Искра, рождённая в стуже

31 декабря 2017.       Утахиме оторопелым взглядом уставилась на Годжо. Должно быть, она ослышалась. — Что значит «застряли»? — Значит, что ты, дорогая семпай, угодила в барьер, который окружает всю территорию, что носит название «Земля Трёх Ёкаев», и который впускает внутрь, но не выпускает наружу. А я, отправившись за тобой следом, сделал то же самое. — Хочешь сказать: ты не видел барьер? — недоверчиво выгнула бровь шаманка. — Естественно, видел, — Годжо указал пальцами на свои глаза, что напоминали отражение неба в горном хрустале, на множестве граней которого, играючи, переливался свет. Когда он уже обмотает свою башку бинтами? Или, на худой конец, нацепит солнцезащитные очки, несмотря на то, что сумерки уже заволокли небо. — У меня же глазки хорошенькие. Вот только я должен был тебя найти, так что пришлось в него войти. — Поэтому ты сначала не смог телепортироваться? — Именно. Так что никакая безграничность у меня не заглючила, — он надменно выгнул бровь. Услышал-таки. — Я смог переместиться к началу тропы, но зайти за линию, обозначенную цепью, не смог. — Подожди. Ты сказал, что есть ещё хорошая новость.       Годжо улыбнулся ещё шире, склоняя голову. Глаза шаловливо сверкнули из-под белой чёлки. — Мы застряли здесь вместе.       Утахиме треснула кулаком по его плечу, отчего кисть заныла, будто удар пришёлся об камень. Сатору зашёлся хохотом. — И это хорошая новость?! — прошипела она. — Ну разумеется. Разве ты предпочла бы остаться здесь запертой наедине с проклятым духом? — Именно! — Не ври хотя бы себе, Утахиме.       Шаманка отвернулась от него, медленно считая про себя до десяти в попытке вернуть контроль над эмоциями, который неизбежно теряла в присутствии этого кретина. — Ты видишь источник барьерной техники? — повернувшись к нему, уже спокойным тоном вопросила она. Годжо хоть и кретин, но всё-таки обладает магическим зрением, которое может вмиг обнаружить проклятье. Однако, есть и другая сторона медали... Если он вмиг обнаружит проклятье, её работа на этом моменте торжественно закончится. А значит и первого уровня ей будет не видать. «Ну зачем? Зачем ты пришёл?!» — отчаяние привкусом горечи отозвалось на языке. — Нет, — его же голос стал серьёзным. А Утахиме же ощутила неуместное облегчение. — Это место странное... — В каком смысле? — Проклятая энергия здесь, будто бы аэрозоль — распылена повсюду, а источник разглядеть невозможно даже с Шестью глазами. Я раньше с таким не сталкивался.       Повисло молчание. Раз есть проклятая энергия, значит есть и проклятый дух — то есть не зря тот юноша обратился за помощью в штаб. Однако это дело, по всей видимости, не такое простое, если даже со способностями Годжо здесь невозможно быстро обнаружить проклятие. С одной стороны перспектива провести, вполне возможно, не один день вместе со своим личным источником раздражения абсолютно не радовала шаманку, но с другой — при таком раскладе у неё всё ещё есть шанс проявить себя в этой миссии, раз Годжо не может справиться с ней одним щелчком пальца, как это обычно бывает. Придётся идти на компромисс. — Хорошо. Значит что мы имеем? Здесь определённо есть проклятие. Всю территории Земли Трёх Ёкаев укрывает барьер, который впускает, но не выпускает. Он стоит достаточно долго, а так как невозможно такое количество времени поддерживать территорию, где действуют техники... — Значит это незавершённая территория, — подхватил маг, щёлкнув пальцами, — и нам нужно всего лишь найти тварь, которая тут засела, и дело в шляпе. — Да, только по какой-то неведомой нам причине ты своим магическим зрением не можешь его найти. — Какая разница? Этот дух слабачок, раз даже не способен на создание полноценной территории. Мы вмиг с ним разделаемся, — Годжо принялся притворно разминать руки, а Утахиме закатила глаза.       Её удивляло его спокойствие. Да, Сатору Годжо — Сильнейший маг современности, для которого едва ли существует соперник, который может хотя бы попытаться его одолеть, но почему его совсем не смущало, что его же драгоценная техника не работала как должно? — Ладно, идём. Уже темнеет, а нам ещё надо уговорить старосту тебя оставить. И учти, — Утахиме ткнула пальцем в направлении груди Годжо. — Я здесь под прикрытием, так что не вздумай ляпнуть что-то, что его разрушит. — А-а, я понял. Мы типа как Мистер и Миссис Смит?       Это определённо будет самая сложная миссия в её жизни.

***

      Староста не был в восторге от того, что в деревню пожаловал ещё один незванный гость. И, видят боги, Утахиме целиком и полностью разделяла его чувства. Ко всему прочему, в отличие от неё, Годжо вообще не походил на исследователя, а если быть точнее — её ассистента, коим они его представили. Тем не менее этот недоумок, чёрт бы его побрал, умел производить хорошее впечатление, поэтому остаться ему, пусть и со скрипом, разрешили.       Когда они вышли из дома господина Куродани, сумерки уже уступили место кромешному мраку. Тем не менее улицы были непривычно оживлёнными: женщины выметали снег у своих домов, мужчины расчищали мощёные дорожки, вешали сидэ и сосновые веточки на симэнаву, натянутую меж столбов по периметру главной площади, там же из камней и хвороста сооружали большой костёр, окольцовывающий статую Тэнгу. Утахиме непонимающе нахмурилась, глядя на царившую суету, но затем до сознания медленно начала доходить её причина. «Осёгацу...»       Она настолько замоталась с поисками проклятого духа, что совсем забыла о том, какая сегодня дата. Последний день нынешнего года и самый главный праздник. — Хорошо, что вы никуда не ушли! — из-за спины послышался голос. Они обернулись на подоспевшего Такахаси. — Пойдёмте в дом, празднование уже совсем скоро начнётся — нужно подготовиться.       Гэнтаро провёл их двоих в дом, который, в отличие от них, к Осёгацу уже был готов: у входа стояли кадомацу — бамбук заменяли деревянные трубочки, окрашенные в зеленый цвет, над дверным проёмом была натянута симэнава. Когда мужчина представил жене нового гостя, та, как и в случае с Утахиме, на миг расстерялась, но всё же осталась такой же гостеприимной хозяйкой. Годжо же в свою очередь не упустил момента блеснуть своим обаянием. — У вас прекрасное кимоно. Пионы вы сами вышивали? — с улыбкой, которую кто-то, кто не был бы Утахиме, мог бы счесть очаровательной, произнёс он. Она же едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. И как он угадал?!       Мина застенчиво пряталась за полами кимоно матери, но то и дело выглядывала, с интересом рассматривая необычного гостя. Маг, широко улыбнувшись, помахал девочке рукой, отчего та зарделась, но робко махнула в ответ.       Пара настояла на том, чтобы приодеть Утахиме и Годжо к празднику, ведь подходящей одежды ни у неё, ни уж тем более у него не было. Прежде, чем они разошлись по комнатам, шаманка то ли прошептала, то ли прошипела ему на ухо: — Я не уверена, что нам стоит тратить время на празднование. Нам нужно искать проклятого духа. — Ты что же, забыла, Утахиме? Ты же исследовательница. Исполняй свою роль подобающе.       