Audentes amore juvat

      Раннее утро пробивалось сквозь крохотное оконце под потолком — серый, болезненный свет, который не столько освещал, сколько подчёркивал безнадёжность этого вынужденного пристанища. В камере пахло сыростью, гниющим сеном и ещё чем-то кислым, то ли от стен, веками впитывавших человеческое отчаяние, то ли от самих заключённых. Земляной пол холодил даже сквозь подошвы сапог, а влажный воздух пробирал до костей, заставляя ёжиться, даже когда сидишь неподвижно.       Генри сидел, прислонившись спиной к каменной стене, и смотрел, как ворочается на тонкой подстилке Ян. Тот не спал — просто лежал, уставившись в стену, и молчал. Уже давно.       С того момента, как их впихнули в эту клетку, прошла, наверное, целая вечность. Или всего пара часов — Генри потерял счёт времени. Здесь оно текло иначе — тягуче, как смола, и сейчас двое юнцов вязли в этой безнадёжности. Каждая минута длилась бесконечно, каждая мысль застревала где-то на полпути, не успев дозреть до конца. — Эй, — позвал Генри тихо. Голос прозвучал хрипло — то ли от долгого молчания, то ли от страха, который он не позволял себе признать. — Ты как? Ян не ответил. Только качнул плечом, от чего тут же зашипел от боли. — Дурак, — беззлобно сказал друг. Это слово давно перестало быть оскорблением, став чем-то вроде ласкового прозвища. — Ещё какой, — голос Яна прозвучал глухо, почти безжизненно. Он помолчал, потом добавил, не оборачиваясь: — Прости ещё раз. Мы здесь из-за меня. — Знаю, — кивнул Генри. Спорить было бессмысленно — да и незачем. — И всё? Ничего больше не скажешь? — А надо? Ян дёрнул уголком рта — попытка усмехнуться, но вышла она кривой, больше похожей на гримасу боли. Он замолчал, какое-то время просто глядя на Генри. В полумраке его лицо казалось бледным, холодным, почти чужим. Только глаза остались прежними — живые и добрые, даже сейчас. — Ты злишься, — сказал он наконец. — Я вижу. — Злюсь, конечно, — согласился Генри. Помолчал и добавил уже тише: — Только не на тебя. Ну, не только. — А на кого? — На ситуацию. На то, что мы опять в заднице. На то, что я пока не знаю, что делать. На то, что… Он запнулся, не договорил. Ян ждал, но Генри только мотнул головой. — Неважно. — Договаривай. — Я сказал — неважно. Слова прозвучали резче, чем он хотел. Птачек дёрнулся, будто от пощёчины, и отвернулся обратно к стене. В темнице вновь стало тихо — только где-то далеко, в глубине этого каменно чистилища, монотонно капала вода. Будучи единственным звуком, эти капли звучали раздражающе громко.       Ян открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент за дверью загремели засовы. Оба дёрнулись. Птачек вскочил на ноги моментально, напряжённо уставившись на дверь. Генри поднялся медленнее, готовясь к худшему. Он уже знал: в таких местах хороших новостей не бывает. Дверь распахнулась, и свет факелов больно ударил по глазам, заставляя щуриться. На пороге стояли двое стражников — высокие, равнодушные, как сама эта крепость. — Ну наконец-то! — Ян шагнул вперёд, пытаясь изобразить уверенность, которая на самом деле давно сдулась, оставив после себя лишь страх. — Пошли отсюда! Генри, собирайся! Но стражники даже не посмотрели на него. Тот, что стоял ближе, ткнул пальцем в Генри: — Ты. Выходи. — А он? — Генри кивнул на Яна, хотя ответ уже знал. — А он сидит, — стражник усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Дичекрадам ничего хорошего не светит, окромя колокольных мелодий. А тебе работёнку нашли, оборванец. Будешь тюремный хлеб отрабатывать. Ян побелел. — Вы не можете! Он со мной! Я — пан Птачек, я требую… — Требуй сколько влезет, — второй стражник шагнул вперёд, оттесняя Генри к выходу. — Какого чёрта?! — Ян рванул за ними, но стражник толкнул его назад так, что тот глухо упал на тонкую солому и затих, широко раскрытыми глазами глядя на друга. Так смотрят, когда слов уже не осталось — только этот взгляд, в котором весь страх умещается в невербальное — «ты