Искра, рождённая в стуже

1 января 2018.       Наст глухо хрустел под подошвами ботинок. Это был единственный звук, разрезавший тишь безмолвной чащобы. Она, словно паук, сплела паутину из ветвей, кустарников и корневищ, заключив в ловушку нерадивую шаманку. Но та не была безвольной бабочкой, которая бы смирилась со своей участью, позволив ей себя сожрать. Она с боем выдирала у неё каждый свой шаг.       Стрелка компаса нервно подрагивала, указывая на север, где должна была находиться Ямамбамура — единственный ориентир, доступный сбившейся с отмеченного пути Утахиме. Она проклинала и Годжо, который разделил их, и себя — за то, что пошла его искать, оставив тропу в пользу непроходимых дебрей.       Вдруг нечто смутное прокатилось по краю слуха. Иори замерла, силясь схватить за хвост неуловимый звук, но его источник уже растворился в тенях между деревьями. Она продолжила движение, колючая ветка ощетиневшейся сосны царапнула щёку, носок ботинка зацепился за торчащий из ствола сук. Шаманка недовольно цокнула языком...       И вновь ушей коснулся этот неясный... Сравнение вертелось на кончике языка, но никак не могло найти пристанища в разуме. Ветви шевельнулись над головой.       Путники, блуждающие среди заснеженных густых елей, слышат из тени дремучих обледенелых зарослей шелест хвои, в котором им мерещится скрипучий шёпот, что зовёт их по имени, жалобно прося о помощи или ласково приглашая в укрытие.       Шёпот?.. «Нет, глупости. И правда — просто шелест елей».       Просто лес.       Лес, в котором пропал Сильнейший маг современности...       Нет, это не её проблемы. Утахиме найдёт выход. А он пусть хоть вечность тут шатается.       И всё же подспудное волнение предательской иглой кололо сердце при мысли, что с ним могло что-то случиться. Но это лишь потому что, если здесь есть нечто, способное причинить вред Сатору Годжо, то ей уж точно будет несдобровать. Да, только и всего.       Она продолжила идти, пробираясь почти вслепую сквозь заросли, подёрнутые ледяным туманом. Ни один замшелый ствол не был тронут зарубкой, что вывела бы её к тропе. Ноги вязли в сугробах, иссохшийся подлесок цеплялся за одежду. Лесная гуща обступала со всех сторон, острым лезвием отрезала от дневного света, поглощая в тенистом сумраке. Очередная иглистая ветвь была сдвинута в сторону, открывая обзор на...       Поляну, высеченную почти идеальным кругом в плотной чаще леса. Снег на ней не был тронут чьими-либо следами. В её центре сиротливо стояло небольшое деревянное строение. Фасад чернел потемневшей древесиной, толстый слой снега укрывал крышу, с краёв которой свисала наледь. Тонкая струйка дыма прорезала небо.       Давным-давно, когда на месте деревень был лишь нетронутый снег, укрывающий северные склоны, в глубине лесной чащобы жила Ямамба. Путники, заблудившиеся среди густых елей, могли набрести на маленькую деревянную хижину с крышей, покрытой мхом.       Зажмурившись, Утахиме замотала головой, силясь изгнать из неё навеянный морок. Но когда она открыла глаза, хижина никуда не исчезла, не растворилась в воздухе призрачным маревом. Она несмело шагнула на порог. Под навесом у входа висел ряд фуринов, колыхающихся на ветру с хрустальным перезвоном. Иных звуков она не слышала, но дым свидетельствовал о нахождении там человека. Что он делает в этой глуши? Возможно, охотник. Иори потянулась вглубь сумки, выуживая оттуда танто, вложила его во внутренний карман рукава хаори. Присутствия проклятья не ощущалось, но осторожность не повредит. Пальцы троекратно стукнули о дверь. — Войдите, — послышался по ту сторону скрипучий голос.       Она осторожно, будто пробираясь в логово зверя, вошла внутрь. В нос ударил терпкий запах трав — их высушенные пучки были развешаны под потолком; на дальней стене висела камидана, на другой — голова бурого медведя; в полутьме пространства мерцали огоньки свечей. В подвешенном над тлеющим ирори котелке что-то бурлило, варево медленно помешивала жилистая рука, принадлежащая владелице хижины. Ею была пожилая женщина, одетая в багровое кимоно; её седые волосы были несколько потрёпанными; глаза, один тёмный, другой белёсый, обратились к шаманке. Она ощутила то же самое, что ощущала, когда взгляд Годжо задерживался на ней. Этот колкий внимательный взор, от которого ничего не скроешь. Женщина повела рукой в сторону дзабутона подле неё: — Присаживайся, не стесняйся.       Утахиме угловато опустилась на указанное место. — Прошу прощения, что потревожила, я просто... — Сбилась с тропы, да? — она сипло хохотнула. — Не переживай, гостям я всегда рада. Угощайся.       Женщина протянула ей глиняную чашку, в которую налила содержимое котелка; пальцы слабо обожгло.       Пить чай из её рук было страшно, но ещё страшнее было не оценить проявленное гостеприимство, ведь это равнялось скитаниям по лесным дебрям до тех пор, пока лёгкие не испустят последний вздох.       Шаманка сделала неуверенный глоток. Вкус крепко заваренных трав терпкостью осел на языке, горьковато-смолистое послевкусие стянуло небо. Она сделала ещё несколько глотков, и тепло разлилилось по внутренностям, расслабляя тело. Кажется, ей необходимо было что-то спросить... Ах, да. — Не могли вы помочь найти путь до Ямамбамуры? — Увы, я не могу подсказывать дорогу чужим — не принимай это на личный счёт. Однако, — женщина, которую Утахиме в мыслях окрестила знахаркой, потянулась к резной шкатулке, — бумаге никто не запретит служить подспорьем. В распутье не только лесном, но и жизненном. Вытащи несколько омикудзи, и они тебе помогут.       Высвободившись из перчатки, подрагивающая рука потянулась в открывшуюся деревянную коробочку. Пальцы перебрали горсть свёрнутых бумажных полосок, прежде чем выудить оттуда две.       Иори подняла неуверенный взгляд на знахарку и, получив утвердительный кивок, развернула первое омикудзи: «歩» — шаг?..       Затем второе: «金» — золото.       Ей было невдомёк, как трактовать эти символы. Между ними не было очевидной связи, или же это она никак не могла разглядеть очевидное? Кровь зашумела в ушах, заглушая зачатки мыслей. Впрочем, шаманке пришли на помощь: — Пешка окажется на чужой доске и пойдёт неизвестной тропой. И если она устоит — то позже окрепнет, став золотой, — полуслепой взгляд внимательно изучал Утахиме, словно силился прочесть не только омикудзи, но и её лицо. — Расплывчато, не так ли? — морщинистые губы тронула улыбка. — Не хочешь достать ещё?       Рука без её ведома, словно следуя указке, потянулась вглубь шкатулки. На сей раз пальцы сами собой захватили аж четыре омикудзи. Утахиме принялась разворачивать все по очереди. Взгляд с трудом фокусировался на кандзи, словно она глядела через мутное стекло. «刃» — лезвие. «影» — тень. «昔» — прошлое. «甘» — сладость.       Самостоятельно собрать их в единое послание не представлялось возможным. Кандзи спутались словно нити в клубке, конец которого не удавалось отыскать. Знахарка задумчиво разглядывала омикудзи, будто примеряя одно к другому, складывая разные комбинации. Наконец она заговорила: — Тень из прошлого приблизится вновь. Заманчиво сладкая, но прячущая лезвие на изнанке.       Шаманка пыталась осмыслить пророчество, но мысли были вязкими, словно тягучая смола, привкус которой ощущался в чае. Странный ступор объял разум. Она силилась вспомнить, какой вопрос должна была задать, но он ускользал из её разума, как сон после пробуждения.       Едва осознавая свои действия, Утахиме подняла странно отяжелелое тело, водрузила на плечи ещё более тяжёлый рюкзак; спина под ним ссутулилась. Скупо попрощавшись, она покинула хижину.       Дневной свет пусть и пасмурного неба, отражавшийся от снега, после полумрака хижины показался ослепляющим. Снежинки неторопливо падали наземь. Морозный воздух развеял былую истому, разум словно отрезвел. Иори выудила компас. Красная стрелка нашла направление на север. Она обвела взглядом хвойное обрамление поляны. Дыхание споткнулось, когда среди частокола елей показалась брешь; в ней густились тени. Шаманка ринулась к ней так, как если бы деревья могли сомкнуться, закрыв проход. Но вместо этого они расступились, являя тропу, несомненно ведущую к Ямамбамуре.