Блеснув на него убийственным взглядом, она скрылась за сёдзи. — Вот, возьми, — Гэнтаро протянул небольшую стопку вещей. — Не уверен, что подойдёт по размеру, но...       Сатору не расслышал окончание предложения, потому что в ушах оглушающе зашумела кровь. Он уставился на верхний свёрток небесно-голубого цвета, усеянный вышитыми тёмно-синими стрекозами.       Серьёзно? Это, должно быть, какая-то глупая шутка. То ли сами боги насмехаются над Годжо, то ли это проделки местных ёкаев. Что-то же должно объяснить, почему из множества цветов и узоров, он вновь вынужден будет надеть именно эту комбинацию.       Одеревеневшими руками он взял стопку и принялся одеваться. Ткань кимоно была добротная — из мягкого хлопка, стрекозы были вышиты аккуратно, ровными стежками. Так почему же тело так жжёт, словно на нём раскалённое железо, и хочется немедленно сорвать его с себя? Тем не менее, не подавая виду, он повязал поверх тёмно-синее оби. Хакама оказались коротковаты — всё-таки Гэнтаро, хоть и был довольно высоким, был значительно ниже Годжо, а потому он остался в своих форменных штанах. От верхней одежды отказался — зачем, если бесконечность защищает от мороза?       Сатору вышел в основную комнату. На столе стояли кагами-моти, в вазе рядом — веточка сосны. Утахиме ещё не вернулась, а потому он рассеяно оглядывал скромное, но уютное убранство, отбивая незамысловатый ритм носком ботинка. Ждать для него было всегда непросто. Спустя некоторое время, которое для кого-то другого могло показаться совсем небольшим, сёдзи сдвинулись. Он обернулся... — Ну наконец-то, а то я уж думал, мы всё веселье пропус...       Да так и замер, не сумев произнести последний слог. Пронзительный взгляд вцепился в девушку перед ним, не желая отпускать. Утахиме робко шагнула в комнату. Она была облачена в небесное-голубое кимоно, подобно тому, что было на Годжо, но вместо стрекоз, на нём плелились извилистые ветви, усыпанные гроздьями ягод и крохотными синицами. На плечах лежала белая, точно облако, шаль. Часть тёмных волос была собрана в пучок, пронизанный изящной кандзаси с цветком красной камелии на конце и подвеской в виде цепочки с бусинками, напоминающими ягоды на кимоно. Глаза, в уголках которых залегли алые тени, избегали смотреть на него. Разумеется. Ей наверняка неуютно под пристальным взглядом его глаз. Всем неуютно. — Ну, пойдём? — янтарные глаза наконец встретились с его голубыми. Затем взор её спустился ниже, оглядывая его кимоно. — Красиво. — Я уж было подумал, что не дождусь от тебя комплимента, Утахиме! — вдруг пришёл в себя Сатору, натягивая привычную лукавую ухмылку. — Ты тоже ничего, — наглая ложь. — Придурок, я кимоно похвалила, а не тебя! — привычно взбесилась Иори, всё встало на свои места. — Шевелись давай!       На главной площади царила сутолока. Казалось, что в этом небольшом пространстве собралась вся деревня — а, скорее всего, так оно и было. Утахиме, Годжо и семья Такахаси шли по мощёной дорожке вдоль которой возвышались фонари — небольшие башенки, слепленные из снега, в окошке которых горели лампадки, позолачивая его своим светом. На натянутой симэнаве помимо сидэ и сосновых веточек теперь виднелись ещё и тканевые узелки красного цвета. Саюри заметила взгляд шаманки: — Красный — цвет Тэнгу, символизирует силу и ярость. В Ямамбамуре узелки зелёные — цвет леса и памяти, в Фуюоннасато синие — цвет холода и тишины.       Чуть в отдалении — ближе к колодцу — стоял длинный стол. Саюри передала Мине фуросики, и та, подойдя к нему, выудила заранее подготовленные осэти-рёри. Так, должно быть, сделали и остальные семьи, ведь стол почти ломился от количества дзюбако.       Костёр ещё не был зажжён, но люди уже собрались группками вокруг него: кто-то стоял, кто-то сидел на соломенных циновках — все живо что-то обсуждали между собой, гул смешанных голосов заполнял тишину вечера. Дети бегали меж снежных фонарей, звонкий смех то и дело прорезал морозный воздух. — А тут не так уж и уныло, — хмыкнул Годжо. Иори хотела ткнуть локтем ему под рёбра, но упёрлась в преграду бесконечности. — Это празднование ещё даже не началось, — усмехнулась Саюри, — конечно, вас, городских, вряд ли что-то удивит тут, но возможно, и вам понравится.       Вдруг гомон разом затих — шаманка скользнула взглядом к костру, к которому неспешно подходил староста деревни. — Приветствую всех вас, — начал господин Куродани спокойным, негромким голосом — его и без повышения тона все внимательно слушали. — Этой зимой мы вновь собрались вместе — как наши родители, и их родители до нас. Земля Тэнгу даёт нам кров, даёт пищу, оберегает стенами из скал от невзгод. Здесь наши дома, наши дети, наш труд. Сегодня мы провожаем старый год, благодарим за то, что он выдался спокойным, сытым и мирным. Этот день — наша дань ему, а также возможность отвлечься от бытовых хлопот и провести время вместе в единении. Так что делитесь едой и радостью, вспоминайте добрым словом события этого года, смотрите светлым взором и храните друг друга, как мы храним огонь в эту ночь, — с этими словами староста взял в руки факел и поднёс его к глиняной лампе, что держал в руках Гэнтаро. Факел вспыхнул ярким огнём, по толпе прошёлся вздох, когда он чередой касаний перешёл на костёр. Люди наблюдали как медленно заходится пламя в кольце из хвороста в тишине, которую нарушал лишь его мерный треск. — Пусть священный огонь очистит наши души, подготовив их к встрече грядущего года! — Да будет так! — доснеслось из толпы.       Утахиме не стояла к костру близко, но когда его охватил огонь, ей вдруг стало гораздо теплее, несмотря на крепкий вечерний мороз. Точно ли это пламя? Она вдруг, повинуясь внезапному порыву, обернулась на Годжо. Он неотрывно глядел на костёр и казалось, что его ледяные глаза тоже пылают. Словно священное пламя топит вечный лёд.       За эти неполные два дня, что Утахиме провела, общаясь с жителями деревни, люди успели к ней малость привыкнуть, тем более что её образ традиционной японской женщины гармонично вплетался в общину. Годжо же был лицом совершенно новым. Непривычно высокий рост и беловолосая голова ожидаемо привлекли всеобщее внимание. И это ещё не говоря о солнцезащитных очках, скрывающих его глаза. Впрочем, внимание это не было навязчивым — лишь любопытные взгляды украдкой — а потому дискомфорта не приносило.       После речи старосты и разжигания костра, что служили открытием торжества, люди начали по очереди подходить к сундуку, выуживая оттуда хагойты и ханэ. Стало ясно — первым развлечением на сегодня будет ханэцуки. Утахиме несколько раз приходилось играть в неё, хотя намного больше, конечно же, в бадминтон — впрочем, их отличало разве что отсутствие сетки. Наконец очередь дошла до них и все четверо (Гэнтаро всё ещё был занят помощью старосте) взяли по хагойте, два ханэ и пару угольков. Долго думать над распределением пар не пришлось, естественным образом они разделились на: Саюри и Мина, Утахиме и Годжо.       