и это лишает рассудка.       Чонгук, будем честны, не самый хороший человек: у него грехов за спиной — не закрыть распахнутыми крыльями, но он этого и не скрывает, прекрасно осознавая свою суть. Альфа добрый и хороший лишь для одного человека, ради него он становится лучше, из-за него он становится лучше, но всё же драконья натура иногда берёт верх, и Чон этому не противится — смысла не видит, ведь ящер точно никогда омеге не навредит. И Чонгук, если быть откровеным, рад тому, какой именно Тэхён.       Не любящий посторонних, не имеющий семьи, родственников и других близких, по сути, очень одинокий и, что важно, теперь не желающий от этого одиночества отказываться. Это греет душу: птичка, хоть и свободолюбивая, всё равно сама для себя создаёт клетку, строит метровые стены вокруг и прячется за ними, не подпуская никого, кроме альфы.              Дракон неимоверно счастлив. Его жадность до избранного сердца, его звериное собственничество и эгоистичное желание быть единственным, с кем общается омега, полностью удовлетворены — Тэхён самостоятельно отдался в цепкие лапы, вручив эксклюзивные права на владение собой. Даже Юнги и Ёнсу теперь для него не так важны: это заметно по их ставшему более формальным и официальным общению.       И даже то, что омега не захотел большой свадьбы, теперь радует: этот священный момент будет принадлежать лишь Чонгуку. Никто не сможет увидеть того, каким может быть Тэхён, когда он признаётся в любви, никто не услышит, как он будет произносить клятвы, как он будет выглядеть, когда будет делать шрам или принимать кольцо… Никто не сможет помешать или позавидовать. Это всё — только для одного альфы, и от осознания этого едет голова.       — Это… — Тэхён чуть отстраняется, тяжело дыша бушующим морем и смотря поплывшим птичьим вглядом в чёрные драконьи глаза, пытаясь понять яркую эмоцию Чонгука. — Ты…       — Собственничество, — низкое, урчащее, с ухмылкой, — ты сейчас окончательно станешь только моим. Я поставлю тебе метку, — аккуратно ведёт подушечкой когтистого пальца по хрупкой шее, очерчивая запаховую железу, — скрою твой феромон своим, и ни один альфа на планете не будет иметь права даже думать о тебе, как о желанном омеге. Моё сердце будет только моим. Навечно.       — Будто я до этого не был твоим, — Тэхён фыркает и закатывает глаза, а потом серьёзнеет и, чуть нахмурившись, спрашивает: — Это странно для тебя, да? Что мне не особо важны все эти… Ритуалы и действия? Что есть клятвы и метки, что их нет — одинаково, я же и так знаю, что мы вместе навсегда.       Ему и самому иногда от себя… Странно. Самое подходящее слово, ведь Тэхён и правда словно смирился с тем, что будет вечно одинок. Нет, даже не смирился — это была его вечная и неизменная константа существования: он один такой, и пары для него никогда не будет, как и семьи. Он питает всех и каждого, но это односторонняя связь, которая ему — самой магии — не даёт в ответ ровным счётом ничего.       А сейчас, найдя Чонгука, полюбив его и связав себя с ним, внезапно оказалось, что Тэхён сможет его отпустить. Нет вот этого собственничества, как нет и ревности, но есть бесконечное доверие и чёткое понимание того, что если альфа когда-нибудь сам захочет уйти — птица счастья его отпустит, никак не препятствуя.       Возможно, это влияют окончательное пробуждение магии, вернувшиеся знания и весь прожитый опыт мира, а возможно, это отголоски свободолюбивой и капризной сущности птицы удачи, которая точно никого не будет удерживать рядом с собой — Тэхён не размышлял на эту тему, но он на самом деле сможет уйти и отпустить, даже так сильно любя.       — Это… — Чонгук тоже хмурит брови, глядя омеге в глаза, отвечая на вопрос, — почти обидно. Я хочу привязать тебя к себе всеми возможными способами, какие вообще существуют, и мне этого будет мало, — он скользит подушечками пальцев по щеке и скуле, очерчивая овал лица Тэхёна, проникновенно продолжая: — Если бы было можно — я бы запихнул тебя в свою грудь вместо сердца, сросся бы с тобой душами и стал единым целым, закрыл бы в клетку из своих драконьих рёбер и никогда никому не показывал. Для меня ты всегда будешь недостаточно мой, — припечатывает тяжёлым голосом, — поэтому, хоть я и понимаю примерно твои мотивы, меня твоё нежелание того же всё равно задевает.       — Я…       Тэхён запинается, подбирая слова, глядя Чонгуку в глаза. Вздыхает прерывисто и немного отстраняется, скользя ладонями по плечам и рукам альфы, в итоге цепляясь за пальцы, негромко, но серьёзно проговаривая в сгустившейся и ставшей напряжённой тишине:       — Я искал тебя от начала времён и начала своего существования, я ждал тебя ещё тогда, когда по Земле ходили динозавры, а люди жили в холодных пещерах и не умели разжигать огонь. Я искал себе дом и семью, я бежал от одиночества и страшился вечность провести, так и не обретя любовь.       Чонгук, поняв, что это не просто слова, а начало клятвы, судорожно тянет носом воздух и порывается что-то сказать, но Тэхён не даёт ему этого сделать, сжимая предупредительно пальцы, всё так же глядя в драконьи глаза своими птичьими, мягко продолжая:       — Я никогда никого не любил так, как смог полюбить тебя. Ты мой дом, Чонгук из рода Чон, моя семья, моя душа, моё сердце и моё последнее пристанище во всех мирах, и я клянусь — я буду любить тебя вечность, даже если когда-то в одной из жизней тебе я стану не нужен.       Магия, мерцающая в воздухе золотыми частицами, замирает, как замирает и весь мир — прекращаются абсолютно все звуки и любое движение, а небо стремительно темнеет, поглощая гаснущие звёзды и отголоски затухающего света над столицей, и только лишь над стоящей парой остаётся слабое свечение тонкого ореола силы.       — Я клянусь любить тебя, почитать и уважать, — Тэхён почти шепчет, но его голос звучит будто внутри головы и сразу отовсюду извне, усиленный мощью магии приносимой клятвы, отчего Чонгук крупно вздрагивает и, всё же не сдержав мечущегося дракона, выпускает крылья, закрывая омегу в кокон, затаивая дыхание, внимательно слушая такие важные слова.       По позвоночнику бегут колючие горячие мурашки, по крыльям идёт дрожь, а в груди рождается гул встревоженного ящера, раздающийся по телу низкой, рычащей вибрацией — воздух вокруг звенит от силы древней магии, и Чонгука это впервые действительно пугает: Тэхён, принося свою клятву, погружает вселенную во тьму и делает это без особых усилий.       Священный трепетный ужас и бесконечное благоговение охватывает всё существо альфы, заставляя подавиться вдохом и замереть в ступоре: подобное, наверное, можно испытать, увидев воочию бога.       — Клянусь быть рядом и поддерживать тебя от каждого рождения и до каждого последнего вдоха, пока тебе это нужно, — Тэхён продолжает говорить, серьёзно глядя в глаза, — клянусь быть тебе другом и опорой и быть верным тебе, что бы ни случилось… — берёт короткую паузу, облизывает пересохшие губы и всё так же негромко, но уверенно заканчивает: — Я клянусь делать тебя счастливым и заботиться о тебе, нашей семье и доме, — длинно выдыхает и широко улыбается, легко сжимая дрожащие пальцы альфы в своих. — Я люблю тебя, Чонгук, и клянусь любить вечность.       Планета окончательно тонет в непроглядной черноте и плотной, вязкой, до звона в ушах оглушающей тишине.       