***

«Идиот!»       Придурок. Кретин. Недоумок. Или как там ещё Утахиме его называет — сейчас он был согласен со всеми этими эпитетати.       В груди непрошенным жильцом поселилось нечто маленькое, но ожесточённое. Оно впивалось острыми когтями в рёбра, царапало сердце и кололо лёгкие, отчего дыхание рвалось на куски. Суматошные мысли бились о стенки черепа, словно птицы о стекло, отбивались бесконечным рикошетом, являя внутреннему зрению наихудшие сценарии. Но среди этого хаоса незыблемым оставался один-единственный вопрос:       Какого чёрта он её оставил?       Когда они остановились, чтобы сделать привал, Годжо лениво скользил взглядом по колыхающимся на ветру ветвям, усыпанным порошей, не находя в скоплениях еловых иголок ничего занимательного. Как вдруг вдалеке от одного из стволов словно отделилась тень и тут же исчезла, растворившись среди деревьев. Он не был уверен, что ему не показалось, но посчитал нужным проверить. Не было смысла дёргать с собой Утахиме, Сатору не собирался уходить далеко, а даже если и так — как он мог её не найти? Подобно её голосу, который он узнает из тысячи, точно так же её энергия нежного пудрового цвета не могла остаться для него незамеченной; она магнитом притягивала к себе. Но вот она растворилась в лесной пуще, словно дым от костра, не оставив за собой даже шлейфа. Как такое возможно?       Маг надавил пальцами на веки до белых кругов, но когда глаза распахнулись, всё осталось прежним. Он облетал лес гектар за гектаром, но ни следов энергии, ни конца ему ни края было не сыскать. Заснеженные макушки деревьев тянулись бесконечной чередой, сливаясь раскидистыми кронами в монолитный полог. «Что за чертовщина?!»       Шесть глаз обманывать не могут, но в нём посеялось зерно сомнений в то, что им можно беспрекословно верить. Осталось ему только прорасти.       Внезапно краем зрения Годжо уловил слабое колебание проклятой энергии — увы, не принадлежавшей той, кого он искал. Подошвы ботинка с хрустом опустились на ровную поверхность редкого оголённого участка. Он нахмурился, глядя на строение, которое одновременно вписывалось в лесное убранство и казалось инородным среди сплошности вековых деревьев.       Не церемонясь, Сатору настежь распахнул входную дверь.       Обычно именно под его взглядом люди съёживались, чувствуя себя словно под прицелом, и теперь, кажется, он почувствовал какого это, ведь полуслепой взор старухи вцепился в него клешнями и будто выворачивал наизнанку, с интересом учёного разглядывая нутро. — Добро пожаловать, — раздался тихий, надтреснутый голос. — Присаживайся. — Я не в гости пришёл, — у мага же было не то состояние, чтобы размениваться на преамбулы. — Вы видели девушку в белом хаори с красными камелиями? — Видела. Заходила ко мне перед тобой. — Куда она пошла? — Для начала присядь и выпей чаю. Никуда твоя женщина не денется.       Слова старухи царапнули сердце. Годжо споткнулся о них, словно об кочку на дороге. — Мне не до чаепития, старушка. Где она? — процедил сквозь зубы.       Он видел, как проклятая энергия, окрашенная пепельно-зелёным цветом, плескалась в ней. Её уровень был выше, чем у среднестатистического человека, однако ничего особенного. Едва ли эта дряхлая старуха могла как-то навредить шаманке предпервого ранга. И всё же то самое нечто, царствовавшее в грудной клетке, вздымало волну гнева, подмывало силой вытрясти всю информацию и немедля отправиться за Утахиме. — Успокойся. Всё с ней в порядке, — стоило отдать старухе должное — перед угрожающим блеском голубых глаз она не дрогнула. Голос, ровный и гладкий, как море в штиль, вновь предложил или же приказал: — Присаживайся.       И отчего-то повинуясь ему, Сатору опустился на дзабутон. Сухощавая рука протянула ему чашку с дымящейся жидкостью. Он махнул рукой, выражая отказ. — Яда там нет, не бойся, — старуха наметила ухмылку.       Годжо рассмеялся: — Я ничего не боюсь, бабуля, — в конце концов, он Сильнейший. Нет на свете того, что могло бы внушить ему страх. — Именно поэтому ты залетел сюда с криками и страхом на лице?       Он открыл рот, собираясь горячо возразить, но слова так и не сорвались с губ.       На сей раз женщина протянула ему деревянную шкатулку, маг вопросительно посмотрел на неё. — Страх порождается незнанием. Вытяни омикудзи, и они прольют свет на то, что сокрыто даже от твоих глаз.       Рука сама собой потянулась вглубь шкатулки и выудила одну скрученную бумажку. Развернув, он увидел кандзи... «芽» — росток. «И что оно мне должно сказать? Бред какой». — Одно омикудзи судьбу не явит, — заметил скрипучий голос.       Цокнув языком, Сатору вновь сунул пальцы внутрь, захватив горсточку омикудзи. Принялся поочерёдно их разворачивать. «力» — сила. «木» — дерево. «尽» — иссякнуть. «生» — жизнь.       Он снова вопросительно посмотрел на старуху, не имея ни малейшего понятия, что этот набор слов должен ему поведать. Она же задумчиво разглядывала каждое, будто пыталась найти решение хитроумного уравнения. — Сила как дерево — не вечна. Когда ствол исчерпывает себя, из его корней рождается новый росток.       Годжо нахмурился. Какой росток, какое дерево?! Ему необходимо найти Утахиме, а не разбирать непонятные премудрости. — Где она? — потребовал он. — Ты ищешь её, а она искала путь. Потому и ушла первой.       С него достаточно. Сжав челюсти и кулаки в попытке удержать себя в руках, он стремительно вылетел из хижины, не удостоив старуху и словом.       Едва выйдя наружу, Сатору зажмурил глаза, прикрывая их рукой. Чувствительные зрительные нервы отозвались резью от резкого контраста освещения. Привыкнув к яркому свету, он огляделся, как вдруг... Неужели!       В глубине хвойного леса замаячил слабый огонёк пудрового цвета. Не помня себя, маг сорвался на бег, и только потом вспомнил, что он может телепортироваться. Пальцы сложились в печать...       Вскрик. — Ты... — ошарашенная его внезапным появлением прямо перед её носом, Утахиме пыталась отдышаться и одновременно с этим, судя по злому раскрасневшемуся лицу, сказать ему пару ласковых. — Ты идиот!       Годжо не думал, что он может быть так счастлив услышать это родное «идиот»! Улыбка сама собой расплылась на лице. — И чего ты лыбишься, а?! Что в твоём понимании «отойти ненадолго»?! Где ты шатался? — Не поверишь, семпай, у меня к тебе тот же вопрос. — Ко мне?! Кто говорил, что меня не потеряет? — она фальшиво задумалась. — Ах, точно, это был ты! — Я и не должен был! Но когда я собирался возвращаться — замечу, минут через семь — тебя на том месте уже не было. — Хватит рассказывать мне сказки! Я ждала тебя как минимум пятнадцать минут, а потом пошла в ту же сторону, что и ты, и звала тебя.       Годжо в растерянности провёл рукой по волосам. — Чертовщина, — он вновь пришёл к единственному доступному выводу.

***

      В конце тропы заалели тории — знак того, что они на месте. На стволах по обе стороны висели пучки сушёных трав — наконец они ступили на порог Ямамбамуры. Плотная стена леса поредела, и вот показались первые дома. Деревня была окружена лесистыми склонами и будто бы вросла в них. Дома, подстроенные под рельеф, возвышались друг над другом, хвойные деревья вклинивались в зазоры между ними, подпирая их; лес словно был частью архитектуры. Между разными уровнями поверхности были проложены деревянные лестницы, перекинуты мостки над перепадами почвы, тропы хаотично вились между строениями. Из крыш поднимался дым, что свидетельствовал — деревня живёт.       Утахиме и Годжо спустились вниз по склону, минуя загон, где под навесом в разных секциях толпились овцы и козы, слышалось мычание коров и фырканье лошадей. Маг подошёл к одной из них, что стояла ближе к краю. — Хоро-о-ошая, — протянул он, поглаживая гнедую по носу.       Улицы были оживлёнными, на их парочку обращали удивлённые взгляды. Впрочем, люди быстро теряли интерес, возвращаясь к хозяйственным хлопотам. Утахиме спросила мимопроходящего мужчину о том, где найти старосту, и они пошли в указанном направлении. Как и в Тэнгусане, дом главы деревни находился у главной площади, в центре которой возвышалась на сей раз статуя пожилой женщины с беспорядочной копной волос — Ямамбы. Маг и шаманка прошли к дому, который оказался скромнее, чем у господина Куродани — больше похожим на жилище семьи Такахаси. Годжо постучал в дверь.       Через минуту она распахнулась, и перед ними предстала женщина лет шестидесяти. Стройный стан облачало зелёное кимоно, смольные волосы с редкой проседью были закреплены двумя тонкими кандзаси, раскосые чёрные глаза глядели на них с лёгким удивлением. — Добрый день, госпожа. — Утахиме глубоко поклонилась. — Добрый день, — та ответила поклоном. — Проходите.       Староста проводила их в основную комнату, налила чаю, и они поведали ей заученную легенду, о том, что они исследователи и просят остаться в деревне, чтобы изучить традиции и верования жителей для диссертации. Внимательно выслушав их, женщина, представившаяся Таэко Минэ, дала ответ: — Я не против. Приятно, что выходцы из столь отдалённой от нас части страны, интересуются нашей культурой. Можете чувствовать себя в Ямамбамуре как дома. — Благодарим вас, — Утахиме вновь глубоко поклонилась, периферическим зрением замечая, что Годжо не последовал её примеру. Она едва сдержалась, чтобы его не стукнуть. Этот павлин не привык проявлять уважение хоть к кому-то. Впрочем, то, что он сидел на коленях, а не развалился, как попало, для него можно было считать достижением. — У нас нет отдельного дома для приёма гостей. Поэтому предлагаю вам пожить в моём. Тут есть свободная комната. «Только не это!» — Утахиме до боли закусила щёку, чтобы не выпалить лишнее. — П-прошу прощения. Не хочу показаться наглой, но возможно найдётся ещё кто-нибудь, у кого есть свободная комната и кто мог бы принять одного из нас?.. — с робкой надеждой проговорила она, чувствуя на себе взгляд Годжо.       Госпожа Минэ с сожалением покачала головой: — Увы, нет.       Шаманка решила попытаться ещё раз: — Тогда может какой-нибудь сарай?.. Что угодно. — Утахиме! — возмущённо воскликнул маг, очевидно догадавшийся, кого она собиралась поселить в сарай.       Староста удивлённо приподняла бровь, а затем заговорила, силясь сдержать смех: — Сарай? Принимать там гостя было бы непозволительно. — впрочем, лёгкую улыбку скрыть ей не удалось.       Утахиме в свою очередь обречённо поникла. — Но я вас понимаю, — продолжила женщина. — Прошу простить за то, что предложила вам остановиться в одной комнате. Это было неучтиво с моей стороны. Я могу предложить вам, Иори-сан, ночевать в комнате со мной, а господину Годжо — в отдельной.       Иори, почувствовав укол стыда, поспешила возразить, поднимая руки в знак капитуляции: — Нет-нет, что вы! Я всего лишь уточнила. Нет — значит нет. Мы остановимся в одной комнате. Благодарю вас за вашу щедрость, — и вновь последовал глубокий поклон, едва ли не до соприкосновения с полом.       Когда госпожа Минэ проводила их в комнату и оставила их одних, на лице Годжо расплылась противная до скрипа зубов улыбка. — Ута-хи-и-име... — он медленно, с грацией хищника подходил к ней. — Значит ты всё-таки хочешь ночевать со мной в одной комнате? Тогда для чего был этот спектакль? Знал бы я, снял бы для нас однокомнатный номер. — И-идиот! — шаманка попятилась, пытаясь сохранить с ним дистанцию. — Я просто в отличие от некоторых пытаюсь быть почтительной и не наглеть. Но тебе-то неизвестно, как это! Наглость — твоё второе имя! — Да-да-а-а, семпай, я понял твой коварный замысел, — отступать было некуда. Утахиме упёрлась спиной в стену, а Годжо навис над ней коршуном. Под его взглядом захотелось сжаться до крохотной точки. — Остаться со мной в одной комнате, потом под предлогом, что тебе холодно, перебраться ко мне на футон, а потом... — рука потянулась к её лицу.       Утахиме пригнувшись, юркнула под вытянутую руку, освобождаясь из ловушки. — И-извращенец! — рявкнула она и поспешила к выходу, слыша позади неудержимый хохот и чувствуя как хрупкий лёд её терпения даёт трещину.