Шаманка и маг встали друг напротив друга. Когда-то подобным образом они стояли на тренировке по единоборству в Токийском магическом техникуме, теперь же — на игре в ханэцуки в изолированной горной деревне на Хоккайдо в более тысячи километров от своих домов. Какая же интересная штука — жизнь. — Ты играла когда-нибудь в это?.. — от мыслей её отвлёк голос Годжо, который с каким-то недоумённым видом смотрел на хагойту, словно впервые её видел. — Конечно, — ответила Утахиме, подспудной мыслью подумывая, что он над ней подшучивает. Но глядя на слегка растерянное лицо мужчины, она поняла, что он абсолютно серьёзен. — А ты нет? — Не доводилось.       Хоть Иори и сама играла ханэцуки не много раз, но не играть совсем — это было... необычно. — Это тот же бадминтон, только без сетки. Цель — не уронить ханэ на снег. Считается, что игра отгоняет злых духов и приносит удачу в новом году... — Я слышу этот тон училки, — усмехнулся Годжо.       Шаманка и не заметила, как перешла на свой назидательный манер, какой обычно применяла к своим ученикам. Только воздетого пальца не хватает для полного комплекта. Но то, как он её назвал! Она вмиг стала мрачнее тучи. — Давай уже начнём, — процедила сквозь зубы, а затем добавила: — И не смей использовать безграничность! — Обижаешь, Утахиме! Я и без всяких техник тебя обыграю.       Утахиме подбросила ханэ и со злостью ударила по нему хагойтой. Годжо, разумеется, отбил и, само собой, с куда большей силой, чем кинула её она. Что ж, победить его будет непросто. Но это дело принципа.       Шаманка с силой отбила ханэ в левую сторону от мага. Тот, вытянув свою длиннющую правую руку без труда её отбил. А потом снова. И снова. — У нас же всего один раунд, да? — спросил Годжо, ритмично подкидывая ханэ на хагойте уже раз двадцатый. Чёртов показушник! — Да, — отрезала она. — Больше одного я не выдержу. — Уже заранее настроилась на проигрыш? Не будь такой пессимистичной, Утахиме. Хотя, может, если заранее себя подготовишь, не так расстроишься, если мне продуешь. Хотя нет — когда мне продуешь. — Идиот! Я имела ввиду, что каждая минута игры с тобой равна одной моей уничтоженной нервной клетке.       Они играли уже минут десять, но ханэ всё никак не касалось снега. Саюри и Мина уже сыграли который раунд и в итоге остановились, чтобы стать зрителями турнира Годжо и Утахиме. Краем глаза она видела, что ещё несколько людей застыли, наблюдая за ними с любопытством. Видимо, редко кто так долго удерживал ханэ в воздухе и теперь им было интересно, кто же в конце концов одержит победу. Интересно, на кого они ставили? Пальцы у Иори уже промёрзли до синевы, но сдаться ему для неё было табу. Ни за что. Пусть она неспособна победить его в бою или даже в единоборстве без техник, но в ханэцуки одержит верх!       И тут Годжо отбил ханэ с ещё большей силой, чем прежде, так что шаманке пришлось попятиться. Не глядя она сделала несколько шагов, когда её ботинок поскользнулся на ледяной корке. Тело повело назад и она рухнула на спину. Удар о промёрзлую землю, лишь немного припорошенную свежим снегом, пришёлся на поясницу. Взгляд вцепился в ханэ, которое было в опасной близости от белого покрова и в слишком большой дальности от распластавшейся Утахиме. Сердце провалилось вниз, словно ей угрожал не проигрыш в ханэцуки, а смерть от проклятья. — Утахиме, ты решила отдохнуть? — послышался насмешливый голос, но она не обращала на него внимания.       Шаманка стремительно перекатилась в правую сторону, словно уклоняясь от удара духа, вытянула руку что есть мочи и из последних сил отбила ханэ.       На миг она позволила себе окончательно рухнуть на снег. Пусть она проиграет, ладно. Это всего лишь игра, а не смертельная схватка. И хоть после победы и без того безразмерное эго Годжо станет ещё больше — пусть, она переживёт это.       Однако звука удара хагойтой так и не послышалось, как и падения ханэ поблизости. Утахиме нехотя поднялась на локтях и обнаружила ханэ, лежащее на снегу на стороне мага. Она победила. Победила его!       Иори вскочила на ноги, силы разом вернулись к ней. — Отдохнула? — Годжо продолжил свои попытки насмехнуться над её падением, но сейчас они были тщетны, ведь... — Я победила! — она ткнула пальцем в его сторону: — Ну что, кто там продул? Выкуси!       Шаманка вдруг подумала, как она выглядит со стороны. Взрослая женщина тычет пальцем в мужчину, насмехаясь над его проигрышем в ханэцуки. Что за детский сад?! Ладно, если бы так себя вёл Годжо, но она... Что на неё нашло? — Да-да, Утахиме, поздравляю. В кое-то веки ты одержала победу, — с этими словами её самокритичные мысли вмиг отступили, уступая место привычному раздражению.       Что ж, традиции нарушать нельзя. Утахиме подняла притовленный уголёк. Подойдя к Годжо, она приподнялась на носках и занесла чёрный кусочек над его лбом. Бесконечность вновь воспрепятствовала ей. — Сними, — прошипела она. — Это ещё зачем? — недоверчиво покосился он на уголёк. — Традиция такая, — довольно улыбнулась она. — Проигравшему пишут на лбу «лох».       На самом деле, всего лишь рисуют точку, но для Годжо этого было недостаточно. — Что-то я не слышал про такую традицию. — Ты и в ханэцуки ни разу не играл, неудивительно. Снимай давай.       Он покорился, и шаманка ткнула угольком ему в лоб. Ладно уж, хватит с него. — На расстраивайся, Годжо, попробуй поиграть против Мины. Может хоть у неё выиграешь. Хотя... нет, думаю, и она тебя посадит в лужу, — и всё же возможность его уколоть сложно было упустить. — Да! Поиграйте против меня, — послышался звонкий голос девочки неподалёку. Она с восторженным выражением лица подбежала к ним. — Вы так хорошо играли. Я тоже так хочу! — Конечно, — Утахиме мягко потрепала её по голове. — Годжо с тобой поиграет. Уделай его. — Да, мне очень даже понравилась эта игра. И раз уж Утахиме боится проиграть мне во втором раунде, давай со мной!       Шаманка метнула в него испепеляющий взгляд, на что тот лишь шире улыбнулся, и отошла к Саюри. Годжо и Мина встали друг напротив друга и принялись играть.       Ханэ летало от одной хагойты к другой. Девочка играла хорошо для своих пяти лет, но и маг будто не собирался сдаваться. Утахиме вдруг подумалось, расстроится ли она, если проиграет. Почему-то легче было поверить, что он захочет забрать победу себе, нежели поддастся. Неважно, что ему под тридцать, а играет он против пятилетки. Будто ему было жизненно необходимо оставаться сильнейшим и непобедимым везде. Но вот ханэ коснулась снега у ног Сатору. — Ура! — восклинула Мина, в триумфе поднимая руки. — Я же говорила! Умница. — Иори похлопала её по плечу и любезно протянула уголёк.       Годжо с приувеличенным вздохом опустился на корточки и позволил нарисовать ему ещё одну точку.       Довольная шаманка медленно прошествовала мимо Годжо, прошептав у самого его уха: — Сегодня у Сильнейшего выходной. — У меня не... — начал было маг, но слова оборвались, а сам он замер, словно был ещё одной каменной статуей.       