Это на самом деле страшно. Очень страшно — до сжавшегося желудка, зашкаливающего в ушах стука сердца и дрожи в коленях страшно осознавать всё величие и бескрайнюю силу Тэхёна, который выглядит невинно и мягко, творя непостижимые уму вещи, одновременно с этим признаваясь в любви.              Ноги подгибаются сами, и Чонгук падает на колени, поверженно распластывая крылья по застывшему в пространстве и времени гнезду, глядя на омегу снизу вверх. Руки трясутся, и альфа не с первого раза вытаскивает из кармана брюк деревянный ящичек. Суетливо его открывает и протягивает Тэхёну, позволяя рассмотреть лежащий там небольшой, изогнутый полумесяцем ритуальный клинок.       — Надо резать, — голос хрипит рыком дракона, а горло сдавливает от переполняющих эмоций, — пока я буду говорить. Всё время, по кругу. Как можно глубже, хорошо?       Медленно кивнув, Тэхён осторожно и с почтением берётся за изящную чёрную рукоять, вытаскивая клинок из ящичка. Он глянцевый, прохладный и тяжёлый, и от него фонит древней магией — скорее всего, он принадлежал ещё кому-то из пра-пра-пра-правителей империи и потом переходил от одного императора к другому вместе с государством, оставаясь ритуальным свидетелем всех брачных клятв.       Альфа неконтролируемо низко и глухо урчит, издаёт такой грудной восторженный звук, когда, торопливо стянув в карман помолвочное кольцо, протягивает Тэхёну левую руку, расслабляя пальцы с вылезшими длинными когтями, чтобы омеге было удобнее самому держать и резать.       — Моё предплечье должно быть покрыто кровью полностью, — Чонгук шипит срывающимся сквозь урчание голосом, глядя, как Тэхён, крепко взявшись за безымянный палец левой рукой, правой, с зажатым клинком, примеряется лезвием к выбранному месту в центре фаланги около костяшки, — не жалей меня, я желаю этого, как и прочувствовать всю боль.       — Хорошо, — омега заламывает брови, шёпотом отвечая, глядя сверху вниз на альфу. — Я готов, м-можешь начинать.       Чонгук, замерев, прикрывает глаза и, стараясь сосредоточиться, на долгом выдохе склоняет перед Тэхёном голову. Нужные слова сами приходят на ум — брачная клятва с сердцем дракона такая же древняя, как и магия, напитавшая ритуальный клинок.       Ящер, запертый внутри, прорывается — альфа слышит, как рвётся ткань брюк, когда на ногах вырастают острые шпоры, чувствует, как по коже прорезается чешуя, и не та, которая обычно есть в человеческом обличии или полутрансформации, а другая — хаотичная, плотная и по всему телу. Он ощущает, как челюсти удлиняются, выступая вперёд, а уши меняют форму — заостряются и вытягиваются назад.       Чонгук мотает головой, силясь оставаться в сознании, и это ему удаётся с трудом — он будто застывает на грани перехода, смешав абсолютно все черты внешности что человека, что дракона.       — Я, Чонгук из рода Чон, император Империи испепелённого трона Имсоак Чегук и брат пламени, — голос низкий и шипящий, связки отказываются работать как надо, но альфа не обращает на это внимания, медленно проговаривая начало клятвы, подняв голову и глядя омеге в глаза, — беру тебя, Тэхён из рода Ким, саму магию и крылатое сердце, в свои законные мужья отныне и навеки. Я выбираю тебя не из страха, выгоды или нужды — я выбираю тебя потому, что ты моё сердце, моя жизнь, душа и мой дом. Я выбираю тебя потому, что люблю, и я клянусь…       Тэхён аккуратно ведёт лезвием по коже фаланги, с изумлением понимая, что клинок вообще не надо направлять — он сам достаточно глубоко вонзается в плоть, рассекая её ровным порезом, омеге нужно лишь немного придерживать рукоять.       Выступающие капли крови кажутся драгоценными рубинами, мерцающими в тусклом полумраке обстановки, они не растекаются привычной жидкостью, а внезапно собираются тонкой струйкой и стекают по запястью к локтю альфы, будто укладываясь по предплечью рядами, закрывающими кожу.       — Я клянусь хранить тебя и защищать от всех невзгод, даря спокойный мир и безмятежную жизнь, — Чонгук продолжает говорить, покорённо стоя около ног омеги, глядя тому в лицо. — Клянусь чтить тебя в силе и слабости, в полёте и бескрылым, в безмятежной тишине и во мраке злых криков. Клянусь беречь твой огонь и радоваться его свету, клянусь держать своё пламя так, чтобы оно всегда было твоим теплом и домом.       В до сих пор оглушающей тишине его слова начинают звучать громче, раздаваясь раскатистым эхом вниз, к деревьям дворцового сада, всё сильнее набирая силу.       Клинок в руках Тэхёна становится почти неуправляемым — он режет так глубоко, что омеге иногда слышится хруст задеваемой кости, а кровь уже бежит плотными струйками, быстро закрывающими кожу предплечья и ладони альфы.       — Я не беру тебя как трофей, но склоняю голову перед тобой, как перед самым великим сокровищем. Ты — моё сердце, в котором бьётся моё пламя и моя жизнь. Ты — причина, по которой я дышу. Я люблю тебя, Тэхён из рода Ким, и вручаю свои жизнь, пламя и дыхание тебе. Согласен ли ты принять их, как и мои клятвы, и отныне и вовек нарекаться моим властителем и мужем?       Тэхён замирает на вдохе, растроганно глядя на Чонгука, чуть отодвигая осевшее в ладони тяжестью лезвие от получившегося глубокого пореза на фаланге. В носу свербит, а глаза начинает щипать от подступающих слёз — они действительно сделали этот последний шажок!       — Согласен, — шмыгая носом, часто кивает, отвечая срывающимся голосом, не сдерживая широкой улыбки, лезущей на лицо. — Я люблю тебя, Чонгук из рода Чон, и вручаю свои жизнь, магию и дыхание тебе, — повторяет дрожащим голосом слова альфы, заканчивая тем же вопросом: — Согласен ли ты принять их, как и мои клятвы, и отныне и вовек нарекаться моим властителем и мужем?       — Да, сокровище, конечно, да, — у Чонгука по чешуйчатым впалым щекам из сияющих счастьем глаз бегут слёзы, он тоже широко улыбается, и это больше похоже на оскал из-за того, что челюсти до сих пор чуть вытянуты вперёд, но как-то всё равно на это, Тэхён бесконечно влюблён и готов умиляться этой картине сколько угодно.       Альфа суетливо лезет правой рукой в карман брюк, не с первого раза попадает в него, шипит что-то ругательное и в итоге вытаскивает два кольца, протягивая их на раскрытой ладони омеге.       Кольца на первый взгляд самые обычные: широкие полоски из светлого серебристого металла, похожего либо на белое золото, либо на серебро или платину. Тэхён, аккуратно отдав клинок и забрав кольца, с удивлением обнаруживает, что они будто двойные — каждое изнутри матового, угольно-чёрного цвета.       — Чёрное — это карбин, — альфа негромко сипит, рассказывая про кольца, — самый прочный металл в мире, он прочнее алмазов примерно раз в двести, а светлое — асолит, самый редкий, мягкий и текучий металл. Суть в том, что без асолита карбин не может держать форму, он просто как песок, а асолит же при сплавке с ним внешне становится крепким и твёрдым, перенимая качества карбина, изнутри оставаясь мягким.       — Они не могут друг без друга, — Тэхён договаривает за Чонгуком, влюблённо глядя на кольца, символизирующие их пару, и получает в ответ мягкий кивок. — Тебе п-прямо на рану надевать, да? — чуть заикающееся, кидая взгляд на до сих пор кровящий порез, из которого по локтю уже натекло на пол.       — Да, — ещё один уверенный кивок.       — Х-хорошо, — шепчет, осторожно надевая кольцо на окровавленный палец.       Чонгук даже не морщится, хотя боль должна быть адской, он, как заворожённый, смотрит на с трудом севшее чуть ниже пореза кольцо и на искры магии, мгновенно окутавшие ладонь, заживляющие рану, превращая её в достаточно широкий, ровный и плоский шрам.       — Отныне и вовек твой муж, — альфа молитвой произносит, шатко поднимаясь с колен. — И душу, и тело, и сердце, и жизнь — большей привязи, чем эта, не существует.       — И душу, и тело, и сердце, и жизнь, — Тэхён эхом повторяет, глядя, как Чонгук надевает ему кольцо на тот же палец, на котором уже красуется помолвочное. — Отныне и вовек твой муж.       Альфа порывисто тянет его к себе и окольцовывает руками, пачкая кровью наряд, крепко стискивает, шаря ладонями по телу, и, пытаясь поцеловать, тычется губами в губы, но… Лицо полумордой мешает, как и громко замурчавший дракон — сходящий в мозгах с ума, он восторженно и во всё горло тарахтит в тишине непроглядной тьмы, сильнее прорываясь: слышится стук мечущегося по полу хвоста.       — С-сейчас, — Чонгук силится вернуться в человеческий облик и жмурится, стараясь сосредоточиться, — прос-сти.       — Нет! — слишком поспешное. — Я… — Тэхён медлит, чуть хмурясь, подбирая слова, — я хочу метку сразу, пока ты… У тебя сейчас клыки драконьи, она будет такая, как если бы дракон поставил, ладно? И… — ловит ошарашенно-удивлённый взгляд альфы, — мой дар тебе на свадьбу, он… Сделай всё так, как ты говорил, ладно? Или как-то по-другому, просто представь, хорошо? С магией, знанием и всем остальным, как считаешь правильным…       Чонгук растерянно вглядывается в глаза омеги, совершенно не понимая, о чём тот говорит. В голове лишь радостная каша из обрывков эмоций и вой ошалевшего от счастья ящера.       — Твоя магия, — Тэхён, ласково поглаживая мощные плечи в попытке успокоить, медленно проговаривает, так, чтобы до альфы дошло, — она будет как моя, понимаешь? Кружка всегда будет полная.       — Хорошо, — Чонгук сводит брови, наконец поняв, — спасибо большое, но зачем…       — Ты не сможешь вернуть время вспять, заставить его идти быстрее, воскресить умершее или заставить кого-то полюбить, — Тэхён перебивает, торопливо перечисляя, под конец с хитринкой улыбаясь: — Я не хочу этим всем заниматься и точно что-то там напутаю, и в итоге придётся переделывать. Думаю, ты справишься лучше, а если и нет — мне всё равно, потом сам будешь исправлять. Ты обещал сделать для нас уголок счастья — я дарю тебе силу всей магии для этого.       И, не дав Чонгуку хоть как-то отреагировать, разворачивается к нему спиной, склоняя голову к плечу, открывая участок шеи с запаховой железой.       Птица реагирует на происходящее восторженным мягким грудным клокотом и распушившимися пёрышками по крыльям и узорам на ключицах: ни один из её сородичей не обменивается кольцами, и свадьбы играют совсем иные, а единственное, что показывает замужний статус человека — метка.       — Я впервые чувствую от тебя такой бешеный восторг, — альфа урчит, обнимая Тэхёна, скользя ладонями по талии, низу живота и вверх по рёбрам, крепко прижимая омегу к себе. — Ты так не радовался ничему и никому, я даже не знаю, как к подобному относиться, — с насмешкой в голосе, ловя одной рукой запястья Тэхёна, а второй фиксируя голову, уложив ладонь под подбородок, указательным и большим пальцами удерживая за челюсть в нужном положении — полностью обездвиживая и подчиняя, опутывая собой и закрывая ещё и крыльями в кокон.       — Потому что я, — Тэхён шепчет еле слышно, признаваясь в сокровенном, — я всегда хотел семью. Настоящую, у меня такой никогда не было, а сейчас ты станешь моим мужем, и не на словах, а… — и замолкает, заходясь неконтролируемой дрожью, ведь альфа шершаво проводит мокрым языком по запаховой железе, примеряясь к выбранному для метки месту.       