***

      Утахиме и Годжо остановились у входа в невысокое строение, не огороженное забором — главное место, в котором собираются жители деревни и по совместительству ключевой пункт в их расследовании в Ямамбамуре. — Слушай меня внимательно, — начала строгим тоном шаманка, ткнув пальцем в сторону груди мага, — веди себя нормально. Никаких выходок — ты меня понял? Мы не должны привлекать к себе внимание. — Утахиме, мы чужаки в изолированной деревне — на нас будут смотреть, как на музейные экспонаты под светом ламп.       Она вздохнула раздражённо. — Именно. Поэтому не усугубляй положение. Ты вообще знаешь, что такое «сдержанность»? — Хм, — он притворно задумался, — не припоминаю, чтобы у меня когда-то была такая ненужная штука.       Треск.       Иори молча развернулась, скрываясь за дверью изакаи.       В помещении, пропахшим запахом еды и алкоголя, было удивительно людно, хотя на улице едва начало смеркаться. Гвалт, смешавший в себе голоса и стук посуды, объял пространство, как и тепло, исходящее от потрескивающих в печи дров. Несколько взглядов обратились на неё — кто-то с удивлением, кто-то с интересом. Утахиме выбрала столик в углу, где скопились тени. Следом присоединился Годжо. На удивление, вновь чинно сев на колени. — Ну, командир, что делаем дальше?       Она покосилась на него: — Сидим, ждём, когда к нам подойдут, слушаем.       Ожидаемо, разговоры велись преимущественно о быте: ведение хозяйства, уход за животными, жалобы на обветшалые оконные рамы, пропускающие морозный воздух, предвидение ночной метели по белому дыму, поднимающемуся столбом. И ничего о пропавшей. — Скажи, нам абсолютно необходимо знать, что в курятнике не досчитались одного петуха или что у тётушки Каори забродил мёд? — Ты можешь хотя бы раз не паясничать и делать то, что нужно для нашего рассле... — её тираду прервала внезапно выросшая перед столиком девушка в слегка запятнанном переднике. Утахиме запнулась, — кхм... исследования!       Годжо прыснул в кулак, а ей в очередной раз захотелось стукнуть.       Треск. — Добрый вечер. Приветствую вас в нашем скромном заведении, — сказала официантка, но улыбка у неё вышла натянутой, будто приклеенной; руки сминали передник. — У нас сегодня есть грибной суп, омлет, жареная рыба и цукэмоно. Чего желаете?       Деревни на Земле Трёх Ёкаев жили по принципу коммуны. Скот, пашня, изакая, горячие источники и прочее принадлежали всем жителям в равной степени; работа распределялась между всеми, кто на неё способен, как и плоды труда. Соответственно, чтобы поужинать и выпить в изакае, не нужно было давать ничего в обмен. Правда, количество блюд и напитков, которые можно заказать, было ограничено.       Приняв заказ, девушка удалилась. Маг, наклонившись к Иори, прошептал: — Это же не пропавшая официантка объявилась? — Вряд ли, — шепнула она в ответ. — Но, возможно, у неё удастся что-то выяснить.       Через время официантка вернулась с подносом. Когда она протягивала миску с супом, рука её дрогнула, отчего бульон слегка плеснул на стол. — Ох, простите меня, я сейчас всё уберу! — Всё в порядке, — успокаивающе улыбнулась шаманка.       Когда девушка вновь скрылась, Годжо шепнул: — Какая-то она нервная.       Она пожала плечами. — Может, из-за того, что нас впервые видит.       Маг хлебнул чая и тут же поморщился. — Ну и гадость! — возмутился он. Затем поднявшись, бросил: — Пойду спрошу, есть ли у них сахар.       Иори наслаждалась горячим супом, когда вдруг её накрыла тень. Она попыталась обернуться, но взор успел уловить лишь мелькнувший серый шёлк кимоно. — Как чудно, что гости почтили визитом и нашу деревню, — послышался бархатистый голос.       Голос, показавшийся ей смутно знакомым.       Наконец взгляд встретился с тёмно-зелёными глазами, смотрящими на неё внимательно, с лёгким прищуром, пробежался по точёным чертам молодого лица с высокими скулами, бледной кожей и губами растянутыми в мягкой полуулыбке, скользнул по смольным волосам, ниспадающим на плечи, опустился на строгое графитовое кимоно, затянутое изумрудным оби. Тонкие, изящные пальцы сплелись в замок, подпирая подбородок. — Рад снова вас встретить, Иори-сан. «Снова...» 30 декабря 2017.       Жители деревни Тэнгусан в большинстве своём были приветливыми и легко шли на контакт, что было даже удивительным для людей, проживших всю свою жизнь в изоляции от мира. Однако, как водится, в каждой бочке мёда найдётся ложка дёгтя. — Здравствуйте, я... — Нечего тут околачиваться у моего забора — я гостей не жду.       Утахиме, не ожидавшая такой враждебности на миг оторопела. Пожилой мужчина же продожил трескучим голосом: — И вообще шла бы ты из нашей деревни подобру-поздоровому. На земле ёкаев даже её уроженцы пропадают без следов на снегу, а чужаки — и подавно. Особенно те, кто суют нос, куда не нужно. Глядишь, возьмёт Тэнгу и оторвёт его.       Шаманка зацепилась за формулировку: — Хотите сказать, что в пропаже людей виновны ёкаи? Разве они не должны оберегать вас? — Духи никому ничего не должны. Это мы обязаны их почитать и приносить им жертвы. А если риса и саке им становится мало, в ход может пойти кровь, — уголок рта тронула зловещая усмешка. — А уж новой они точно не упустят возможности полакомиться.       Утахиме нахмурилась и уже приготовилась его осадить, как вдруг ощутила чужое присутствие. Некто оказался за её спиной, не издав ни звука. Заслонив свет, он скрыл шаманку в своей тени, словно под вуалью. — С гостями нужно быть вежливыми, Сайто, — раздался голос, тон которого разил холодом и властью.       На старческом лице мелькнула бледность. — П-прошу прощения. Я не хотел показаться невежливым.       Тень исчезла. Утахиме обернулась, желая увидеть незнакомца, вставшего на её защиту, но смогла поймать взглядом лишь мелькнувшую тень, тотчас скрывшуюся за поворотом. Она сорвалась с места в попытке его нагнать, но когда завернула за угол, на улице, сокрытой от дневного света, уже никого не было. Незнакомец словно растворился в тенях, что её захватили. Или словно сам был тенью. 1 января 2018. — Простите, кажется, мы не знакомы? — Верно, прошу извинить меня за невежливость, — мужчина поклонился. — Акира Уцусэми. — Утахиме Иори. Хотя... вам и так это известно. — Да. Молва идёт впереди вас. К тому же, у вас очень красивое имя — запоминающееся. — Благодарю... — Песня и принцесса... Вы, надо полагать, из знатного рода? — Я? Что вы, нет. — Но создаёте такое впечатление. — Вы тоже...       Улыбка мужчины стала шире. — Как вам Ямамбамура? Пришлась по душе? — Я ещё мало что видела, но да. Очень живописно. — Путь был затруднителен, — он не спрашивал — утверждал. — Не заблудились? — Самое главное, что дошла, — уклонилась она. — Извините, мне кажется, позавчера я слышала ваш голос в Тэнгусане, когда разговаривала с одним мужчиной. Возможно, я ошибаюсь... — Нет, всё верно. Я был в Тэнгусане в этот день по делам. Простите господина Сайто за его грубость, он просто с настороженностью относится к... — Чужакам, — закончила Утахиме. — Хотел подобрать слово поучтивее, но в сущности — да. — Ну и ну, — раздалось за спиной, отчего глаза моментально закатились, — стоило мне на минутку отойти, как к Утахиме уже кто-то подсел.       Годжо плюхнулся на дзабутон, вытягивая одну ногу в сторону, а вторую подгибая так, что его колено касалось её бедра. Она стиснула зубы.       Треск. — Представляешь, у них нет сахара! Пришлось взять мёд, — он открыл баночку и опустил в чай пять полных ложек. — Такое количество мёда перебивает вкус чая, — мягко заметил господин Уцусэми. — Согласна! — поспешила вставить шаманка. — Это уже мёд с чаем. Не понимаю, как ты это пьёшь. — Лучше уж переслащённый чай, чем переслащённые речи, — голубые глаза, не скрытые очками, вперились в мужчину напротив. Тот, на удивление, стойко противостоял взгляду, под которым большинство бы сжалось или вовсе предпочло поспешно ретироваться. — Так вы значит занимаетесь исследованием? — обратился мужчина к Иори, демонстративно игнорируя Годжо, отчего тот ещё пуще помрачнел, с излишним усердием пережёвывая омлет. — Да. Исследованием культурного наследия и народных верований в горных регионах Хоккайдо, — ответила она. — В таком случае наши края и правда идеальны для вас. Если будут какие-то вопросы, с радостью на них отвечу. — Нет, спасибо, — заявил Годжо.       Утахиме ущипнула его за ногу. — Он хотел сказать: спасибо большое, мы непременно обратимся, — она поспешила исправить ситуацию, на что тот фыркнул.       Треск.       Вдруг раздался глухой звон, доносящийся снаружи — удар колокола. Затем ещё, и ещё один. С последним ударом в изакае началась возня: люди спешно принимались всё доедать и допивать, поднимались с мест и направлялись к выходу. — Что происходит? — спросил Годжо, недоумённо глядя на Утахиме.       Тем не менее ответил господин Уцусэми: — Три удара колокола означает конец рабочего дня, когда всем следует разойтись по домам. — Как в тюрьме. — Годжо! — Утахиме была уже на грани за этот вечер.       Треск.       Акира Уцусэми лишь рассмеялся. — Раньше всё было не так строго. — «Раньше» — это до?.. — шаманка запнулась, подбирая слова. — До исчезновения Аюми Кавасаки. Она работала в этой изакае. Сейчас её заменяет сестра.       Все вместе они покинули заведение. Люди расходились по домам. — Что ж, хорошего вам вечера, — улыбнулся мужчина, прощаясь. — Спасибо, вам то... — Идём уже! — перебил её Годжо, схватив за локоть и потянув в сторону дома старосты.       Треск. Треск. Треск.       Едва они отошли на некоторое расстояние от изакаи, маска доброжелательности и сдержанности спала с Утахиме, и та обрушила на него ушат ругательств и возмущений его неприемлемым поведением.

***

      Едва Утахиме и Годжо вошли в дом, госпожа Минэ позвала их общую комнату на ужин. — Благодарим, но мы уже поужинали в изакае, так что... — А это у вас что, анпаны? — встрял Годжо, не дав ей договорить. Его глаза заблестели при виде сладости, и она поняла, что сопротивление бессмысленно.       Они сидели за котацу, наслаждаясь теплом, чаем и выпечкой. Даже Утахиме, которая не любила сладкое. А Годжо и вовсе уминал анпаны за обе щёки, так что тарелка стремительно пустела.       За окном завывала вьюга, и тем приятнее становился жар, охватывающий колени. Утахиме решила воспользоваться моментом, чтобы не только подкрепить их образ исследователей, но и утолить собственное любопытство: — Скажите, известна ли история этих деревень? Как и когда они возникли? — На дворе тогда стояла двести шестьдесят шестая зима эпохи Эдо. Сёгунат, сошедшийся в войне с императорскими силами, пал, и верные ему люди оказались под опалой. Клан Мабороси, бывший одним из его главных союзников, стремясь спасти своих людей, бежал на север — туда, где зима не знает пощады. Они пробирались по скалистым склонам, где каждый шаг — на грани смерти, сквозь гущу лесов, в которых того и глядишь — затеряешься без следа, наперекор снежным бурям, поглощающим в белой пелене, вопреки морозам, что сковывают не хуже цепей. Не все возмогли осилить путь, но те, кто выжили, нашли убежище в краях, где господствовали три ёкая: Тэнгу — страж скал и ветров, Ямамба — хозяйка дремучего леса и Юки-Онна — снежная владычица. Они позволили клану Мабороси и его верным слугам остаться на их земле, взяли под своё крыло, обещая защиту, взамен на то, что люди будут им служить. В знак этого они нарекли в их честь каждую из возведённых деревень и установили святилища, где хранится часть их силы. Так и зародилась Земля Трёх Ёкаев.       Утахиме потягивала горячий чай, обдумывая услышанное. Оно звучало как легенда, но, как известно, в них часто скрыта правда. Только вот в чём она заключается?       Шаманка решилась на риск, бросая вопрос, словно кость на доску: — Вы допускаете, что ёкаи причастны к исчезнованию людей?       Женщина хмыкнула, но лицо её помрачнело, и в комнате повисла тишина, ложившаяся на плечи тяжестью. Иори уже думала извиниться за свой вопрос, когда женщина наконец заговорила: — Духи дуальны: они могут быть как покровителями, дарущими защиту и укрытие, если люди чествуют их и соблюдают их устои, так и воплощением ярости, если они нарушают их законы... Отвечая на ваш вопрос: я не могу исключать такую вероятность, — ответила она, а затем добавила едва слышно: — Тем более, что подобное уже случалось.       Но Утахиме услышала это и зацепилась за сказанное — возможно, необдуманно. — Люди уже пропадали так?       Староста помолчала, словно раздумывая, рассказать ли или утаить. И всё же ответила: — Мне было двадцать пять, когда двое людей пропали без следа, словно растворились в метели: один из Тэнгусана, другой из Ямамбамуры. Тогда точно так же все были на взводе, шугались собственной тени. Всё закончилось в День основания деревень. Но с этим исчез и последний человек — из Фуюоннасато... — лицо женщины осунулось и в свете масляной лампы показалось восковым. — Им была моя младшая сестра.       Утахиме поперхнулась воздухом, не ожидая подобного ответа на свой вопрос. — Простите, я не знала... — Всё в порядке. Это было давно. Она пропала во время всеобщего шествия, когда оно проходило через Ямамбамуру. Потому я и переселилась сюда — думала, что смогу отыскать правду... — она вздохнула, словно на её плечах висела тяжесть. — Не удалось... И теперь все ждут День основания, дабы воздать почести духам и поумерить их гнев, если всё же он тому виной. — Когда будет День основания? — На восьмой день нового года.