Следующим мероприятием вечера был конкурс снежных фигур. Что-то вроде Юки-мацури, но в меньших масштабах. И вновь все должны были разделиться по парам. — Я предлагаю слепить скульптуру меня, — с порога заявил Годжо. — Ни-за-что! Я в этом участвовать не буду, — отрезала Утахиме. Если она согласится, его эго не просто увеличится — оно превысит окружающие их горы! — Утахиме, ну тебе же понравилось выигрывать в кое-то веки, не так ли? А с такой фигурой у других не будет никаких шансов! — Вот сам и лепи! — Ну почему сам? Ты, вообще-то, не единственная кандидатура. Эй, Мина, хочешь выиграть вместе?       Шаманка закатила глаза и направилась к Саюри. Девушка, посмотрев на её кимоно, предложила слепить синицу. Вот, нормальная идея, а не этот цирк! Она демонстративно повернулась спиной к Годжо, не желая видеть, как он тешит своё самолюбие.       По итогу, они решили слепить двух синиц сидящих в гнезде. Работа шла складно, разговоры лились с лёгкостью. Судя по смеху, раздающемуся за спиной, Годжо и Мине тоже было весело. Когда время вышло, староста принялся ходить меж фигур, внимательно разглядывая каждую и одобрительно кивая. Завершив, он вернулся в центр, готовый объявить победителя: — Победителем ежегодного состязания по лепке снежных фигур сегодня становится... — короткая пауза для нагнетения, подобно телевизионным шоу, — команда Мины Такахаси и Сатору Годжо.       В этот раз её ошеломлённый взгляд всё же обратился на мага, который, в свою очередь, ожидаемо растянул губы в омерзительно самодовольной улыбке. Да что за бред! Как староста мог на полном серьёзе выбрать лучшей фигурой...       Взор наконец опустился на снежную скульптуру, и злость мгновенно потухла, словно пламя, которое окатили водой. Подле Годжо возвышалась белоснежная женская фигура, достигающая своим ростом его пояса: её руки в широких рукавах и ноги в хакама застыли в движении, напоминающем танец; длинные волосы струились на ветру, украшенный бантом; лунный свет серебрил изящный силуэт.       Никто из жителей не знал, чей образ был запечатлён в скульптуре. Быть может, они решили, что это Юки-Онна, изображённая в ином образе. И лишь Утахиме смогла узнать в ней облачённую в традиционный наряд мико, с волосами затянутыми в бант, исполняющую танец... себя.       Годжо Сатору слепил её скульптуру из снега. И она стала лучшей.       Должно быть, её глаза стали совершенно ошалелыми, потому что он заливисто рассмеялся, а затем вместе с Миной пошёл получать призы. Им вручили деревянную фигурку Тэнгу и моти. Интересно, как они будут делить сладости? Должно быть, с боем. И всё же, зачем весь этот цирк? Сначала говорит, что слепит себя и благодаря этому победит, а потом лепит её и правда побеждает. — Что за цирк? — решила спросить она его прямо. — Не понимаю, о чём ты. Или ты расстроилась, что вы проиграли? Ваши птички тоже милые, но наша с Миной фигура определённо лучше. Правда, Мина? — Да! А знаете, кто это? — с горящими глазами обратилась к ним с Саюри девочка. — Кто же? — раздался из-за спины голос девушки. — Принцесса песен!       В груди что-то сжалось. Шаманка вновь взглянула в лицо Годжо, которое застыло в нечитаемом выражении. — Очень красиво, — сказала она Мине, но взор её всё ещё был прикован к нему.       А потом все вновь собрались вокруг костра, в морозном воздухе зародились первые ноты сямисэна — тягучие, словно жжёный сахар. Кружащиеся снежинки смешивались с искрами пламени, треск пылающего хвороста вплетался в мелодию. Зазвучали песни. Голоса людей, ютившихся у огня, слились в единый хор, эхом отражающийся от скал. Они сказывали о могущественных вершинах, испытывающих путников; о бурной реке, что обращалась в плен; о густых лесах, в которых можно было как затеряться, так и найти себя; о цикадах, скрывающих тайну; о Тэнгу, оберегающем землю.       Годжо почувствовал голод и, поднявшись с циновки, направился к столу. Открыл одну из дзюбако, захватывая палочками кусочки курицы в соевом маринаде. — Вкусно? — послышалось из-за спины, он обернулся.       Перед ним стояла молодая девушка. Её руки были сложены перед собой, тёмные глаза озорно блестели, густо накрашенные алой помадой губы изогнулись в усмешке, а необычные для местных золотистые волосы волнами ниспадали на плечи, которые укрывало хаори синего, как ночь, цвета с вышитыми на ткани журавлями. Наверное, будь на его месте любой другой мужчина, у него бы отвисла челюсть, потому что внешность девушки была по общим стандартам необычайно привлекательной и яркой, и сама она об этом явно была осведомлена. Но это был Сатору, поэтому он лишь хмыкнул: — Сойдёт. — Рада, что угодила. — Твои осэти? — Мои. — Что ж, кажется, ваш староста говорил: «Делитесь едой и радостью». Я решил принять предложение насчёт первого.       Девушка звонко рассмеялась: — Да я же не возражаю, — она встала рядом с ним, обратив взгляд на огонь в центре площади. — Значит, это вы — Сатору Годжо? — Ага, — ухмыльнулся он. К счастью, для местных это имя значило не более чем то, что принадлежало оно чужаку из «внешнего мира», а не Сильнейшему магу современности. — Меня зовут Цуруко Куродани. Рада знакомству, Сатору Годжо, — но протянула она его имя так, словно ей было известно, что за ним стоит. — Куродани... Где-то я уже это слышал. А! Ты из семьи старосты? — Да, я его дочь, — улыбнулась Цуруко, а затем, немного помолчав, спросила: — Вам нравится у нас? — Ну-у... Это та ещё дыра, но в этом что-то есть.       Она вновь хохотнула: — А вы не подбираете слова. — Никогда не видел смысла, — поджал губы Годжо. — За дипломатичность у нас отвечает Утахиме. — Иори-сан? Ваша спутница?       Он утвердительно промычал, дожёвывая еду. Повисла тишина, в которой зазвучала новая мелодия сямисэна. От Шести глаз не утаился взгляд из гущи людей: пристальный, враждебный, прожигающий насквозь. С такими взглядами Сатору был знаком с самого детства. Он, не глядя на его источник, обратился к Цуруко: — Что за парень пялится на меня так, будто хочет убить? — Где? — она обернулась в сторону костра. — А, это... — вздохнула. — Невзаимная влюблённость. — Я так понимаю, с его стороны. — Да. Он, так скажем... Не моего поля ягода, — Цуруко пожала плечами, слегка скривившись, а Годжо усмехнулся. Он словно смотрел в зеркало, где отражался Сатору времён лихой юности. — Да уж, и почему люди вечно влюбляются в неприступных? — какова ирония. — Я думаю, нужно выбирать тех, кто подходит по статусу. Жаль, что в Тэнгусане подходящего моему не найти. — Что насчёт двух других деревень? Там тоже? — Я не смогу покинуть Тэнгусан, — ответила она, а затем, заметив непонимающий взгляд мага уточнила: — Мой отец готовит меня в приемницы. — Ух... Не советую. Быть главой — сплошная головная боль. — Вы тоже глава... чего-то? — Я? Не-ет, я всего лишь ассистент. — Знаете, я думаю, что помимо статуса важно и внешнее соответствие. Вот бывают пары, где девушка красавица, а мужчина — ну... не очень, мягко говоря. Бывает даже наоборот, но это редкость. Тот парень, он... Я думаю, он увидел, что я стою с кем-то, кто мне соответствует, оттого и злится.       