Тэхёну кажется, что он сходит с ума — зажмурившись и раскрыв в беззвучном крике рот, он слышит, как громко и с треском рвётся кожа, протыкаемая острыми клыками, как чавкающе расходится плоть и как обжигающе-горячим впитывается в вены пепельно-морской феромон, подавляя и приглушая его, птичий.       Это больно и одновременно приносит облегчение — обездвиженный, прижатый к сильному, пышущему жаром телу, подчинённый и полностью в чужой власти Тэхён чувствует себя как никогда правильно и на своём месте.       В голове — плотное марево, а по щекам — крупные капли слёз: Чонгук шепчет окровавленными губами что-то ласковое и нежное, успев развернуть к себе лицом. Тэхён, громко всхлипнув, на одних инстинктах тянется к железе альфы, цепляясь пальцами за волосы, направляя голову Чонгука, чтобы было удобнее.       И кусает.       Впивается зубами в тонкую кожу железы, позволяя инстинктам завершить начатое: феромоны окончательно смешиваются, а магия, хлынувшая через небольшие клычки, широким потоком направляется к яркой золотой нити, расположенной чуть ниже метки, на сгибе плеча и шеи, с давно оставленными четырьмя шрамиками от клыков.       Чонгук хрипит, сжимая талию омеги ладонями, и жмурится, скалясь — принять всю мощь магии, которая увеличивает резерв до бесконечного, оказалось одуряюще больно. Кости выкручивает и ломит, а по венам будто течёт раскалённая лава, распирающая до предела, и вместе с этим накрывает состоянием эйфории и всесилия, альфа будто парит в невесомости, переполненный болью и магией.       — Навек мой муж, моя семья, — Тэхён счастливо улыбается, мурча в чужие губы, проходясь кончиками пальцев по меткам, — весь мой, навсегда.       Чонгук дезориентированно трясёт головой и широко распахивает веки, слепо глядя в никуда, цепляясь руками за омегу, принимая человеческий облик: крылья прячутся, как и когти, и уши, и шпоры, остаются лишь привычные чешуйки на ключицах и висках и уже изменившийся, отдающий чуть сладковатой свежестью запах пепельного моря.       — Просто представь, — Тэхён закидывает руки на плечи альфы, мягко чмокая несколько раз в губы, — подумай и пожелай, чтоб исполнилось, — и, пока Чонгук пытается прийти в себя, вновь любовно проходится пальцами по меткам, очерчивая контуры.       Магическая, давнишняя, сейчас пульсирует силой, расходящейся под плотной кожей золотыми ручейками венок, и кажется обжигающе горячей, она расположена в самом низу шеи и её легко скрыть под воротником, в отличие от метки принадлежности, которая находится намного выше, на уровне кадыка. Она являет собой неровный круг — след от всех зубов с четырьмя чуть кровящими точками от клыков, расположенный по краю припухшей сейчас запаховой железы.       — Люди в панике, я их… — Чонгук подаёт голос, охреневше глядя на омегу, — я их чувствую, разом всех, и вообще всю магию, даже в космосе, это…       — Мгм, — Тэхён кивает, прекрасно понимая, о чём речь, — скажи людям всё, что считаешь нужным, сделай с магией, что хотел, и потом пожелай, чтобы это не ощущать. Оно станет фоном, ты не будешь замечать связь, пока сам не захочешь.       Альфа понятливо мычит, но вместо того, чтобы начать возвращать людям силы и давать заветы, он… Тянется к Тэхёну и, взяв в лодочку ладоней его лицо, наконец целует.       Глубоко и жадно, сходу ныряя языком в распахнутый рот, левой рукой скользя на шею к метке, а правую вплетая в омежьи волосы на затылке и сжимая там пряди.       — Моё сердце, мой омега, мой муж, — сокровенным шёпотом, выдыхая на влажные припухшие губы, сияя счастливым взглядом глаза в глаза, — моя душа, мой покой, моё сокровище.       — Люди в панике, — Тэхён со смешком напоминает альфе, намекающе приподнимая брови, оглядывая до сих пор мрачную, обездвиженно-обеззвученную обстановку, — я тоже тебя люблю, мой муж.