***

      Едва они успели ступить на порог выделенной им комнаты, как Утахиме заявила: — Раз уж мы вынуждены делить одно пространство, нам нужны правила. — Обожаю правила, — сказал Сатору, скрещивая руки на груди и опираясь о дверной косяк. «Особенно — их нарушать». — Мой футон будет здесь, — она указала на место напротив входа. — А твой там, — затем на угол у дальней стены. Такое расположение создавало наибольшую возможную дистанцию. Что ж, ожидаемо. — Почему не наоборот? — Я хочу иметь путь отхода.       Он прыснул. Звучало так, словно она собирается делить комнату с проклятьем. — Чем тебе окно не по душе? — Итак, правило первое, — продолжила шаманка, игнорируя его вопрос, — тишина после отбоя. Никакой болтовни, тушим свет и ложимся спать. — Я будто в армии. — Не знаю, как тебе, но мне нужно высыпаться, чтобы нормально функционировать, а значит ты не должен препятствовать моему сну.       Годжо привык спать по три часа в сутки, если не меньше, как вот последнюю неделю. Он понятия не имел, чем будет заниматься все остальные часы, которые нужны Утахиме для сна. Ещё и без телефона. Да он умрёт со скуки! — Что ж, понимаю. Возраст не щадит. Сколько тебе там уже — тридцать?       Её шея покрылась красными пятнами, а ноздри раздувались от резкого дыхания. В яблочко.       Тем не менее, совладав с собой, она продолжила: — Правило второе: не трогать мои вещи, — она кивнула на рюкзак, лежащий в углу. — Протестую! У меня вообще вещей нет. Мне нужно хотя бы мыло и зубная паста, если ты не хочешь, чтобы от меня воняло. А ты не хочешь, потому что мы делим одну комнату. — Аргх... Ладно! — она расстегнула рюкзак, выуживая оттуда тревел-набор. — Вот, зелёный флакончик — это гель для душа. Но! Пользуйся экономно, потому что он рассчитан на одного человека, а мы ещё неизвестно, на сколько здесь застряли. Зубная паста, и вот, — в её руке оказалась упаковка с зубной щёткой, — радуйся, что я взяла запасную.       Предусмотрительность Утахиме, которую Сатору обычно считал чем-то на грани паранойи, сейчас оказалась невероятно полезной. — А это что? — он потянулся к флакончику с голубоватой жидкостью, но получил шлепок по ладони. — Больше ничего не трогай!       Годжо цокнул языком, пряча руки в карманы. — Правило третье: соблюдай личные границы. Не прикасайся ко мне, не подходи к моему футону, не... — А дышать можно? — Нет! — Утахиме по-детски топнула ногой. — Никаких выходок на подобие той, что была, когда мы в первый раз сюда зашли. — Я ничего не делал! — Дистанция! Как минимум один метр.       Она демонстративно сделала широкий шаг назад. — Правило четвёртое... — Да сколько их?! Я все и не запомню. — Значит запишешь себе на лбу! Правило четвёртое: поддерживать чистоту. Я не хочу жить в свинарнике. — Ты знаешь, что ты самая большая зануда из тех, кого я знаю?       Нет, Сатору, конечно, тоже был за поддержание порядка. Но он уверен, что понятие «порядок» у них несколько отличается. — Правило пятое... — она вдруг запнулась, будто подбирая подходящие слова. — Никаких намёков, никаких похабных шуточек. Мы просто напарники, которые вынужденно ночуют в одном помещении.       Теперь румянец тронул её щёки, хотя она больше не казалась злой. Или он уже бредит? — А если ты что-нибудь выкинешь, я выкину тебя на улицу. Понял?!       Нет, показалось.

***

      Годжо лежал на спине, рассматривая потолочные балки. Вглядывался в структуру дерева, изучал каждое волокно. А что ему ещё было делать? Его телефон разрядился, став не полезнее кирпича. Не говоря о том, что в этой дыре нет и намёка на интернет. Спать он ложится в четыре утра, так что попытки забыться во сне были тщетны. Тем более что лампа ещё горела, так как судя по всему, время отбоя, назначенное Утахиме, ещё не настало.       Она же сидела, оперевшись о стену в другом конце комнаты и уткнувшись в книгу. — Утахиме.       Игнор. — Ута-хи-и-и-ме.       Вновь ни черта в ответ. — Утахиме, у тебя из-за возраста начались проблемы со слухом?       Она оторвала взгляд от книги, обратив его на него — такой прожигающий, будто пыталась его им испепелить. — Отвали от меня, идиот!       Но поздно, он уже привлёк её внимание. — Что ты делаешь? — А у тебя начались проблемы со зрением? Читаю. — Что читаешь? — Пособие «Как задушить надоедливого соседа». — Скука смертная! Давай лучше поговорим.       Утахиме издала такой тяжёлый вздох, будто он утомил её до смерти. Любит же она преувеличивать! — О чём? — Не знаю. — Если не знаешь, тогда я продолжу читать. — Тц, ладно! Давай поговорим о задании. Оно же у нас главная тема на повестке дня. — Тебе есть что сказать? — Хм-м-м. Ну например то, что я видел след проклятья на двери в изакаю. — Что? — Утахиме наконец отложила книгу. — И почему ты говоришь об этом только сейчас? — Берёг для вечера, — он подмигнул ей. Меж её бровей проступила складка, как всегда бывало, когда она хмурилась. А хмурилась Утахиме рядом с ним постоянно. — Завтра надо будет поговорить с сестрой пропавшей. — Знаешь, я тут ещё думал насчёт того, что нам рассказала староста. — Ты про легенду? — Ага. — И что с ней? — С ней ничего, но... Знаешь вечный вопрос: «Что было раньше — курица или яйцо»? — Ну. — То же самое с проклятиями и мифами. С одной стороны, сначала появились проклятия, а те, кто могли их видеть или ощущать влияние, сочинили о них мифы. С другой стороны, сначала были придуманы мифы, чтобы объяснить природные явления и прочее, а из страха людей перед ними родились проклятия — их воплощения. — Хм, — лицо Утахиме из раздражённого стало задумчивым. — Это я к чему. Неизвестно, что появилось раньше в Японии: мифы о Тэнгу, Ямамбе и Юки-Онне или проклятия по их подобию, но конкретно в нашем случае явно первое. Люди сочинили сказки о том, что они нашли землю, где властвуют ёкаи, скорее всего как дополнительный оплот помимо природной защиты в виде труднопроходимого рельефа. Слухи всегда идут впереди, и их роль заключалась в том, чтобы отвадить потенциальных желающих проникнуть на территорию клана, который тут поселился. По итогу, страх людей породил проклятия, и их вера в ёкаев продолжает тех питать.       Помолчав пару мгновений, она ответила: — Да, это имеет смысл. Но что насчёт количества? Из страха людей воплотился лишь один проклятый дух — или, может, два — или все три? — Может, в одном проклятии воплотились все три ёкая — как собирательный образ. — Возможно. Но, если их два или три, тогда только один из них держит территорию? В таком случае, если мы первым найдём именно его, то как мы узнаем, что не остались ещё? — Я думаю, как только территория падёт, моё зрение нормализуется, и в таком случае я мигом их найду и прикончу. — Ты говорил: территория никогда не влияла на твоё зрение подобным образом? — Никогда. — И тебя это вообще не волнует? — Ну-у, всё бывает в первый раз, — он невозмутимо пожал плечами.       Утахиме насупилась. Её-то, судя по всему, это очень волновало. — Я хочу, чтобы ты прочитал мои заметки за эти дни. Возможно, появятся ещё мысли. — Окей. — А потом я тушу свет, и мы ложимся спать. — Ладно, зануда.       Утахиме с силой швырнула в него блокнот. Годжо, перехватив его, раскрыл, отмечая, что почерк у неё со времён учёбы не изменился — такой же выверенный и аккуратный. Ему стало интересно, что хранила эта книжонка — возможно, какие-то тайны, как личный дневник? Внутри зажёгся интерес, а потому он свернул в самое начало. — Записи в середине, — отметила шаманка холодным тоном. — Да-да.       Впрочем, его ждало разочарование: блокнот был заполнен бесконечными, неимоверно скучными заданиями для учеников Киотского магического техникума. — Мне жалко этих ребят. Ты — изверг. — Мои дети с лёгкостью справляются с задачами, где необходимы умственные способности. В отличие от твоих. — Зато мои дети кромсают проклятия в разы лучше — и именно это им понадобится в работе, а не твои задачки. — Читай уже, — рявкнула она.       Послушавшись, Сатору погрузился в чтение. Путь от поляны в Тэнгусан соответствовал обозначенному на карте и проходил через лес, овраг, открытый склон, перевал и обрыв. 1. Лес — переход прошёл спокойно, без инцидентов 2. Овраг — переход по естественному снежному мосту, опасен, в один момент налетел ветер, и я оступилась. 3. Открытый склон — переход тяжёлый, место очень продувается ветрами, высокая опасность схода лавины. 4. Перевал — во время перехода налетела снежная буря, были потеряны любые ориентиры, пришлось применить технику эхолокации. 5. Обрыв — переход по каменной полке вдоль скалы, в одном месте зацепилась за выступ и чуть не упала в пропасть, удалось удержаться за полку и подтянуться обратно.       Когда Сатору искал Утахиме на отрезках пути в Тэнгусан, он уже тогда предполагал, что её путь туда был не из лёгких, но узнать об этом наверняка ощущалось куда хуже. Когда взгляд дошёл до строчки, где было описано её почти падение с обрыва, его сердце само ухнуло куда-то вниз. Его самые страшные предположения в тот день оказались практически истиной. Внутри взметнулась ярость — на того идиота, который послал Утахиме на эту миссию, на неё саму за то, что согласилась и подвергла себя такой опасности.       Он покосился взглядом на шаманку, которая как ни в чём не бывало читала книжку, будто и не была несколько дней назад на волоске от смерти. «Успокойся. Она цела и сейчас в безопасности рядом с тобой».       Тут же иной голос подкинул дров в тлеющую злость: «Сегодня ты потерял её. Она могла пострадать».       И теперь ярость обратилась уже на него самого. «Пока мы здесь, больше не упущу её из поля зрения. Нужно всегда быть рядом — только так я смогу её защитить».       Сатору пытался продолжить читать записи, но текст проходил сквозь разум, будто облако, и в конце концов он сдался, решив, что вряд ли там есть что-то ещё, что требует его внимания.