Сатору лишь хмыкнул. — Как думаете... — продолжила она что-то говорить, но слова её доносились словно из-под толщи воды. Их поглотил голос, доносящийся от костра.       Голос, который он узнает из тысячи. Мягкий и нежный, он обволакивал, словно шёлк. Окутывал теплом, проникающим даже сквозь бесконечность. И больше Годжо ничего не слышал... Июнь 2005 года.       Розово-синий свет неоновых ламп заливал просторный зал одного из тысяч Токийских караоке-баров. Он отражался на лакированных столах, переливался на стёклах бокалов. На полу рассыпались сотни разноцветных пятен от страбоскопов. Визуальный шум слепил даже сквозь тёмные солнцезащитные очки. Впрочем, это не сравнится с тем, что испытывали его уши от фальшивого пения, доносящегося со сцены, которое больше походило на скрип несмазанных дверных петель. Годжо презрительно поморщился и, выцепив взглядом нужный столик, направился к собравшейся компании студентов. — Все-е-ем привет! А вот и я. Не ждали? — вырос он перед ними, театрально взмахнув руками. — О, а ты чего тут забыл? — удивился Сугуру. — Разве у тебя сегодня не свидание? Или, погоди, дай угадаю. Она тебя отшила. — Ни-хе-ра! Это я её отшил, — самодовольно усмехнулся Сатору. — Она слишком... обычная. Не моего поля ягода, короче.       Сегодня у него была назначена встреча с Каори. Или с Кийоми... Он уже забыл. После первой в жизни неудавшейся попытки — и в целом, первой в жизни попытки — пригласить девушку на свидание, Годжо решил устроить марафон. За один только май он устроил встречи с дюжиной девчонок, да так что уже перестал запоминать их имена. И вот сегодня должно было быть очередное свидание, где девушка бы млеяла от его красоты, безостановочно что-то щебетала ему на ухо, думая, что он с интересом слушает, а на следующий день, не дождавшись обещанного звонка, сама бы написала смс-ку, которая была бы безбожно им проигнорирована. Но когда Сатору стоял у двери, нанося одеколон, чтобы уже выходить (тем более, что к тому времени они уже должны были встретиться в Сибуе), он вдруг почувствовал презрение к самой идеи, чтобы идти на свидание с какой-то там Каори. Или Кийоми... Неважно! Ему было абсолютно плевать на неё, он не хотел слушать её пустую болтовню, и даже миленькое личико не спасало ситуацию. И тогда маг решил присоединиться к своим однокурсникам здесь. — Ну да-а, куда простым смертным до тебя, — справедливо заметил друг. — Ну вот я и решил снизойти сегодня до вас, а то, я смотрю, вы тут со скуки помираете, — он развалился на диванчике, отчего Сугуру пришлось потеснить Сёко. — Тц, идиот! Тебе места не маловато там? — Не, в самый раз. Спасибо, что побеспокоилась.       Годжо оглядел собравшихся: как и предполагалось, на вылазку в караоке-бар пришли только первый и четвёртый курсы — второй и третий были на выездных миссиях в другой префектуре. На диванчике напротив сидели близнецы Хикари и Куро: девушка играла в «змейку» на телефоне, а парень уминал картошку фри. В углу ютилась Утахиме, с насупленным выражением лица потягивающая что-то, что наверняка имеет отвратительный привкус спирта — она была мрачнее тучи и явно радовалась его появлению меньше всех. — Чего никто не поёт, а? Вы в караоке попёрлись, чтобы насладиться этими завываниями? — кивком указал он на сцену. — Ну же, кто там первый в очереди на позор? Утахиме, давай ты.       И, конечно же, едва ступив на порог караоке-бара, Сатору выбрал себе жертву для того, чтобы согнать нашедшую на него скуку. И ею стала никто иная, как Утахиме Иори. Возможно, такой выбор был сделан из чувства мести. — Тебе надо — ты и иди, — рявкнула она. — А ясно, ты боишься облажаться, — его улыбка наверное была похожа на оскал.       Шаманка надменно вздёрнула подбородок и, встав, уверенно направилась к освободившейся сцене. — Готовьтесь к комедии, — он потёр руки в предвкушении.       Когда на весь зал зазвучали тягучие драматичные аккорды фортепиано, Годжо еле сдержался, чтобы не расхохотаться во весь голос. Серьёзно?! Она выбрала для исполнения «It's All Coming Back to me Now»? Да это всё равно, что подписать себе смертный приговор! Нет, эта девчонка определённо хочет опозориться. Что ж, он с удовольствием побудет в первых рядах.       Но как только с её губ сорвались первые ноты, Сатору понял — это он подписал себе смертный приговор. Уже второй раз, чёрт возьми — жизнь его ничему не учит. — But when touch me like this And you hold me like that I just have to admit That's it's all coming back to me.       Её голос звучал до того нежно, почти шёпотом, точно мягкая ласка. Годжо выпрямился на диване, чтобы видеть её лучше. «Словно синичка», — неожиданная мысль промелькнула в сознании. — If I kiss you like this And if you whisper like that It was lost long ago But it's all coming back to me If you want me like this And if you need me like that It was dead long ago But it's all coming back to me It's so hard to resist And it's all coming back to me I can barely recall But it's all coming back to me no-o-o-o-ow But it's all coming ba-a-ack.       А затем — с неистовой мощью, почти с надрывом, заполняя собой весь зал, проникая внутрь, пронзая грудь, и никакая бесконечность не способна была его сдержать. Магу подумалось, не использует ли она технику. Он снял очки, чтобы увидеть Утахиме истинным зрением, уличить в мухлеже, но проклятая энергия, мирно покоившаяся на дне её желудка не достигала ни лёгких, ни горла.       Обычно показательно сдержанная Утахиме Иори пела с такой экспрессией, словно проживала эту песню. Словно она была на сцене не заурядного караоке-бара, а стадиона Wembley. И, чёрт бы его побрал, она была достойна этого стадиона. Она спела песню до самого конца, и голос её ни разу не сорвался, а дыхание не сбилось. Зал взорвался аплодисментами, а у Сатору отняло дар речи. Он мог покляться, что прежде не слышал ничего прекраснее.       Не успела Утахиме сойти со сцены, как туда поднялся бармен и объявил: — А теперь настало время конкурса дуэтных выступлений! Есть желающие попытать удачу? Может вы, госпожа? — он обратился к застывшей девушке. — Не думаю, я... — Да, мы хотим! — выкрикнул Годжо и устремился к сцене. Утахиме округлившимися от шока глазами уставилась на него и уже было хотела ретироваться, но он удержал её за локоть, подталкивая к микрофону под одобрительные возгласы из зала. — Ты что творишь? — прошипела она. — О чём ты? Просто хочу поучаствовать в конкурсе, — невозмутимо ответил он, выбирая песню.       