же вернёшься? Не оставляй меня». У Генри перехватило горло. — Я вытащу тебя, — лишь успел сказать он перед тем, как дверь захлопнулась, отрезая Птачека вместе с его отчаянным взглядом, вместе с его оборванным криком, вместе с остатками надежды, тлеющими в этих стенах. ***       Работёнка оказалась плёвой — таскать мешки с углём от телеги до сарая. Генри управился быстро, может, за час, а может, и меньше. Он не считал. Голова была занята другим: как спасти Птачека, где искать помощь, кого просить. Он тащил последний мешок, когда со стороны замка донёсся удар колокола. Глухой, протяжный — от него холод пробежал по спине. Генри замер. Прислушался. Он потащил дальше. Через какое-то время колокол ударил снова. — Эй, кузнец, — обратился он к мужчине в кожаном фартуке, который сидел у горна и лениво помешивал угли. Голос сорвался — пришлось прокашляться, чтобы продолжить. — А что это за звон? Кузнец поднял на него тяжёлый, равнодушный взгляд. Такие глаза бывают у людей, которые слишком долго смотрели на чужую боль и перестали её замечать. — Ты что, с неба свалился? Это перед казнью. Двенадцать ударов, а потом выводят. Генри почувствовал, как внутри всё оборвалось. Будто кто-то перерезал верёвку, на которой держалось его спокойствие, и оно рухнуло куда-то вниз, в холодную пустоту. — Кого казнят? — А кого поймают. Сегодня, говорят, дичекрада одного. Молодой совсем, шляхтичем прикидывался. — Кузнец сплюнул на землю. — Дурак. Мешок выпал из рук Генри и глухо ударился о землю, поднимая столп пыли на сухой дороге. Юноша стоял, пытаясь дышать, но воздух не шёл в лёгкие — застревал где-то в горле, царапал, душил, как сама эта пыль. Перед глазами поплыло — то ли от усталости, то ли от ужаса. — Сколько уже ударов было? — Да два, кажись. Или три. — Кузнец пожал плечами с таким видом, будто речь шла о погоде. — Делать мне нечего, считать их. Генри стиснул зубы до скрежета. В груди всё сжалось в тугой узел. Он не мог двинуться с места — ноги словно льдом сковало. — Ты чего? — кузнец уставился на него с подозрением. — Поплохело? — Нет, — Генри выдохнул через силу. С усилием разжал кулаки — ногти оставили на ладонях красные полумесяцы. Заставил себя думать. Думать, а не тонуть. — Нет. Всё в порядке.       Он поднял мешок, донёс до сарая, вышел — всё на автомате. Ему удалось сделать всего пару спокойных шагов, а дальше внутреннее давление, масштаб ответственности и страх заставили его ринуться с места. Жизнь его пана сейчас зависит только от Генри, от него одного во всём мире. Пытаясь выровнять дыхание, он забежал во внутренний двор, стараясь не привлекать внимания стражников. В голове билась одна мысль: Томаш. Пусть он будет жив. Только бы жив.       К облегчению Генри, внутренний двор встретил его тишиной. Он заозирался по незнакомому месту в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы натолкнуть его на идею. Хоть на сколько-нибудь сносную идею. У небольшой скалы в углу двора стоял человек в форме стражника. На камне был высечен крест, а мужчина тихо бормотал молитву. Отчаяние и вера заставили Генри подойти ближе. Стражник поднял голову — лицо у него было усталое, будто отвыкшее от хорошего сна, но не злое. — Чего тебе? — спросил он без особой враждебности. — Меня Генри зовут, — выпалил тот, изо всех сил стараясь держать лицо и звучать спокойно. Получалось плохо — голос срывался, но он продолжал. — Я тут… работаю. Слышал, у вас сотник при смерти, — выдал он, решив, что это это единственная ниточка для спасения и Птачека, и, возможно, самого Томаша. — А тебе какое дело? — Стражник нахмурился, но в голосе скорее читалось удивление, чем подозрение. — Я могу помочь. Я… неплохо разбираюсь в лекарском деле. Раненых лечил. Если позволите мне его осмотреть… — Ты кто вообще такой? — перебил стражник, но уже с интересом. Генри решил быть честным. Чувство безысходности отбирало все силы, он был готов молить каждого встречного о помощи. Гордость осталась где-то