***

      Ночь сомкнулась тёмным сводом над одинокой лесной поляной. Звёздная пыль слабо освещала голый клочок земли посреди густой чащобы. Безмолвие казалось столь неестественным, что оглушало: ни шёпота деревьев, ни уханья ночных птиц, ни шороха снега. В воздухе витал слабый запах, резко разнящийся с морозной свежестью, который он никак не мог определить. Сердце спотыкалось, дыхание срывалось, словно после погони. На кончиках пальцев левой руки ощущалось что-то неприятно липкое. Глаза медленно, даже нехотя опустились вниз. Когда взгляд коснулся ярко-красных разводов на коже, запах в воздухе обрёл леденяющую чёткость — медный привкус на языке, от которого затошнило. Осознание настигло отточенным, беспощадным ударом невидимого клинка — это не его кровь. Он ударил прямо в спину — оттуда, где ощущалось жжение чего-то, на что он не мог найти смелости взглянуть. Не чувствуя собственного тела, Сатору, немыслимым усилием преодолевая внутреннее сопротивление, на негнущихся ногах обернулся.       Практически у самых его ног лежал человек. Тёмные волосы, точно чернила, растеклись по белому полотну; белое хаори, сливающееся со снегом, с красными камелиями, которые словно расцвели на нём, скрывало хрупкую женскую фигуру. Годжо опустился на колени. Рука, не испачканная кровью, потянулась к безвольному запястью. Сняв перчатку, он попытался нащупать пульс, но под пальцами не чувствовалось ударов. — Утахиме... — шёпот хрипотцой сорвался с губ.       Её лицо было отвёрнуто от него, будто она отказывалась на него смотреть. Сатору бережно коснулся её челюсти — теперь и на кончиках пальцев другой руки ощущалась влага. Он острожно повернул её лицо к себе.       На побледневшей молочной коже, подобно тому как на белом хаори распустились красные камелии, расцвел алый цветок крови. Она сочилась из раны, что рассекла щёку и переносицу девушки. Глаза были закрыты, губы — посиневшие. — Нет...       Связь между кровью на кончиках пальцев и кровь на её лице протянулась мгновенно. Грудь сдавило от такой боли, что от неё можно было мгновенно умереть. Руки подхватили лёгкое как перо тело, трясующиеся пальцы провели по волосам, огладили окровавленную щёку. Истошный крик содрогнул тишину морозной ночи. Он поднимался из глубины нутра, утопающего в невыносимом горе. Слёзы срывались с глаз ручьями. — Годжо, — призрачный шёпот кого-то смутно знакомого и в то же время кого-то столь родного донёсся откуда-то извне. — Годжо! — послышалось громче. Некто словно пытался достучаться, дорваться до него. — Годжо!

***

— Годжо! — она трясла его за руку и звала, пытаясь вырвать из цепких лап кошмара. — Годжо!       Запястье обожгло так, словно на него набросили ледяные кандалы. От хватки, сжавшей его едва не до хруста костей, выступили слёзы. Глаза, распахнувшись, зажглись голубым флуоресцентным светом. Давно неведомый страх перед Сильнейшим магом сковал тело. — Годжо, мне больно! — вскрик невольно вырвался из горла.       Хватка на запястье тотчас исчезла. Голубой свет скрылся за веками. Утахиме слышала, как дыхание Годжо, сбитое криком, медленно выравнивается. — Что тебе снилось? Ты так кричал... — решилась спросить она спустя несколько мгновений. — Утахиме, — прохрипел он. Та вскинулась, готовая слушать. — Правило третье... Личные границы.       Шаманка застыла. Да как он смеет! Она тут его будит, пока он кричит так, будто его во сне убивают, а он вздумал обратить её же правило против неё самой! — Да пожалуйста! — рявкнула Иори, вскакивая с колен и направляясь к своему футону. — В следующий раз будить не буду! 2 января 2018.       Когда Утахиме открыла глаза, Годжо в комнате уже не было. Она позволила себе немного понежиться в постели, наслаждаясь тишиной, которая рядом с её напарником-идиотом была на вес золота, а после, сменив клетчатую пижаму на термобельё с хаори и захватив кадку с водой, вышла на улицу.       Едва шаманка собралась начать чистить зубы, откуда ни возьмись возник Годжо, которому тоже надо было почистить зубы именно в этот момент, несмотря на то, что он проснулся раньше. — Уйди. Ты мне мешаешь! — пихнула она его локтем в бок, когда тот встал вплотную к ней, достав зубную щётку, которую она ему дала. — Почему я должен уходить? — он выхватил её зубную пасту у неё из руки и выдавил на щётку. — Я первая пришла! — Но это же тепфе неудопфно. Меня вот фсё устраифает, — пробормотал он с полным ртом мятной пены и принялся теснить её, занимая место перед кадкой.       Утахиме гневно сжала губы в тонкую линию и, зачерпнув кончиками пальцев немного воды, брызнула ею в лицо Годжо, пока тот полоскал рот, словно он был котом, которого можно было ею отпугнуть. — Эй! — воскликнул маг и в следующую секунду, набрав воды в ковшик, плеснул в неё.       Шаманка ахнула от неожиданности, наблюдая с раскрытым ртом как на водолазке разрастается тёмное пятно. Влага неприятно холодила тело. — И-идиот! — крикнула она, задыхаясь от возмущения. — Ты совсем?!       Бросив футляр с зубной щёткой, Утахиме схватила ручки кадки, и, подняв её, с силой и злостью окатила содержимым Годжо.       Ни одна капля не достигла цели. Ожидаемо, но разочарование царапнуло изнутри.       Маг ухмыльнулся: — Поздравляю, семпай, как зубы собираешься чистить без воды?       Шаманка посмотрела на пустую кадку в своих руках. «Твою мать!»       Треск.       А ведь день только начался.

***

      Госпожи Минэ в доме уже не было, но на столе остался завтрак: омлет, мисо-суп, рис и цукэмоно. Утахиме стало неловко от такой заботы, и она подумала о том, чем бы могла отплатить ей за гостеприимство.       Она села на колени, вооружившись палочками. Годжо... тоже сел. Но в отличие от изакаи, где он, к её великому удивлению, сидел как нормальный человек, сейчас одна его нога была поджата, а другая согнута в колене прямо перед столом. Шаманка осуждающе зыркнула на него, но промолчала.       Треск.       Омлет даже остывшим оказался вкусным. Забыв о Годжо, она наслаждалась завтраком, когда вдруг он, закончив со своей порцией омлета, воткнул палочки вертикально в рис и потянулся к мисо-супу.       Треск. «Какого чёрта?! — возмутилась про себя Утахиме. — Его вообще этикету не обучали?!»       Особенно при нынешней ситуации в деревнях.       Когда же маг поднёс миску ко рту и принялся прихлёбывать бульон с излишней громкостью, у Утахиме задёргался левый глаз.       Треск. «Не обращай внимания. Не обращай внимания».       Последней каплей стало, когда Годжо потянулся к пиале с цукэмоно своими палочками, даже не перевернув их.       Треск. Треск. Треск. — Может хватит?! — вырвалось у неё возмущённо.       Годжо посмотрел на неё с выражением кристально чистой невинности. — Не понимаю, о чём ты. «Аргх! — внутренне взвыла она. — Это невыносимо!» — Я наелась, — бросила шаманка и покинула комнату, не заметив ехидного изгиба чужих губ.

***

      Лопата с глухим шуршанием расчищала последствия ночной метели. Из-под снега наконец стала проглядывать тропинка. — Чем ты тут занимаешься? — послышался голос Годжо. Он глядел на лопату в её руках с таким снисходительным выражением лица, словно она не снег ею разгребает, а изгоняет проклятого духа. — Вынуждена спросить тебя вновь: у тебя начались проблемы со зрением? — шаманка воткнула лопату в сугроб. — Расчищаю снег.       Годжо выгнул бровь, ясно давая понять, что её ответ ему ничего не дал. — И... — его рука сделала неопределённый жест в сторону сугробов, — зачем?       Она вздохнула, раздражённая тем, что должна разжёвывать ему элементарные вещи, словно детсадовцу. — Жест благодарности за гостеприимство.       Но судя по эмоциям, отражающимся на его лице, её ответы вводили его во всё больший ступор. — Тебе больше заняться нечем? Если вдруг ты забыла, я тебе напомню: мы торчим в этой глуши для того, чтобы найти проклятого духа, который лакомится беззащитными людишками, а не для того чтобы исполнять для них роль коммунальных служб. — Я не забыла, — огрызнулась Утахиме, но решила пояснить: — Госпожа Минэ приняла нас в своём доме, кормит нас — нужно ей чем-то отплатить. — Мы отплатим ей деньгами, как только сможем выйти за пределы чёртового барьера! А для этого нам нужно изгнать проклятого духа, который его держит. — Неизвестно, когда мы это сделаем. А быть до этого момента нахлебницей я не собираюсь. Поэтому отплачу помощью. — Мы сделаем это быстрее, если ты не будешь тратить время на эту фигню. — Годжо, — не выдержав, прошипела она. — Отвали, ясно? Это не займёт много времени. Тебя я марать свои аристократические ручки заставлять не собираюсь. Можешь пойти... не знаю, пересчитать сосульки на крыше.       Утахиме вернулась к своему занятию в то время как Годжо демонстративно остался на крыльце, нарошно испытывая её пристальным взором. — Не стой над душой! — рявкнула она через несколько минут. — О чём ты? Я считаю сосульки, как ты и сказала, — невозмутимо отбил он.       Спустя некоторое время усердной работы шаманка довольно оглядела расчищенную тропинку. Но, уже собравшись вернуть лопату на место, она вдруг заметила что на маленьком клочке остался снег. Хмыкнув, направилась его убрать. Когда Иори вновь обернулась, чтобы пойти к сараю, она обнаружила небольшую белую груду уже в другой части дорожки. «Что за чёрт?!»       Раздражённо вздохнув, Утахиме с излишним усилием сгребла снег в сторону. Затем снова обвела глазами двор. Взгляд зацепился за очередную кучку снега. «Её точно не было там минуту назад. Какого?.. Погодите-ка».       Взор метнулся на крыльцо, где, подпирая плечом стену, со скрещёнными на груди руками стоял Годжо. На его лице расплылась мерзкая самодовольная усмешка. Пазлы сложились моментально.       Треск. Треск. Треск. «Придушу гада». — Сосульки, значит, считаешь?! — шаманка твёрдой походкой направилась к крыльцу, сжимая рукоять лопаты до побеления костяшек. — Я сейчас из тебя сосульку сделаю! — подлетев к нему, замахнулась ею.       Она ожидала встретить щит в виде бесконечности, но Годжо просто перехватил черенок, удерживая силой, которая, разумеется, превосходила её собственную. — Что случилось, Утахиме? — картинно изумился он. — Ты какая-то раздражённая. Вон аж венка на лбу вздулась. — Ты, придурок, говоришь: за беззащитных людей волнуешься? — Утахиме продолжала напирать на него. — Да ты просто эгоист! Ты не знаешь, что это такое — волноваться за кого-то. Тебя волнует лишь твоя собственная персона!       Улыбка на лице Годжо вдруг померкла, а лицо обдало холодом. Сопротивление на черенке исчезло, и он на инерции ударил его в грудь. Тот даже не поморщился, выражение глаз было непроницаемым.       Растерянная, Утахиме отступила. Не дожидаясь его реакции или слов, направилась к дровнице. Запас наколотых поленьев в доме уже иссяк, поэтому она рассудила, что будет уместно, если она наколет новые. Шаманка вытянула колоду и установила её на плаху. Вооружившись колуном, замахнулась и...       Колун завис в воздухе, не достигнув цели. Рукоять обхватили чужие пальцы. — Дай сюда, — твёрдо сказал Годжо, и забрал его из её рук.       Поленья сменялись одно за другим, на снег летели щепки. А Утахиме усмехнулась вдруг возникшим из ниоткуда воспоминаниям... Июль 2005 года.       Терпение Утахиме Иори было подобно льду. Но не тому, что крошится под лёгким шагом — нет. Оно напоминало тёмную, стеклянную гладь северного озера в разгар зимы, когда мороз намертво сковывает воду; такую, что её сверлят ледобуром, долго и упрямо, чтобы прорубить хотя бы крохотную лунку. С самого детства в ней взращивали терпение — учили быть мудрой, сдержанной, непоколебимой. Она этим наставлениям внимала и неукоснительно следовала.       До того самого дня, когда судьба столкнула её лбами с грёбанным Сатору Годжо.       Каким-то волшебным образом он обратил её терпение в лёд по весне — тот самый, что ещё держит форму, но уже предательски истончается, и любое неосторожное движение грозит трещиной. А этот придурок грохотал по нему со всей дури.       До недавних пор они едва ли пересекались, не считая их грандиозного знакомства в апреле, но после совместного похода в караоке-бар, в дурной голове Годжо будто щёлкнул переключатель, активировав режим её персонального раздражителя. С того момента Утахиме могла лишь тосковать по былому спокойствию.       И всё же она прикладывала немало усилий, чтобы не дарить ему ожидаемой взрывной реакции, которую так и подмывало обнажить: делала дыхательные практики, считала до десяти и обратно, постигала искусство медитации. И казалось, это работает.       Но.       В один прекрасный день Годжо решил превзойти самого себя.       Утро тонуло в мучительной истоме. На этот день синоптики обещали экстремальное потепление. Зной оседал на коже липкой испариной, пот пропитал воротник форменной куртки, столь неуместной для такой жары. Распахнутое окно не спасало от духоты в классе, лишь впускало такой же горячий воздух, смешанный со стрекотом цикад. Пыль лениво кружилась в лучах палящего солнца; тень от листвы рваными пятнами ложилась на тетрадь, в которую Утахиме старательно записывала лекцию, зачитываемую учителем Ягой. — Связывающие клятвы — один из важнейших элементов магии...       В большой аудитории собрались все четыре курса Токийского магического техникума. Пользуясь этим, шаманка заняла место рядом с Сёко, которая растеклась по парте, словно подтаявшее мороженое, и бездумно выводила в блокноте закорючки. — В конце этой недели будет зачёт, поэтому в ваших интересах внимательно слушать.       Иори навострила ручку, готовая записывать всё до малейших деталей, как вдруг что-то легонько коснулось волос. Она провела рукой по макушке — ничего. Показалось? Через несколько минут нечто ткнулось ей промеж лопаток. Хмурясь, она на ощупь проверила куртку — снова пусто.       Утахиме обернулась, окидывая взглядом класс. Хикари и Куро о чём-то шептались, третьекурсники боролись с сонливостью, второкурсники второпях переписывали домашку к следующему уроку, Гето внимательно слушал лекцию, Годжо...       Годжо, фривольно развалившись на стуле и закинув ноги на парту, складывал что-то из бумаги. Она закатила глаза на это зрелище. — Связывающую клятву можно заключить либо с собой, либо с другим магом...       Учитель чертил схему на доске, когда перед её глазами из ниоткуда возник бумажный самолётик. Он взлетел к потолку, прячась от глаз учителя. Иори вновь обернулась. Годжо, сложив два пальца, медленно водил ими по воздуху, словно кистью по холсту, рисуя невидимые узоры. Поймав её взгляд, он ухмыльнулся, и в этот момент самолётик резко спикировал ей прямо голову — она едва успела пригнуться. Злость всколыхнула кровь. Разумеется, это проделки главного придурка техникума! Шаманка отвернулась и, надавив пальцами на веки, медленно сосчитала до десяти. А потом до двадцати. Когда её глаза открылись, от схемы на доске остался лишь влажный след.       Треск. «Нет, я не буду отвлекаться на этого идиота — он этого и добивается. Сделай вид, что его не существует. Он... просто муха, которая раздражительно жужжит» — внушала себе она. — Связывающие клятвы с самим собой в целях получения большей силы в сущности заключаются в том, что маг накладывает на себя определённые ограничение. Например, временной пакт...       В плечо вновь ткнулось что-то, что определённо было бумажным самолётиком. Утахиме зло выдохнула, раздувая ноздри.       Треск. «Игнорируй. Игнорируй. Игнорируй». — Ута, — донёсся шёпот справа. Сёко.       В тот момент, когда шаманка обернулась к подруге в её щеку врезался нос бумажного самолёта.       Треск.       Иори со злостью выдрала из тетради лист и, скомкав его, с силой пульнула в Годжо.       Он ловко перехватил её «снаряд». — Иори, ты считаешь, что уже готова к зачёту? — строгим тоном обратился к ней Яга.       Стыд и злость прилили к щекам жаром. — Прошу прощения.       Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.       Треск. Треск. Треск.