***

             — И всё ше, император Чонкук, каково это, влатеть птисэй утачи?        Лаэрия со сдержанным любопытством смотрит на Чонгука, отпивая из своего изящного хрустального бокала, украшенного россыпью драгоценных камней.       Они сидят за небольшим круглым столом из белого мрамора, в беседке около резиденции на парящих островах, и изначально собрались, чтобы обсудить праздник возвращения магии, отмечаемый уже как пятьдесят лет одновременно и в Имсоак Чегук, и в Королевстве Лунных Ветвей. Но Лаэрию, видимо, настолько гложил вопрос, что она его в итоге и задала.       — Я не знаю, королева Лаэрия, — альфа легко жмёт плечами, отвечая. Переводит взгляд с пышных цветов роз, растущих неподалёку, и смотрит эльфийке в глаза, объясняя: — Это не первостепенно для меня и является больше минусом, нежели плюсом, — чуть хмурится. — Я никогда с момента начала наших отношений не думал о Тэхёне как о птице удачи в том самом плане наживы и исполнения желаний, поэтому я не знаю, каково это — владеть ею. Но зато я знаю о том, что каждый в мире жаждет его заполучить, и знаю, сколько уже отдали жизни за попытку присвоить его себе. Счёт там на тысячи душ, и это только от моей руки и по моему приказу.       — Даже когда звал меня с собой в качестве талисмана?       Тэхён, вышедший к беседке из-за поворота и услышавший конец чужого разговора, насмешливо интересуется, проходя ближе к Чонгуку и усаживаясь справа от него.       — Даже тогда, сокровище, — альфа привычным жестом берёт ладошку омеги в руку и целует костяшки, заглядываая в сине-золотые глаза, — я считал, что просто твоё присутствие принесёт удачу мне и моему войску. Я не ждал исполнения желаний, не ждал наживы и не просил ничего, кроме присутствия. Ты и сам об этом знаешь.       — Знаю, — кивает согласно, — ты единственный.       На улице полдень жаркого лета, лёгкий прохладный ветер и манящий запах медовых роз, забивающийся в складки тонких свободных одежд, в волосы и оседающий свежестью на языке, а в мыслях калейдоскопом — картинки-воспоминания прошедших лет. Вот Тэхён врезается в Чонгука в коридоре дома Намджуна, а вот он уже парит над планетой, в порыве ярости забирая вложенную в мир магию.       А вот, спустя мгновение — их маленькая свадьба и Чонгук, вернувший миру силы, давший заветы и возведший над империей купол.       Торжественная и грандиозная коронация, во время которой Тэхён, пешком шедший через весь город сквозь толпу, психанул и обернулся огромной птицей — в разы превосходящей любого дракона. Он снёс тогда несколько домов и покалечил немало народа, что в тот момент казалось ужасной катастрофой, а сейчас вспоминается с улыбкой — Чонгук с гордостью рассказывает каждому, готовому слушать, как его муж завершил испытание, даже не дав тому начаться, ведь солдаты и все вельможи побоялись строить коридор огня, дав беспрепятственно пройти к трону, около которого с короной в руках на коленях ждал Чонгук.       Их уголок счастья и мира действительно таким стал спустя годы: детского труда почти нет, образование обязательно для всех, а преступность нулевая. Только в первое десятилетие было закрыто больше половины тюрем за ненадобностью.       Тэхён искренне счастлив, он нашёл свой покой, спрятавшись за крыльями могучего дракона, отдав бразды правления полностью в его руки, и безмерно этим доволен, наслаждаясь каждой секундой своей жизни.       — Я инокта так вам с-савитую, — Лаэрия грустно кривит губы, тяжко вздыхая, выводя Тэхёна из мыслей, — такая у вас люпофь чис-стая…       — Какие ваши годы, — Чонгук негромко усмехается, — и вы встретите ещё свою чистую и светлую, не отчаивайтесь, всё впереди.       — Та я так, — эльфийка взмахивает ладошкой, — ш-штоп поныть, я с-снаю, ш-што мой человек только ротился, осталос-сь тоштаться…       — Человек? — Тэхён переспрашивает, удивлённо выгибая брови. — Не эльф?       — Мне Хангви когда-то пророчество говорил, что моя судьба родится на пятидесятый год возвращения сил, я тогда не понимала, о чём речь…       — Откуда духи могли о таком знать? — Тэхён хмурится, с беспокойством оборачиваясь к Чонгуку. — Они видели будущее только до моего полного восстановления как магии, так откуда они могли знать?       — Возможно, это от чёрной магии, — альфа задумчиво тянет, — я тоже не ведаю. Хотя, если так подумать, то с пророчествами вообще всё неоднозначно, сам посуди: то, которое якобы предназначалось тебе, легко можно обратить и ко мне. Как там было?       Тэхён, чуть задумавшись, негромко отвечает, по памяти проговаривая пророчество:

— Его перо — удачи редкий дар,

Кто тронет — счастье обретут,

Но сам он будет пленник ветра,

Обман с предательством где ждут.

В огне измен, в тени предательств и оков

Три раза падший трижды взмоет.

И если Свету душу он раскроет,

То станет выше всех богов.

Коль Тьму в сердечный впустит храм —

Исчезнет в бездне тут же, пеплом став.

Но если Верность устоит в угоду небесам —

Корону вознесёт, восстав!

      — Строчки про трижды падший легко приписать и мне — я трижды практически умирал, когда терял тебя, сокровище, — альфа перечисляет свои догадки, — если считать тебя светом, то я раскрыл тебе душу, и я, по сути, стал выше богов — ты наделил меня бескрайней силой, когда ставил метку. Я думаю, что я всё же устоял в угоду небесам и восстал в тот момент, когда ты связывал наши души, ну, а корону я вознёс — не себе, а тебе, когда надел её на твою голову на коронации.       — Я искоренил их, — Тэхён бубнит почти обиженно, прижимаясь к боку Чонгука, — а они до сих пор со своими пророчествами вылезают. Толку от них? Даже если они говорят правду — всё равно ничего не меняется, всё идёт как идёт, и неважно, знаете вы о будущем или нет, оно неизбежно.       — Ты прав, — альфа прижимается губами к виску Тэхёна, ласково целуя, — будущее неизбежно, и неизменно в нём лишь то, что мы там будем вместе.