там, в камере, вместе с Яном. — Я из Ратае. Сопровождаю одного шляхтича, — он махнул рукой куда-то в сторону темницы. — Которого сейчас вешать собираются. И ваш сотник — единственный, кто может подтвердить, что мы те, за кого себя выдаём. Пожалуйста. Если он умрёт, моего друга повесят. Голос Генри надломился. Он тяжело выдохнул — и договорил уже почти шёпотом: — Я больше не знаю, как ему помочь. Всем здесь словно плевать на правду. Но мы хорошие люди, клянусь вам… Стражник смотрел на него долго, задумчиво. Казалось, он изучал каждую деталь его лица — синяки под глазами, въевшуюся угольную пыль в складках одежды, дрожащие от напряжения пальцы. И что-то в этом взгляде дрогнуло. — Я Ярек, — сказал наконец он. — Я за Томаша и молюсь. Друг он мне. Лекарь наш уехал с Берговым, а без него… — он покачал головой. — Жар у него, лихорадка, бредит. Сестра за ним ходит, но что она понимает? — Я посмотрю, — твёрдо сказал Генри. В голосе вдруг появилась сталь, которой он сам от себя не ожидал. — Если смогу помочь — помогу. А если нет… хоть попытаюсь. — Пошли. — Ярек кивнул. — Авось хуже не сделаешь.       Генри поблагодарил небеса и всё сущее за этот кивок. В груди затеплилась надежда — совсем крохотная, дрожащая, как свеча на сквозняке, но живая.       Они поднялись в башню. Томаш лежал на узкой кровати, бледный, потный, с болезненным румянцем на щеках. Рядом сидела его сестра и меняла мокрую тряпку у него на лбу. В комнате пахло потом, болезнью и ещё чем-то травяным — видно, она уже пыталась лечить его сама, как умела. — Это кто? — спросила она, увидев Генри. В голосе звучала усталая настороженность. — Он говорит, что помочь может, — ответил Ярек. — Пусть попробует. Сестра с сомнением оглядела Генри — грязного, взъерошенного, явно не лекаря, — но спорить не стала. Видимо, тоже отчаялась. Когда надежды нет, хватаешься за любую соломинку. — Лекаря комната внизу, — сказала она. — Там книги, травы, снадобья. Если что-то нужно… Генри кивнул и шагнул к кровати. Быстро осмотрел Томаша: горячий, дышит тяжело, но раны, кажется, не гноятся — хороший знак. Лихорадка. Нужно сбить жар, иначе организм не выдержит. — Я мигом, — бросил он и выскочил за дверь. В комнате лекаря он нашёл всё быстро. Книга с рецептами лежала на полке — он пролистал её, вспомнил нужный настой. Травы и склянки стояли в шкафу, к счастью — аккуратно подписанные. Генри работал почти на ощупь, но руки помнили — прошедший год научил такому, о чём так просто не забудешь. Всё это сейчас собралось в одно отточенное движение, и снадобье было готово через полчаса. Генри схватил глиняную бутыль и побежал наверх, молясь про себя, чтобы успеть. — Напоите его, — сказал он сестре, протягивая лекарство. — Всё. И ждать. Девушка кивнула, а Генри отошёл к окну, выглянул во двор — и замер. Там уже собиралась толпа. Люди стекались со всех сторон — все кому не лень было поглазеть на чужую смерть. Они переговаривались, смеялись, перекидывались шутками — для них это было развлечение, ярмарочное представление. В центре, на дощатом эшафоте, чернела виселица. Два столба с перекладиной — простые, грубые, страшные в своей обыденности. Колокол ударил снова. Генри прикинул: шестой? Седьмой? Он выругался про себя — потерял счёт, пока возился с зельем. Сколько осталось? Сердце колотилось уже где-то в горле. — Ну давай же, — прошептал он, глядя на Томаша. Тот лежал неподвижно, но дышал вроде бы ровнее. — Очнись. Пожалуйста.       