По залу растеклось меланхоличное арпенджио гитары. — Dancin' where the stars go blue, — начал Сатору мягким голосом. Стоит отметить, он тоже отлично пел. — Dancin' where the evening fell, — подхватила Утахиме, пусть и прожигая его взглядом, смешавшим в себе негодование с недоверием. — Dancin' in your wooden shoes, — он вернул ей ответный взор с лёгкой улыбкой, вглядываясь в янтарные глаза, горящие в неоновом свете. — In wedding gown, — её взор смягчился. — Dancin' out on seventh street Dancin' through the underground. — Dancin' little marionette, — и вновь во взгляд девушки вернулось раздражение, смешанное с вызовом. Он понял намёк. — Are you happy now? — спрашивала ли она его? Но, пожалуй, да — сейчас он счастлив.       А затем они запели вместе. Их голоса сплелись в унисон, идеально сочетаясь, точно были созданы для того, чтобы звучать едино: — Where do you go when you're lonely Where do you go when you're blue I'll follow you When the stars go blue The stars go blue The stars go blue The stars go blue.       От скуки в тот вечер не осталось не осталась и следа. Годжо пел, и пела его душа. 31 декабря 2017. — Годжо-сан, вы... — донеслось справа, но звук растворился в этом зачаровывающем пении.       Сатору, не глядя, отложил дзюбако на стол и, точно рыбак на зов сирены, пошёл к костру.       Утахиме сидела в окружении поющих женщин. Выбившиеся из пучка пряди обраляли лицо, янтарные глаза горели в огненном свете, она улыбалась и пела. Так прекрасно пела... И хотя разом звучало несколько голосов, её он слышал отчётливо. Он был другим. Каким-то особенно мелодичным, особенно нежным. Она была создана для того, чтобы петь и пением этим согревать души пуще пламени. И вдруг другие голоса отступили, словно отхлынула волна, оставив на берегу этот голос звучать соло: — В краю безмолвья и вечных снегов, Где вьюга воет голодным волком, В хрустальном плену льдистых оков Зима укроет инеевым шёлком И скрывшись вдали от мирской суеты, Затягивая на дно всё глубже, Отринув запреты на былые мечты, Зажжётся искра, рождённая в стуже Искра, рождённая в стуже Искра, рождённая в стуже.       Закончив петь, Утахиме поднялась и направилась к нему. Улыбка исчезла с её лица, но по крайней мере глаза всё ещё горели. — Всё-таки увлекли тебя в пение? — Да... А тебя, я смотрю, в диалог. — В смысле? — Ну, ты разговаривал с кем-то. — Я? Да вроде ни с кем, — недоумённо поджал губы Сатору. Её пение словно вытеснило любые другие мысли, звуча в голове затухающим эхом. — Не валяй дурака, — нахмурилась она. — С блондинкой. — А-а, ты про дочку старосты? — точно. Они и правда о чём-то разговаривали, но это казалось слишком незначительным. Но... Погодите-ка.       Неужели Утахиме Иори его ревнует?!       Это звучало абсолютно нереалистично, но так заманчиво, что Годжо едва не облизнулся. — Старосты? — она казалась удивлённой, а затем ей будто пришла в голову мысль: — Ты не спрашивал у неё ничего про пропавшего человека? — Не-а, — маг даже не думал о том, чтобы спрашивать. В конце концов они сегодня веселятся. О работе он собирался начать думать завтра, но, конечно же, Утахиме не забывает о ней ни на минуту. — Ладно. Тогда попробуй позже сам подойти и ненавязчиво спросить. Только не в лоб! — Может лучше ты? — предложил сначала Сатору, а потом в его голове словно зажглась лампочка, и он ухватился за шанс, как за соломинку: — Мне кажется, она положила на меня глаз.       Она закатила глаза: — Или у тебя параноидальный нарциссизм. Впрочем, если ты прав, то это даже лучше. В таком случае она охотнее поделится с тобой информацией.       Безнадёжно. Абсолютно. Он заныл от досады: — Может лучше ты, а? Ты уже наверняка натренировалась. — Кто говорил, что это теперь и твоё задание? Так может станешь хоть чуть-чуть полезным?! — теперь Иори почти шипела. — Я буду полезен прежде всего в нашей главной цели — уничтожении проклятья, — прошипел он в ответ. — Так может это ты хоть в чём-то будешь полезной? — Да ты...       Поток ругательств, который она собиралась на него обрушить, прервала повисшая тишина, в которой даже шёпот был бы слышен всем окружающим. К костру вновь медленно прошествовал староста. Годжо весело подмигнул покрасневшей от злости Утахиме. — Настал час очищения. Всё, что служило нам в уходящем году, но завершило свой путь, мы отпускаем. Пусть пламя унесёт былые тревоги, дурные помыслы и совершённые ошибки. Пусть уйдёт всё, что не должно сопровождать нас дальше, чтобы новый год мы встретили с чистыми сердцами, — господин Куродани выудил прошлогоднюю симэнаву, и она отправилась в полыхающее пламя, словно забирая с собой накопившуюся за год негативную энергию. Все остальные жители последовали его примеру — лишь он с Утахиме остались в стороне, не имея, что сжигать.       А после этого ночную тишину разрезал гул. Удар колокола. Звук сошёл с холма, где возвышался храм. Начинался ритуал дзёя-но канэ.       Второй удар. Глубокий, протяжный, от него задрожал воздух.       Пятьдесят четвёртый удар. Металлическое эхо растекалось по пространству, отражаясь от скал и снега.       Восемьдесят седьмой удар. С каждым разом звук всё нарастал. Он сотрясал морозное безмолвие.       Девяносто третий удар. Стук сердца словно вторил колоколу.       Сто первый удар. Храм был далеко, но громодобный гул почти оглушил. Он прошёлся по всему телу, содрогая внутренности.       Сто седьмой удар. Всё вокруг замерло, словно мир поставили на паузу. Казалось, даже снежинки зависли в вязком воздухе.       Сто восьмой удар. Вдруг тело охватила небывалая лёгкость. Словно тяжести, накопленные за последнюю неделю, а то и весь год, разом покинули его. Боль, ещё днём терзавшая душу, рассеялась. Грудная клетка расправилась, более не сдавливаемая её тисками. Сатору опустил бесконечность, вдыхая морозный воздух. Холод больше не сковывал его. Тепло пламени, не сдерживаемое барьером, проникло внутрь, обволакивая, согревая. Или, быть может, всё дело во взгляде янтарных глаз, обращённых к нему вместе с мягкой улыбкой: — С Новым годом. 1 января 2018.       Вопреки ожиданиям, после того, как колокол пробил полночь, люди никуда не разошлись. Как оказалось, согласно традициям, жители деревни проводят всю ночь вместе до наступления хацукинодэ. Празднование с главной площади перенесли в общий дом. В центре большого зала в полу был вычесен ирори, в котором тлели угли, наполняющие пространство древесным запахом, над ним висел объёмный чайник. Выудив из сундуков дзабутоны и пледы, люди устроились вокруг очага. Атмосфера царила умиротворяющая: тихие разговоры, легенды, повествуемые полушёпотом старшим поколением... — Давным-давно, когда на месте деревень был лишь нетронутый снег, укрывающий северные склоны, в глубине лесной чащобы жила Ямамба. Путники, заблудившиеся среди густых елей, могли набрести на маленькую деревянную хижину с крышей, покрытой мхом. Если они осмеливались ступить на её порог, там их встречала старуха облачённая в красное кимоно, с потрёпанными седыми волосами и острым взглядом, который, казалось, ведает о тебе всё — дальше больше, чем ты сам. По всей комнате у неё были развешаны пучки сушёных трав — она знала свойство каждых, точно понимала их язык. Ямамба с их помощью могла как исцелять, так и умервщлять. Пить чай из её рук было страшно, но ещё страшнее было не оценить проявленное гостеприимство, ведь это равнялось скитаниям по лесным дебрям до тех пор, пока лёгкие не испустят последний вздох. Но не только травницей она слыла. Говорят, старуха видела нити жизненного пути и была способна предсказать, в какой узор они сплетутся. Из её маленькой деревянной шкатулки путники могли выудить несколько омикудзи, которые Ямамба помогала им прочесть. Те, кто внимал ей, уходя, находили путь из леса. Те, кто пренебрегали её знаниями, навсегда растворялись в морозной чаще. Считается, что её дух до сих пор живёт в лесу, что стережёт Ямамбамуру от врагов, и в её хижине можно найти как ответы, так и свою погибель.       