***

      После окончания урока, Утахиме и Сёко отправились в туалет. Когда шаманка подошла к раковине, чтобы вымыть руки, она обнаружила, что щёки её раскраснелись донельзя. Цокнув языком, она окатила лицо ледяной водой. — Остыла? — спросила подруга, подойдя к ней. — Да. Я в норме, — преувеличенно бодро ответила та.       Но она ещё не знала, что готовит для неё этот день.       Сёко предстоял урок в другой аудитории, поэтому в класс Иори вернулась одна. Выудив из рюкзака распечатку, она принялась репетировать текст для своей презентации. Когда до начала оставались считанные минуты, она, удовлетворённая подготовкой, отложила листы и вздохнула. Всё пройдёт отлично.       Но вдруг возникшая паранойя кольнула её под рёбра, и ведомая этим Утахиме полезла в пенал проверить флешку. Разумеется, она на месте, это просто действие для собственного успокоения... «Нет».       Сердце пропустило удар.       Пальцы, перебиравшие канцелярские принадлежности не наткнулись на устройство.       Она вытрясла всё содержимое пенала на стол — его там не оказалось. «Не может быть».       Ринулась перерывать рюкзак, всё до единого кармашка — пусто.       Паника разрасталась в груди. Неужели она её потеряла? Шаманка была абсолютно уверена, что забирала флешку из комнаты.       Медленно выдохнув в попытке успокоиться, она принялась перебирать в памяти моменты, когда она видела устройство. Восстановив цепь событий, Иори пришла к выводу, что оно абсолютно точно должно было быть в пенале.       Но его там не было. «Чёрт-чёрт-чёрт! Ну и что мне сказать учителю Яге? «Извините, я потеряла флешку»? Это же звучит как выдуманное оправдание несделанной презентации! Хорошо хоть это не совместный урок с первокурсниками. Иначе бы Годжо...»       Стоп.       Годжо.       Утахиме сорвалась с места и опрометью вылетела из класса. — Семпай, что случи... — попыталась было спросить Сёко, когда дверь в аудиторию с силой распахнулась, но запнулась, увидев выражение абсолютной ярости на лице Утахиме. — Ты!.. — рявкнула она, ринувшись с Годжо, вальяжно оперевшегося на подоконник, и тыча пальцем в его грудь. — Ну допустим, я, — с ухмылкой протянул он, глядя на неё поверх круглых линз. — Верни. Живо, — по-змеиному прошипела шаманка. — Не понимаю, о чём ты, — лениво пожал плечами парень. — Кретин, ты знаешь, о чём я! Верни мне флешку! — она уже начинала переходить на крик. — Ах, ты про это? — он выудил из кармана устройство с брелком в виде птички и протянул ей.       Утахиме потянулась, чтобы выхватить флешку, но Годжо выдёрнул ту прямо у неё из-под носа и поднял у неё над головой. Она подпрыгнула, пытась дотянуться, но тщетно. — Что такое? Не дотягиваешься, коротышка? — Ты придурок, отдай! — Хм, ну ладно, — он опустил руку и облокотился ею на подоконник. — Забирай.       И в этот момент его пальцы, державшие флешку, разгибаются, и она летит вниз из открытого за его спиной окна. — Ублюдок, — прорычала Утахиме, и метнулась во двор, где ещё минут десять искала флешку в зелёной траве.

***

      Стук костяшками пальцев по двери. Суровое лицо учителя со сдвинутыми к переносице бровями, глядящего на взъерошенную как кошка, у которой шерсть стала дыбом, Иори. — Прошу прощения за опоздание.       Треск.

***

— Это просто невыносимо! — бурно возмущалась Утахиме, попивая холодный чай из стаканчика, который, как она надеялась, должен остудить её пыл. Но пока он с возложенной на него функцией не справлялся, и шаманка полыхала как бензин, к которому поднесли спичку. На каждую её реплику Сёко, как истинная подруга, одобрительно кивала. Девушки шли по коридору в сторону выхода, желая прогуляться во время часового перерыва. — У меня уже нет сил терпеть этого идиота, а впереди ещё целый год! Ещё хоть раз он что-нибудь выкинет, клянусь богами, я...       Вдруг мимо кто-то стремительно пронёсся, хлестнув их порывом ветра. Этим кем-то оказался Гето — идиот номер два. — Дорогу! — послышался крик за спиной после того, как тот исчез за поворотом.       И тут всё произошло как в замедленной съёмке. Вот в одно мгновение Утахиме спокойно идёт вместе с Сёко, высказывая всё, что думает о белобрысом идиоте, а в следующее этот белобрысый идиот пробегает мимо, задевая плечом руку девушку, держащую стаканчик с напитком, который от толчка опрокидывается, и всё содержимое окатывает её форму. — Упс, — на миг обернувшись, бросил Годжо и скрылся за поворотом.       Шаманка, ловя ртом воздух, с немым шоком глядела на свою одежду и на стекающие с неё капли чая, разбивающиеся о пол. Сёко ахнула, прикрывая рукой рот.       Треск.

***

      Вновь стук костяшками пальцев по двери. Вновь лицо учителя, ещё более суровое, чем ранее, обращено на запыхавшуюся Иори, которая стремглав бежала из общежития на урок. — Прошу прощения за опоздание, — с видом провинившегося щенка просила она, но Масамичи Яга был непреклонен.

***

      С насупленными выражением лица Утахиме перебирала бумаги, думая с чего ей начать. Три проступка за один день обернулись наказанием в виде заполнения отчётов. С одной стороны, это было не самым плохим, что Яга мог ей придумать в качестве кары. Но с другой — она вообще её не заслужила! Во всех трёх случаях был виноват этот павлин! «Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу!»       И всё же шаманка считала себя выше того, чтобы идти ябедничать, поэтому, обречённо вздохнув, принялась за работу.       Главное же в бумажной работе — это терпение, а на сегодняшний день оно у Иори было на исходе. Но ничего. Зато сейчас она была в тишине, покое и без всяких... — Так-так-так... Кто это у нас тут. «Нет-нет-нет». — Ута-хи-и-и-ме, чем занимаешься? «Игнорируй. Игнорируй. Игнорируй».       Годжо наклонился к ней из-за спины, заглядывая в документы. Утахиме до боли стиснула зубы, сдерживая себя от того, чтобы наброситься на него. — А, отчёты заполняешь, всё ясно...       Он сказал это таким пренебрежительным тоном, что Утахиме невольно обернулась, вглядываясь в его лицо, пытаясь понять причину появления на нём усмешки. «Мне плевать. Мне плевать. Мне плевать». — Что тебе там ясно? — не удержалась она, вопросительно выгибая бровь. — Ну то, что ты наконец занимаешься работой, на которую горазда. Таким слабачкам, как ты, только и остаётся, что заполнять всякие бумажки. Яга заранее готовит тебя к этой роли.       Треск.       Лёд раскололся с фантомным грохотом.       Ярость зашипела в крови словно перекись, затмевая взор алой пеленой. Утахиме вскочила с места и с размаху швырнула стопку бумаг в Годжо. Та врезалась в его бесконечность, незаполненные отчёты взметнулись белым вихрем. И только потом среди медленно оседающих, словно перьинки, бумаг они увидели разъярённое лицо учителя.