Время тянулось невыносимо медленно. Генри заметался по комнате, не в силах стоять на месте. Сестра Томаша пыталась его успокоить, отвлечь разговором — он узнал, что её зовут Адела, рассказал ей про их с Яном злоключения, про встречу с Томашем у пруда, про то, как они чуть не погибли тогда. Но слова были пустыми, мысли лезли в голову одна страшнее другой. Ян сейчас в темнице. Один. Очередной удар. — Чёрт, чёрт, чёрт, — забормотал Генри, подходя к Томашу. — Слышите меня? Сэр? Томаш? Вы должны очнуться. — Оставь его, — нахмурилась девушка. — Потерпи. Но Томаш вдруг пошевелился. Веки дрогнули — и он открыл глаза. Мутные, но осмысленные, с врождённой хитрецой. — Терпение, — прохрипел он еле слышно. Губы растянулись в слабой усмешке. — Ему не свойственно… Он пану своему и слова не давал вставить… когда мы встретились… Генри выдохнул — и почти рассмеялся. Звук получился странный — не то смех, не то рыдание, но в нём угадывалось что-то очень похожее на надежду. — Хвала Господу! — Где я? — голос у сотника был слабый, почти бесплотный. — В своей башне, — Генри опередил сестру, которая уже открыла рот. — Слушайте, — он присел рядом, заглядывая Томашу в глаза, — у меня мало времени. Вы действительно меня помните? — Я болен телом, а не головой… — сотник прокашлялся, поморщился от боли, но взгляд оставался ясным. — Спасибо, спасибо! — почти взмолился Генри в потолок. — Но теперь… Там, во дворе, казнят моего друга. Яна Птачека… Того самого, которому я и слова не давал вставить, — парено вновь нервно усмехнулся. — Никто не верит, что он шляхтич… Томаш наморщил лоб — и вдруг почти улыбнулся. Если бы не вся суета ситуации, Генри мог бы поклясться, что улыбка эта была как минимум хитрой, как максимум — неоднозначной. Но времени подумать об этом не было. — Ну… пошли спасать твоего пана, — прохрипел мужчина. Генри с Аделой подхватили того под руки, поднимая с постели. Сотник был тяжёлым, горячим, почти без сил — но он стоял. И, опираясь на них, шагнул к двери. Они спускались медленно, бесконечно долго. Каждая ступенька отзывалась в ногах Томаша дрожью, он обвисал на их плечах, но шёл. Генри слышал, как во дворе гудит толпа — глухо, неразборчиво, как шум прибоя перед штормом. И снова колокол. — Быстрее, — прошептал Генри. — Пожалуйста. Ещё один пролёт. Ещё один. Впереди показалась дверь на улицу. ***       Ян сидел в темнице, обречённо уронив голову на грудь, и не думал ни о чём. Мысли кончились. Их место заняла беспомощность — самый страшный хищник, который пожирает тебя изнутри. Хуже всего, когда первой жертвой становится вера. Тогда она умирает, забирая с собой всё хорошее, весь свет и тепло. В груди начинает саднить пустота, которую нечем заполнить. Начинается ступор и рефлексия. Ян вспоминал лицо Генри, когда того уводили. Его крик: «Я вытащу тебя». И хотел верить. Так сильно хотел верить, так сильно старался прогнать чувство беспомощности, так сильно, что было больно, будто заноза под рёбрами. Но мысли о друге помогали, потому что Птачек не мог представить, что он больше никогда не увидит своего верного рыцаря. Дверь с грохотом распахнулась. — Вставай, дичекрад. Ян поднял голову. Двое стражников стояли на пороге — и по их лицам он понял всё. — Я шляхтич, — безнадёжно сказал он, будто на всякий случай. Его голос прозвучал тихо, почти жалко. — Я пан Птачек… Вы не имеете права. — Ага, расскажешь на том свете. Его схватили под руки и поволокли. Остатки гордости заставили его попытаться вырваться, но сил не было. Плечо взорвалось болью, он зашипел, но стражникам было плевать. Они тащили его по коридору, как мешок с тряпьём, не глядя, не слушая. Для них он был уже мёртв. — Генри, — выдохнул он в пустоту. Тишина. Его выволокли во двор. Дневной свет оказался слишком ярким — боль стрельнула от глазниц в затылок. Ян зажмурился, потом осторожно открыл глаза, привыкая, — и увидел толпу. Люди смотрели на него с любопытством, с презрением, с равнодушием. Для них он был зрелищем, чем-то, что скрасит будни, о чём вечером можно будет потрещать в корчме. Кто-то крикнул: «Дичекрад!» — и толпа загудела, одобрительно, хищно. Ян щурясь искал глазами Генри. Всматривался в каждое лицо, в каждый силуэт — но его не было. — Где мой друг? — спросил он у стражника, чувствуя, как голос срывается в хрип. — А тебе-то что? Хлеб свой отрабатывает. Панских зайцев он не стрелял, в отличие от тебя, — ответил солдат с безучастной усмешкой.       