Утахиме и Годжо сидели с семьёй Такахаси. Гэнтаро наконец освободился от своих обязанностей помощника старосты и с интересом слушал рассказы шаманки о жизни на острове Хонсю. Саюри отошла налить всем чая, а Годжо и Мина, ожидаемо, спорили о том, как разделить их приз за победу в конкурсе: — Всё честно: тебе фигурка Тэнгу, а мне моти! — Ничего подобного. Игрушки для детей, вот и забирай её себе! — Это не игрушка! Это памятная вещь вообще-то. Вот увезёшь её с собой в Киото и будешь нас вспоминать. А моти просто съешь, и всё! — Я вообще-то из Токио! А сладкое мне нужно для поддержания работы мозга. А это вообще-то очень важно! Так что забирай эту памятную вещь себе. — У меня дома таких три! Я. Хочу. Моти! Я больше старалась над фигуркой Принцессы песен, ты лепил криво! — Да эта фигурка ростом с тебя! Если бы не я, ты бы в жизни её не слепила. И вообще, это была моя идея!       Утахиме зажмурила глаза, массируя виски. Невыносимо! Этот придурок никогда не повзрослеет. Внешне так и остался походить на подростка, а поведением на капризного ребёнка!       Когда в конце концов моти было поделено и съедено, а Мина уснула на коленях шаманки, она ткнула локтем Годжо под рёбра. — Тс-с! Чего дерёшься? — прошипел маг, а Иори, не ожидавшая, что на этот раз её не остановит невидимый барьер в паре сантиметров от его тела, на миг оторопела, забыв, что хотела ему сказать.       Опомнившись, она кивнула в сторону, где в окружении молодых девушек сидела дочь господина Куродани. Годжо недовольно поджал губы, но всё же поднялся с места.       Утахиме старалась не смотреть в их сторону, чтобы не вызывать подозрений, но Саюри, обратив внимание на то, куда ушёл маг, наклонилась к ней, прошептав: — Слушай, а Годжо... он тебе кто? Если не секрет. — А мы разве не сказали? — удивилась она. — Он мой коллега. — Ну, это понятно, но... Разве это всё? — кажется, девушка тоже была удивлена. — Нет, конечно, не всё... — начала Утахиме, и Саюри с интересом подобралась. — Он мой самый невыносимой, самый раздражающий коллега, который сводит меня с ума уже почти тринадцать лет!       Она разочарованно вздохнула, неудовлетворённая ответом: — И это всё? — А что ещё?! — Ну... — Саюри пожала плечом и многозначительно повела бровями. — Когда ты вышла после того, как переоделась к празднику, он так на тебя смотрел... Я подумала, между вами что-то есть. — Вздор! — возмутилась Утахиме. — Этот идиот и я?! Да никогда в жизни!       Девушка захохотала, наблюдая за бурной реакцией шаманки. — Ладно-ладно, — подняла она руки в знак капитуляции. — Наверное, мне показалось.       Естественно, показалось! Для Годжо она — ходячий объект для оттачивания своего остроумия, и смотреть он может на неё максимум для того, чтобы в очередной раз кинуть в неё какую-то тупую издёвку. Он и сказал после этого, что она выглядит ничего. Недоумок. — И значит тебе нормально, что он так... увлечённо общается с другими? — словно не в силах успокоиться, заговорщичецки шепнула Саюри, на что получила убийственный взор.       И всё же шаманка украдкой взглянула на главного героя их нелепого обсуждения. Он весело щебетал что-то молодой госпоже Куродани. Должно быть, ему всё-таки хватило мозгов зайти издалека, потому что девушка отвечала улыбкой вместо подозрительного взгляда. Утахиме вдруг кольнула мысль, которая часто приходила в её голову, когда она видела Годжо рядом с Мэй — то, как двое людей могут невероятно сочетаться. Дочь старосты была красавицей, её улыбка сверкала, золотистые волосы лоснились в свете пламени. Будет неудивительно, если маг обратит на неё внимания. Но было совершенно абсурдно подумать, что Утахиме может быть это ненормально. Разумеется, ей нормально — она сама его к ней и подослала! Для неё прибытие Годжо было сродни божественному наказанию, и какое было бы счастье, переключи он своё внимание на кого-то другого, позволив ей вздохнуть спокойно. Но этот придурок — хуже репейника, рассчитывать на то, что он от неё отцепится — тщетно. Вдруг взор госпожи Куродани переместился с мага на Иори. Она поспешно отвернулась, коря себя за неосторожность.       В то же время Годжо вовсю окучивал Цуруко, чтобы, не вызывая подозрений, добиться от неё информации. Та же вовсю улыбалась, очарованная его неотразимым обаянием. Взгляд упал на запястье, выглянувшее из-под рукава кремового кимоно, в котором поблёскивал металлический браслет с инкрустированным камнем медового цвета. Девушка, заметив это, коснулась украшения. — Нравится? — Ага. Что за камень? — Яшма. — Я тут подумал, может подарить Утахиме какую-нибудь безделушку, а тут цвет прям как у неё глаза. Не подскажешь, откуда взяла?       Улыбка Цуруко мгновенно померкла, словно солнце, что затянули тучи. — Мне его сделал кузнец, но увы... — сказала она, будто ей совсем не жаль, — он пропал.       Какое удачное стечение обстоятельств! Даже не нужно было больше напрягаться над тем, как подобраться к этой теме. — Ужас, — в притворном сожалении покачал головой Сатору. — Известно что-нибудь о том, как это произошло?       Девушка пожала плечами: — Возвращался поздно из кузницы, до дома не дошёл. Вот и всё.       Маг разочарованно вздохнул. Наверняка Утахиме это уже слышала. — Но... на самом деле я была с ним в тот вечер.       Это уже лучше. Он подобрался, готовясь внимательно слушать. — Я за пару дней до этого заказала у него этот браслет. Вечером, когда я возвращалась домой от подруги, он увидел меня в окне кузницы и позвал посмотреть на него, чтобы сказать, не нужно ли что-то подправить. Меня всё устроило, и я забрала его. Было поздно, и он предложил меня проводить. Я согласилась, мы дошли до моего дома, и всё. Больше его никто не видел. — А в тот вечер не происходило ничего странного? — Годжо постарался изобразить праздный интерес. — Да нет... Всё как обычно вроде было, — протянула Цуруко с задумчивом взглядом, словно пытаясь выудить из памяти потерянную деталь. Вдруг спохватилась: — Вспомнила! Когда я рассматривала браслет, огонь в горне вдруг ни с того ни с сего погас, а затем так же самостоятельно вспыхнул вновь. — Сквозняк? — предположил он. — Это невозможно... наверное. Я не знаю, что это было, и вряд ли оно имеет отношение к исчезновению. Но это единственная странность, которая произошла. — Ясно... Так что за камень, говоришь?