***

      Сёко направлялась к классу, в котором Утахиме должна была отбывать своё наказание, чтобы попрощаться. Иейри чувствовала вину за то, что не могла помочь подруге, взяв часть отчётов на себя — у неё в этот день были курсы в медицинской школе. Поэтому она несла ей онигири с чаем, надеясь хоть как-то её поддержать.       Подойдя к нужной двери, она потянулась локтем, чтобы открыть её, как... — Молчать!       Громогласный крик по ту сторону заставил Сёко подпрыгнуть. Она чуть не перевернула на себя чай, как сегодня это сделала Утахиме.       Решив, что войти сейчас в эту аудиторию было подобно добровольному всхождению на плаху, Иейри замерла, точно олень в свете фар, боясь пошевелиться или издать хоть звук. А крик за дверью так и не прекращался. Более того, позже к нему добавился ещё один. И ещё... Она вылавливала фрагменты. — ...соблюдать дисциплину! — ...это всё он! — голос Утахиме. — Я?!       Последний возглас принадлежал... Годжо?! Он то что там забыл? — Довольно! — гаркнул Яга так, что задрожали даже стены.       Когда в классе воцарилось несмелое подобие тишины, Сёко подумала, не попробовать ли войти, несмотря на то, что опаска попасть под горячую руку, подмывала бежать куда подальше от этой злосчастной аудитории. Как вдруг до слуха донеслась тяжёлая поступь в сторону выхода, и она, вмиг позабыв о мыслях показать голову из песка, спешно юркнула к дверному косяку, прижавшись к стене.       Дверь распахнулась так сильно, что Иейри пискнула, думая, что сейчас ей прилетит по лбу. Не оборачиваясь, Яга хлопнул дверью с оглушающим грохотом. Она зажмурилась, приготовившись к тому, что теперь учитель её засечёт, но он уже двинулся прочь по коридору, и каждый его шаг словно пытался проломить пол.       Лишь когда он скрылся за поворотом, Сёко отмерла и, выдохнув напряжение, осмелилась войти в класс.       Осторожно распахнув дверь, Иейри обнаружила Утахиме и Годжо, стоящих рядом друг с другом с лицами мрачнее тучи. — Всё хорошо? — робко вопросила она. — Замечательно, — рявкнула Утахиме. — Лучше не придумаешь, — процедил Годжо.

***

— Эй, ты куда пошла? — послышалось за спиной Утахиме, покидающей аудиторию. — Я тут один корячиться не собираюсь!       Более чем справедливо было бы оставить Годжо разбираться здесь со всем в одиночку, но в таком случае завтра ей от Яги влетит по первое число. В конечном итоге, им обоим приказали выдраить весь этаж. — Чтобы до завтрашнего дня весь этот этаж был вылизан! Каждый класс, каждую парту, каждое окно чтобы начистили до блеска! — Да мы тут до заката не управимся! — пытался протестовать Годжо. — Ничего страшного, даю вам разрешение убираться хоть до рассвета! А будете делать всё спустя рукава — завтра будете драить всё крыло! Это понятно?!       В общем, объяснил он всё более чем доходчиво. — Чё ты делаешь? — Годжо, выйдя из класса вслед за ней, наблюдал как Иори, пыхтя, перетаскивала горшок с фикусом на середину коридора. — Вот, — объявила она. — Это твоя половина, а это моя. Если мы будем убираться вместе, то точно до завтра не управимся. Тем более, так будет видно, кто убирается хорошо, а кто через одно место! — Да пожалуйста! С радостью буду убираться отдельно от тебя. Истеричка.       В этот момент Утахиме была готова схватить тяжеленный фикус и швырнуть его в Годжо. Вот почему им нужно было убираться порознь — они скорее подерутся и разгромят тут всё. — Да пошёл ты! — сказала она ему на прощание.

***

      Убирала Утахиме, как и всё, что она когда-либо делала — на совесть. Начала она с самого сложного — с коридора. Стена, сплошь состоявшая из окон, не внушала надежды. И что самое омерзительное — этот павлин решил начать оттуда же. Всё делает ей на зло! Она со скрытой завистью смотрела, как Годжо с лёгкостью намывает стёкла с высота своего роста, в то время как Иори пришлось стоять на стуле, который нужно было передвигать дважды во время мытья только одного окна. Солнце слепило глаза и обдавало жаром тело, руки болели от натуги. Парень закончил со своей частью коридора в то время, как девушка была лишь на середине своей. И всё же то, что они ни разу не сцепились за это время, было достижением.       В последний раз проведя тряпкой по стеклу, Утахиме слезла со стула. Утерев пот со лба, оглядела проделанную работу — и вновь она постаралась сделать всё идеально, на окнах не было ни единого развода. «Интересно, что там у павлина?» — шаманка твёрдо решила, что отныне называть его будет только так.       Приложив телефон к уху в притворстве разговора, она неспешно прошлась по коридору к половине Годжо, оглядывая стекло. «Тоже всё идеально вымыл. Вот мудак».       Было вообще удивительным, что его аристократическая задница снизошла до такой плебейской работы как мытьё окон. Иори скорее ожидала, что он чванливо посмотрит на тряпки и, брезгливо поморщившись, развернётся и уйдёт в закат, оставив её корячиться тут в одиночку, а при попытке Яги наказать его за это, пойдёт плакаться своему клану. Ведь где это видано — заставлять драить коридор их драгоценного шестиглазика?       Уже второй раз она обжигается в подобных ожиданиях. А реальность вновь кольнула её тем, что Годжо отчего-то вообще не жалуется своему клану на что-либо, как ей и утверждала Сёко. Но пазлы в голове не желали складываться в ответ на вопрос: почему?       Так или иначе, глядя на результат проделанной им работы, в ней вспыхнул огонь соперничества: если он так хорошо справляется даже с уборкой, то уж в этом она ему точно не имеет права уступить!       Поэтому взяв себя и тряпку в руки, шаманка ринулась в свою первую аудиторию.       В ней работа шла бодро. Под глухой индастриальный ритм, отбивающий каждое движение, словно механический пульс, она вымывала пол, предварительно подняв каждый стул, протирала подоконники под каждым вазоном, начищала до блеска окна.       Во второй аудитории дело шло тяжелее и с куда меньшим энтузиазмом, однако ещё терпимо. В наушниках звучал лениво текучий лоу-фай, треск винила сопровождал скольжение тряпки по поверхностям парт. Стулья она всё ещё поднимала, превозмогая ноющую боль в руках, но обратно не опускала. Капли пота стекали по вискам вниз под воротник.       В третьей всё было куда печальнее. Утахиме попыталась поднять первый стул, но он показался таким тяжёлым для ослабевших рук, что пришлось отказаться от этой затеи. Повезло, что хоть на подоконниках почти не было растений. Швабра лениво скользила по паркету, огибая парты под бесформенный гул эмбиента. Когда шаманка мыла стёкла, стоя на стуле, тело вдруг качнуло в сторону, теряя равновесие, дыхание перехватило от ощущения падения. Она едва сумела удержаться, схватившись за ручку на оконной раме.       Едва передвигая ногами, Иори вошла в четвёртую аудиторию. Обвела невидящим взглядом пространство — внимание рассыпалось на осколки. Когда ей наконец удалось разглядеть, сколько на подоконнике цветов, она тихо застонала от досады. Музыку включать не хотелось — любой звук вызывал раздражение. Сквозь стёкла лился оранжевый свет, растекаясь по паркету, точно мёд. Однако соцерзание огненного зарева над горизонтом наслаждения не доставляло, ведь это означало, что скоро стемнеет, а она закончила уборку лишь в половине классов. Шаманка подошла к окну, оценивая масштаб бедствия. Кое-где попадали жухлые листья, местами осыпалась земля. Надо было убрать все растения, прежде чем мыть подоконник. Она обхватила массивный горшок с драценой, собираясь переставить его на парту. Но едва Утахиме его подняла, как руки потяжелели так, словно налились свинцом. Пальцы, не в силах удержать вазон, разжали хватку, и тот полетел вниз, разбиваясь вдребезги. Сухая земля усеяла паркет, забиваясь в щели, несчастная драцена распласталась по полу с надломленным стеблём. — Нет-нет, только не это, — она нагнулась, принявшись собирать разбросанные осколки, точно могла склеять их воедино. Палец резануло острым краем глазурованной керамики, словно лезвием; капля крови сорвалась на паркет. — Твою мать.       Утахиме села на стул, опираясь локтями о колени и закрыв лицо ладонями. Этот день был таким длинным и отвратительным. Разбитый вазон стал последней каплей для её истрёпанных, как оголённые провода, нервов. И ведь в этом Годжо не обвинишь — то была полностью её вина. В носу предательски защипало. Как же она устала... «Я больше не могу». — Эй, чё у тебя тут за грохот? У-у-у...       Ну да, естественно. Годжо пришёл на звук её промаха, точно акула на запах крови, сочащейся у неё из пальца. Когда она и так в полном дерьме, он поспешил оказаться рядом, чтобы сверху присыпать порцией насмешек, а то ведь ей ещё недостаточно плохо. — Иди к чёрту, Годжо, — опережая его выпад, бросила она, не убирая руки от лица.       Парень хмыкнул. — Я смотрю, ты не в духе.       Из Утахиме вырвался смешок. Кажется, она на грани истерики. Он серьёзно это сказал? — Даже не знаю, с чего бы, — шаманка наконец удостоила Годжо взглядом. На плече у него висела сумка, через предплечье была перекинута куртка — значит он уже закончил и собирался возвращаться в общежитие. — Ты кажется, уходить собрался — вот и иди. — У нас вроде не такие плохие общежития, чтобы там черти обитали.       Она усмехнулась на удивление без злобы. Возможно, у неё просто уже не осталось сил, чтобы злиться на него. — Я устала ссориться, — честно сказала Иори. — Я здесь не за этим, можешь не переживать, — Годжо снял с плеча сумку, положил её на парту, кинув сверху куртку. — Ты в комнате растения держишь?       Она непонимающе нахмурилась — смысл вопроса не доходил до измотанного мозга. — Ну, допустим. — А грунт для них? — Да, — протянула Утахиме, кажется, наконец начиная понимать. — Тогда иди к себе за грунтом. И возьми что-нибудь, чтобы закрепить стебель. Деревянную линейку, например, бинт.       Она кивнула и, взяв ключи, поспешила в общежитие.