Ян почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Генри обещал. Он сказал, что вытащит. Но не вышло. В кои-то веки у этого богемского героя что-то не получилось…       Его завели на эшафот. Толпа загудела громче, кто-то кинул гнилое яблоко — оно шлёпнулось Яну в плечо, оставив мокрое пятно. Он даже не пошевелился. Смотрел в толпу, всё ещё искал, всё ещё надеялся, хотя надежда умерла уже несколько раз за последние пару-тройку часов. Остатки веры сжимались в ледяной комок где-то под сердцем.       На эшафот поднялся камергер Ульрих. Развернул бумагу, прокашлялся. — Сегодня вы увидите, — начал он, и голос его разнёсся над площадью, — что ждёт дичекрадов за их преступления. Пусть эта казнь послужит уроком… Яна подвели к табурету. Заставили встать. Накинули петлю на шею — верёвка была грубой, колючей, пахла потом и сыростью. Она пахла смертью. Он закрыл глаза. А потом открыл их и закричал — громко, из последних сил, срывая голос: — Я ШЛЯХТИЧ! Я ЛОРД ЯН ПТАЧЕК ИЗ ПИРКШТАЙНА! Толпа загудела в ответ. Кто-то засмеялся, кто-то крикнул: «Дурачина!» — но в этом гуле уже не было прежней уверенности. Что-то дрогнуло в воздухе. — Заткните его, — бросил Ульрих, но в голосе его тоже проскользнула нотка, которой там быть не должно было. Палач шагнул к табурету. Ян почувствовал, как мир вокруг сужается до одной точки — до грубой верёвки на шее, до деревянного бруса над головой, до гулкого стука собственного сердца. Сейчас всё кончится. — СТОЙТЕ… Голос был слабый, надорванный — но его услышали. Все обернулись. Из толпы, шатаясь, опираясь на молодого парня и женщину, вышел сотник Томаш. Бледный, потный, едва живой — но он стоял. И смотрел прямо на Ульриха. — Он говорит правду, — выдохнул Томаш. Толпа замерла, а потом настороженно зашепталась. Ульрих побледнел. — Томаш, ты в бреду, — сказал он, но голос дрогнул, и это было заметно всем. — У тебя лихорадка, ты не понимаешь, что говоришь. Стража, продолжайте! Стражники на эшафоте переглянулись. Никто не двинулся. — Я сказал — продолжайте! — заорал Ульрих, и в его крике уже угадывалась паника. И тут в тишине раздался долгий, низкий гул рога. Главные ворота замка со скрипом отворились. Во двор, верхом на коне, въехал Отто фон Бергов. Он остановился, окинул взглядом толпу, эшафот, побледневшего Ульриха, полумёртвого Томаша, которого едва держали на ногах. — Что, чёрт возьми, у вас здесь происходит? — грозно спросил он. ***       Через несколько часов, когда солнцу уже село, Генри и Ян сидели в небольшой, но чистой комнате в одной из башен замка. Два стула, стол, кровать — на которой Ян тут же и растянулся, стоило ему войти. На них была их собственная одежда — высушенная, вычищенная, даже зашитая кое-где. Кто-то позаботился обо всём, пока они приходили в себя. По всей видимости, Отто раздал знатных нагоняев своему камергеру. Ян молчал. Смотрел в потолок, и на лице у него было написано что-то странное — смесь облегчения, стыда и какого-то детского удивления, что он всё ещё жив. Будто только сейчас до него начало доходить, что всё это было на самом деле, а не привиделось в страшном сне.       Генри сидел на стуле и тоже молчал. Усталость навалилась такая, что даже говорить не хотелось. Каждая мышца ныла, каждая кость просила покоя. Он мельком взглянул на пана, когда тот зашел в комнату и сразу вспомнил забытое чувство — почти благоговение перед его абсолютной уверенностью в себе. Этот некогда капризный юный шляхтич не излучал ничего кроме уверенности. Он пару часов назад чуть не умер, но сейчас не страдал, не причитал, не сетовал на жизнь. Ян принял своё спасение, как само собой разумеющееся, словно иначе и не могло быть. И пусть тогда надежда почти рассеялась — сейчас он не лелеет свою боль, не забирает с собой травмы и страх, все они будто и остались — в темнице, да на виселице. После отмены казни друзья разошлись по разным комнатам. Птачека латали в купальнях, обновили повязку на плече, смыли тюремную грязь. А Генри помогал Томашу вернуться в постель, забирал свои вещи, а потом позволил себе всего полчаса отдыха, пока ждал друга. И, когда дождался, понял — им была нужна общая тишина больше, чем разговоры. Но молчание затянулось, и нужно был сказать хоть что-то. — Ну что, — сказал наконец сын кузнеца. Голос прозвучал хрипло, будто он сам только что очнулся. — Живые. — Не верю, — уголки рта дрогнули вверх. Усмешка вышла настоящей — первой настоящей за последние сутки. — Ты во мне сомневался? — Генри улыбнулся в ответ — устало и тепло. — Нет, правда. — Ян приподнялся на кровати, помогая себе здоровой рукой, и широко улыбаясь посмотрел Генри прямо в глаза. — Я думал, всё! Когда они петлю накинули… Я думал, это конец! Я уверен был! Представь себе! — Он говорил почти неуместно весело, — А потом появился мой верный рыцарь. — Но вдруг запнулся и сглотнул: — И… и этот сотник. И Бергов… — Ян потряс головой и упал обратно на подушку, обращаясь уже к потолку: — Как ты это сделал? — Повезло, — Генри пожал плечами. Этот жест давно стал его защитой — от слишком тяжёлых вопросов, от слишком сложных эмоций. — Это не везение, мой друг. Это ты. Генри смутился и уставился в стену, на которой плясали тени от свечи. Эти слова значили для него больше, чем он готов был показать. — Я обещал, что вытащу. Ну и… — И вытащил. — Ян вдруг встал, подошёл ближе, остановился всего в шаге от друга и присел на корточки перед ним, заглядывая снизу вверх. В этом жесте было что-то почти детское — и одновременно что-то очень взрослое, когда человек готов признать свою слабость перед другим. — Ты же понимаешь, что я обязан тебе своей жизнью? И… — Он запнулся, подбирая слова. — Даже простая благодарность звучит как насмешка после такого спасения, но… спасибо. — Ты уже говорил, — Генри не знал, что ещё ответить. Его уставшее лицо предательски заливал румянец — он чувствовал, как горят щёки, и злился на себя за это. Но ничего не мог поделать. — Я ещё раз говорю. И ещё скажу, уверен. Они смотрели друг на друга. В комнате было тихо — только свеча потрескивала на столе, да где-то со двора доносились звонкие удары кузнечного молота. Генри чувствовал, как внутри всё сжимается — не от страха, от чего-то другого. От этого прямого, открытого, такого близкого взгляда. Он не выдержал и опустил глаза. — Я когда услышал колокол, — сказал он тихо и куда-то в пол. — Девятый, десятый… Я думал, не успею. Представлял, как ты там один, а я… я не успел. — Он сглотнул, прогоняя комок из горла. — Знаешь, как страшно было? — Знаю, — так же тихо ответил Ян. — Я сам боялся. Не смерти даже — а того, что ты не успеешь, Генри. Что… Что останусь один навсегда. Генри моргнул. Сердце забилось чаще, сильнее — он почти слышал его стук в тишине комнаты. — Ты не один, — сказал он, взглянув на друга. — Я же обещал. — А если ещё влипну? — Опять вытащу. — И так всю жизнь? Генри помолчал. Потом улыбнулся. Он знал, что его ответ не обязателен, что вопрос Птачека был совсем несерьезным. Но решил ответить: — Если надо будет — хоть всю жизнь.       Ян смотрел на него долго, очень долго. В его глазах мелькнуло что-то более сложное, чем простая благодарность. Знай он сам что это такое, он бы всё равно не смог объясниться. Что-то, для чего в их мире не было слов. Потом он опустил глаза, встал и отошёл к окну. — Дурак ты, Генри, — донеслось со вздохом. — Вы тоже, мой лорд. — Знаю.       Повисла пауза. Её неловкость ощущали оба. И оба эту неловкость принимали. Она не была дискомфортной, просто состояла из эмоций, которые нашим героям ещё не знакомы. — Ладно, — Ян бодро обернулся, и на его лице снова появилось то самое выражение — смесь мальчишеского задора и аристократичной гордости, будто только что не состоялся этот хрупкий диалог. — Пойдём к Бергову. Негоже заставлять пана ждать.       Они вышли в коридор и направились к покоям Отто. Туда, где их ждал разговор, ради которого они проделали весь этот путь от Ратае — через смерть, через раны, через тюрьму и почти через виселицу.