***

      Когда шаманка вернулась в класс, там уже горел жёлтый свет люминисцентых ламп. Годжо стоял у дальней стены, вытирая окно. Этот вид до того её поразил, что она так и застыла в дверном проёме. — Ну, что встала? — Что ты делаешь? — в её тоне сквозило недоверие. — Ты пока ходила, где-то обронила дар зрения? — он вопросительно выгнул бровь. — Убираюсь, очевидно. — Зачем?.. — она смотрела на него всё так же растерянно. — Ну вот захотелось мне вдруг помыть окна, всегда мечтал об этом, — Годжо раздражённо всплеснул руками. — Если ты уже забыла, нам Яга приказал всё здесь вылизать. — Но ты ведь уже убрал свою половину. — Да, а потом ты разбила вазон, и вот мы здесь. — Мог просто развернуться и уйти, я тебя здесь не держу, — Иори нахмурила брови. — И уж тем более я не просила убирать мою часть. Так зачем ты взялся? — Я... Тц, — Годжо закатил глаза и отвернулся. Утахиме показалось, будто на его щеке проступил румянец... Кажется, у неё галлюцинации от усталости, — просто не хочу из-за тебя завтра убирать всё крыло. Вот и всё. Давай уже что принесла.       Годжо насыпал грунт на дно откуда-то взявшегося пустого горшка, воткнул туда линейку в качестве опоры, аккуратно установил драцену, выпрямив стебель и зафиксировав его с помощью бинта, затем засыпал корни, утрамбовав пальцами землю, и полил водой из лейки. Он проделывал все эти манипуляции столь ловко и бережно, словно каждый день управлялся в саду. Она лишь стояла и смотрела. — Ну, всё — подал голос парень после того, как закончил. — Можешь идти. — Куда? — Утахиме вновь непонимающе нахмурилась.       Годжо же вновь был раздражён тем, как долго до неё всё доходило. — В общагу, куда ещё? — Мне нужно закончить убирать этот класс и ещё два. Так что я тут ещё надолго, — она обречённо вздохнула. — Доубиралась уже, — он кивнул на рассыпанную землю. — Хватит с тебя. Иди. — Но учитель Яга... — попыталась протестовать шаманка. — Я сам всё уберу, ясно? — перебил Годжо.       Утахиме в ступоре моргнула. Что он сейчас сказал? Кажется, у неё ещё и слуховые галлюцинации. — С чего бы тебе убираться вместо меня? — Тц, не тупи. Я же сказал: не хочу завтра из-за тебя драить всё крыло. А ты уже никакая. Скорее разгромишь тут всё, чем уберёшься. Так что иди баиньки. — Я не оставлю тебя одного здесь делать за меня работу, — заупрямилась она, уперев руки в бока. — Как благородно, семпай, — усмехнулся Годжо. И он что, только что назвал её «семпай»?.. — но если уж быть справедливым... Это из-за меня на нас повесили эту уборку. Так что я её и закончу. — И это ты мне говоришь о благородстве? — Утахиме тоже усмехнулась. — Как мило, что после всех сегодняшних эскапад, ты вспомнил о порядочности. — Не привыкай. — И не собиралась.       Годжо молча взялся за совок и веник, принявшись заметать следы её преступления. Утахиме так же молча взяла тряпку и принялась вытирать парты.       Так они в молчании, которое было скорее комфортным нежели напряжённым, закончили уборку в аудитории и перешли к следующей. В тандеме работа шла быстро и удивительно слаженно. Возможно, потому что они оба устали, и на препирательства не осталось ни сил, ни желания. Им даже не нужно было обсуждать разделение обязанностей, всё выходило интуитивно: Годжо поднимал стулья, переставлял вазоны и мыл окна; Утахиме мыла пол, протирала парты и подоконники.       Когда с последней аудиторией было покончено, они вернули уборочный инвентарь в подсобку, и, не перепробросившись даже парой слов, поплелись в общежитие.       Лишь на развилке в мужское и женское крылья, Утахиме решилась сказать ему в спину: — Спасибо.       Годжо обернулся, на его лице промелькнуло удивление. Спустя мгновение тишины он ответил: — Обращайся.       Завтра они вновь станут врагами: он будет её выбешивать, а она будет швырять в него вещи. Но сегодня они разошлись на мирной ноте. 2 января 2018.       В утренний час, когда все люди были заняты работой и домашними хлопотами, изакая пустовала. И только официантка, натирающая барную стойку, была на месте. — Добрый день, — поприветствовала она вошедших Утахиме и Годжо. — Добрый, — они присели на высокие табуреты. — Прошу прощения, сейчас из еды я могу предложить только омлет. Остальные блюда готовятся ближе к вечеру... — Всё в порядке. Нам только чай. — Конечно. Вам какой? — А какие есть? — Э-эм, секундочку, — она засуетилась в поисках чего-то.       Этим чем-то оказалалась деревянная табличка с перечисленными вариантами чаёв. Выбор был немаленький — понятно, почему Ямамбамура считается деревней травников. — А какой из них самый сладкий? — уточнил Годжо.       Утахиме с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза. Его зависимость от сладкого неизлечима.       Девушка замялась: — Я не уверена... Может с хризантемой? — Давайте его. — А мне с чабрецом, — попросила шаманка. — Секундочку, — на её лице вновь мелькнуло беспокойство.       Она несколько минут суматошно шарилась по полочкам, пока наконец в её руках не оказались баночки с засушенными растениями. — Вы здесь недавно работаете? — мягким, ненавязчивым тоном спросила Утахиме. — Десять дней, — ответила девушка. — Вообще-то это не моя работа. Раньше изакаей занималась моя сестра, но теперь... — Теперь? — протянула Иори, побуждая продолжить. — Вы наверное не знаете — десять дней назад она пропала. Поэтому меня назначили на эту должность. «Повезло, что так легко удалось вывести её на разговор о сестре. Лишь бы Годжо сейчас что-то не ляпнул».       К счастью, он благоразумно помалкивал, предоставив ей раздолье для ведения диалога. Шаманка изобразила на лице растерянность и сочувствие. Впрочем, последнее было довольно искренним. Затем, спустя мгновение тишины острожно, точно боясь спугнуть дикое животное, спросила: — Может, что-нибудь известно? Кто-то мог что-то видеть, — с надеждой проговорила она.       Девушка отрицательно мотнула головой: — Толком ничего. Она как обычно заканчивала работать в поздний час. Последний посетитель видел, как она пошла в сторону дома. Но она так и не дошла, — её взгляд похолодел и обратился куда-то в пустоту, на кромке глаз блеснули слёзы.       Утахиме, повинуясь внезапному порыву, мягко положила ладонь на руку девушки. — Мне очень жаль, — теперь это по-настоящему искренне.       Ей была также жаль, что она не могла сказать: «Всё будет хорошо, она обязательно найдётся». Ведь те, кто попадают в лапы проклятых духов, обычно живыми не выбираются.       Девушка мелко закивала, накрывая её пальцы своими. — Спасибо вам. — А кем был тот последний посетитель? — рискнула спросить Иори. — Исао Мураками — наш жрец.       Чтобы не вызвать подозрений, Утахиме поспешила перевести разговор на нейтральную тему, продолжая придерживаться амплуа исследовательницы. Когда они с Годжо допили чай, то попрощались с девушкой и вышли на улицу. Там у первого встречного прохожего спросили, где они могут найти господина Мураками — им подсказали, что недавно он ушёл к реке для ловли рыбы.

***

      Река, протекающая в долине меж двух горных хребтов прочерчивала границу между территорией Ямамбамуры и началом тропы в Фуюоннасато. Её поверхность сковал тёмный лёд с белёсыми прожилками — точно мраморное стекло. Однако под ним, словно кровь под кожей, бурлил стремительный поток. Утахиме и Годжо шли вдоль снежного берега, высматривая одиноких рыбаков. Маг был на редкость молчалив. Обычно уставшая от его болтовни шаманка должна была бы радоваться драгоценной тишине, однако твёрдые шаги, напряжённая до желваков челюсть и леденящая кровь аура вызывали тревогу. С самого утра его поведение казалось странным. Да, он как обычно выводил её из себя, но от этих выходок разило больше злобой, нежели весельем. Она уже порывалась напрямую спросить его, что с ним происходит, когда тот вдруг подал голос: — Знаешь, тебе с твоими актёрскими данными можно в театре выступать.       Слова эти ощущались, как булыжник, брошенный в озеро, всколыхнувший некогда ровную гладь — неожиданные, резкие и неуместные. Утахиме споткнулась, будто носок ботинка встретил невидимую кочку. Шаг замедлился. — Что? — Ну, ты так убедительно сыграла сопереживание в изакае. Я почти поверил. Вот и подумал: такой талант зря пропадает.       В любой другой день она бы фыркнула на глупую болтовню, даже не задаваясь вопросом, какой смысл та несёт. Но яд, сквозивший в его голосе, вызывал смятение. Давно он с ней так не говорил. — Ты несёшь какой-то бред. — Почему же? — Годжо вдруг остановился, поворачиваясь к ней. — Ты только представь! Главная роль... скажем, в «Сумидагава». Трагедия, красивые страдания, река слёз! — его руки рассекали воздух, словно он был дирижёром невидимого оркестра. — Тебе бы идеально подошло. Я бы даже пришёл на премьеру, — ухмылка на его лице вышла какой-то кривой, больше похожей на гримасу. — Твои шутки отвратительны, — её лицо наверняка тоже скривилось. — Какие шутки? — наигранно удивился маг. — Я вполне серьёзно говорю: тебе пора задуматься о смене профессии.       Злость, словно вирус, передалась шаманке воздушно-капельным путём, и она уже чувствовала, как лёд внутри неё трещит. — А тебе бы подошло быть клоуном в цирке, но почему-то ты ещё не там. Может это тебе пора задуматься о смене профессии? — огрызнулась, почти выплёвывая слова. — Мне? Сомневаюсь. Это же тебя уже не устраивает должность учителя и тянет искать приключения на свою задницу. А если я уйду — кто же будет вытаскивать тебя з лап смерти, а?       Треск. — Меня не требовалось ниоткуда вытаскивать. Я прекрасно справлялась до твоего появления. До сих пор не понимаю, какого чёрта ты тут забыл. Это моя миссия. А ты... — Утахиме ткнула пальцем в его грудь, непроницаемую из-за бесконечности. —Ты мне даром не нужен. — Отлично справлялась с тем, чтобы чуть не сорваться в пропасть? — процедил он сквозь сжатые зубы.       Шаманка открыла рот, глотая обжигающе морозный воздух. По венам вместо крови будто потекла магма.       Треск. — Я дала тебе эти записи не для того, чтобы ты меня упрекал! — рявкнула она. — Возможно ты забыл, но я не твоя ученица. Я — старше тебя! — Ах да, старше. Кстати, хотел спросить: это у тебя традиция такая — делать всё возможное, чтобы не дожить до возраста с единичкой на конце? — каждое его слово сочилось желчью.       Треск. — О чём ты, чёрт побери?! — почти прокричала она, будучи уже на грани взрыва. — Как ты не можешь понять, Утахиме? Ты — слабачка. Эти миссии — не для тебя.       Утахиме отшатнулась, будто эти слова ударили ей в грудь. Но нет, они проникли внутрь стрелой с ядовитым наконечником, угодив в самое болезненное место, сорвали корку с раны, которая всё никак не могла зажить. Лёд раскоколся, и вода хлынула потоком неудержимой ярости. — Я ненавижу тебя, Сатору Годжо, — она вложила в свой голос столько презрения, сколько только могла в себе отыскать. — Больше никогда, слышишь? Никогда не приближайся ко мне.       И развернувшись к нему спиной, пошла прочь.

***

      Утахиме чеканила шаги, сосредоточившись на хрусте наста. Ветер, вольно гуляющий по долине, кусал щёки своей стынью. Мороз немного остужал пыл, но жар был слишком силён в своей мощи, чтобы погаснуть так быстро.       Шаманка больше не хотела гадать, что у Годжо в голове — она позволила поглотить себя слепой ярости. Если она не будет злиться, то будет ощущать иное чувство — то, которое обнажает раны, заштопанные наскоро неловкими стежками, лишь бы те перестали кровоточить.       Вдруг взгляд нашёл одинокую фигуру, застывшую посреди замёрзшей реки. Иори оживилась — неужели! Прибавив шагу, на ходу обдумывала, как построить диалог.       По мере приближения она разглядела, что фигура оказалась скрыта под тёмно-зелёным плащом. Нагнувшись, она словно выводила что-то рукой на льду. Ведра почему-то при ней не оказалось.       Когда Утахиме была уже почти у цели, фигура вдруг бегло оглянулась в её сторону — под тенью капюшона лица было не разглядеть — и устремилась на противоположный берег.       Шаманка, оторопев, попыталась окликнуть: — Постойте! Мураками-сан!       Реакции не последовало, а потому, не давая себе времени подумать, она поспешила следом.       Лёд заскользил под подошвами ботинок — пришлось замедлиться. Фигура уже пересекла реку и, затаившись в тенях между деревьями, вновь оглянулась на неё. Морозный воздух содрогнулся с противоестественным треском...       Ледяная вода, словно чудовище, заглотила Утахиме в свою пасть. Она проникла в глотку, опускаясь в лёгкие. В ушах оглушающе зашумело, глаза заволокло пеленой. Тело пронзило такой болью, словно в одночасье в него впилась тысяча игл. От этой агонии хотелось кричать, но получалось лишь всё больше заглатывать ледяной воды. Стремительное течение горной реки неумолимо уносило её всё дальше. Толстая корка льда, едва пропускающая солнечный свет, отрезала путь спасения, похоронив нерадивую шаманку под собой. В мутнеющим от недостатка кислорода сознании проснелось отчаянно: «Годжо, ты мне нужен...»       Края зрения темнели, и последнее, что видела Утахиме прежде, чем полностью утонуть во мгле — сапфировый блеск.