***

      Протоптанная дорожка тянулась вверх по заснеженному склону. Её края были словно прошиты нитью света, источаемого торо. Оберегали же тропу маленькие дзидзо в красных вязаных шарфиках. Тишину медленного шествия процессии нарушал лишь глухой шорох снега. Впереди на фоне белого покрова показались красные тории, на перекладине висела симэнава. На широкой площадке возвышался храм — деревянное строение, которое укрывала черепичная крыша с изогнутыми краями и онигавара на коньках. В том же стиле была возведена и колокольня, стоящая поодаль. Святилище не могло уместить всех людей, а потому заходили туда небольшими группами по очереди.       Утахиме подошла к кадке, воду в которой заблаговременно нагрели и принесли с собой. Набрала ковш и омыла левую руку, затем правую, омыла губы и напоследок — рукоять ковша. Годжо тоже совершил омовение, и они вошли в храм. Роль хондэна выполняло не отдельное здание, а невысокий деревянный помост. Над ним висела камидана, где в качестве синтая стояла каменная статуя Тэнгу, лицо которого было окрашено алым. Под ней стоял ящик для подношений. Они положили туда по одному моти из тех, что Годжо и Мина выиграли в конкурсе (с трудом, но те согласились ими пожертвовать). В центре святилища с балки свисал небольшой бронзовый колокол. Шаманка дёрнула за верёвку, и раздался звон. Затем она сделала два глубоких поклона, стоя лицом к хондэну, дважды хлопнула в ладоши. Прикрыв глаза и сложив руки в молитве, беззвучно прошептала: — Пусть мне... Пусть нам удастся найти того, кто унёс жизни жителей этих деревень.       Сделав заключительный поклон, она уступила место Годжо. Глядя на его губы, шепчущие молитву, ей стало любопытно, что мог просить богов такой, как он?       Когда последние люди вышли из храма, уже настал час хацукинодэ. Сначала над горизонтом показалась тонкая золотистая нить, которая с каждой минутой растекалась по небосводу в розовое зарево. И вдыхая воздух смешанный с рассветной дымкой, Утахиме почувствовала, как в душе воцаряется умиротворение.

***

      Когда после рассвета все люди разошлись по домам, чтобы отдохнуть, Утахиме и Годжо вернулись в дом семьи Такахаси, чтобы переодеться и забрать её вещи. Выйдя из комнаты, она слегка удивилась, увидев мага не в привычной форменной куртке, а в хаори той же расцветки, что и кимоно, в котором он был на празднике. Мина же сильно посмурнела, когда поняла, что они уходят: — Может останетесь ещё хоть на день? — просящим голосом, спросила она. — Не можем... Прости, пожалуйста, — ответила Утахиме. — Но мы ещё обязательно встретимся перед тем, как мы уйдём, — поспешил успокоить её Годжо, отчего улыбка девочки вернулась.       Перед выходом, они решили расспросить Гэнтаро, как добраться до Ямамбамуры: — Может есть кто-то, кто может сопроводить нас? — Мне очень жаль, но нам запрещено показывать дорогу... посторонним. У нас принято, что горы сами должны пропустить гостей. Но тропа там отмечена зарубками на деревьях, так что заблудиться вы не должны. Как выйдете, направляйтесь в сторону леса.       Поблагодарив за помощь и тёплый приём, они покинули дом семьи Такахаси. Но прежде, чем идти к тропе, ведущей к Ямамбамуре, им следовало проверить ещё одно место. Отворив тяжёлую дверь, они вошли в душное помещение. Внутри царил полумрак, стены были тёмные от копоти, воздух — тяжёлый от запаха гари. В каменном горне горело яркое пламя. У дальней стены стояла наковальня, на которой кузнец бил молотом по раскалённому металлу. — День добрый, — прокричал Годжо сквозь громкий звон. — Подождите, — пробасил коренастый мужчина.       Когда звон прекратился, кузнец подошёл к ним, держа в руке большой нож. — У вас так принято: гостей с ножом встречать? — усмехнулся Годжо, а Утахиме в очередной раз захотелось его ударить. — Давайте к делу, у меня работы полно. — Я хотел заказать кулон с яшмой. Увидел такой браслет у одной госпожи, она сказала, что кузнец сделал. — Вы же те самые исследователи, да? А чем платить собираетесь? — Деньги. Знаете, что это такое? — Годжо... — прошипела шаманка. — Простите его, у него проблемы с головой — не понимает, что несёт. — Нет у меня никаких проблем! — Знаем мы, что такое деньги, не совсем пещерные люди, как думаете... — Мы ничего такого не... — поспешила заверить она, но была перебита. — Но на кой мне эти бумажки нужны? Это у вас там они ценность, а у нас — яйца выеденного не стоят. — Да, но... — Утахиме решила перехватить инициативу, — вы же обмениваетесь товарами с жителями Камисихоро, так ведь? Соль, лекарства, металл. Мы могли бы заплатить вам, а на эти деньги вы смогли бы взять дополнительный товар.       Кузнец хмыкнул, впечатлённый её осведомлённостью. Годжо же скользил внимательным взглядом по кузнице. — Что ж, ничего не обещать не могу. У нас кузнецов двое должно быть, но мой напарник пропал недавно, думаю, вы слышали. Так что вся работа теперь на мне, и в первую очередь я буду делать необходимые вещи. Если руки дойдут до украшений, так и быть — сделаю. — Благодарим вас, — Утахиме поклонилась. — Пока не за что. Всего доброго.       После жара кузницы морозный воздух стал облегчением. Шаманка вздохнула. — Успел рассмотреть? — Ага. — Ну? — она вопросительно выгнула бровь. — Ну, духа там точно нет. Но... Помнишь я говорил, что проклятая энергия тут повсюду? — Да. — Так вот, в области горна её наибольшая концентрация. — След... — Ага. — Значит горн в тот вечер потух точно не сам. А кузнеца всё же убило проклятие, — печальный вывод напрашивался сам собой. — А ты думала, все трое в воздухе растворились? — Ничего я не думала! Просто убедилась, вот и всё! — вспыхнула шаманка. Затем, вновь глубоко вздохнув, продолжила: — Нам точно не стоит остаться в Тэнгусане? — Ты сама сказала, что всё тут облазила. Да и я ничего не чувствую поблизости. Значит нужно двигаться дальше. — Что ж, — она обратила взор в сторону густых лесистых склонов, — пойдём.

***

— Итак, что мы имеем? — вышагивая по иглистому покрывалу, принялся рассуждать Годжо. — Трое пропали в промежутке около недели. Первый — кузнец, вторая — официантка в изакае, третья — ещё какая-то девушка. В каждой деревни по одному. Что у них может быть общего? — Пока мы знаем только то, что кузнец возвращался домой поздно после того, как проводил дочь старосты домой. Раз след проклятого духа был в области горна, значит, вероятно, он вернулся в кузницу, и там оно на него напало. — Какая-то слишком большая зона активности проклятого духа. Может их трое? — Да, но проклятые духи обычно привязаны к одному определённому месту. Землю Трёх Ёкаев можно считать одним местом. Нет определённого значения для верхнего предела площади активности духов. — Или их трое. — Или так, — согласилась она. — Как там говорится: каждой твари по паре? А у нас: каждой деревушке по духу.       Шаманка закатила глаза. — Но если их трое, то один всё же должен быть в Тэнгусане. Однако мы ничего не обнаружили. — Возможно, плохо искали. — Ты же сам сказал, что мы всё и так осмотрели, и нужно двигаться дальше! — прошипела она. — Ну-у, вероятность того, что мы всё-таки что-то упустили никогда не равна нулю, — пожал плечами маг. — В конце концов мы всегда можем туда вернуться. — Только к этому времени там может быть ещё пропавший, а то и не один. — Как и в других деревнях. Не разорваться же нам из-за этого. — Возможно, их два, и они прячутся на границах между деревнями. Поэтому хватит считать ворон и смотри своими волшебными глазами по сторонам! — У меня целых Шесть глаз. Я могу делать эти вещи одновременно!       Через пару часов пути, несмотря на то, что её рюкзак нёс Годжо (она сопротивлялась, но он просто отобрал его), Утахиме почувствовала, что ноги её больше не слушаются и, вопреки гордости, попросила сделать привал. Маг тем временем, казалось, вообще усталости не чувствовал, и всё же, на удивление, обошлось без его тупых подколов.       Вдруг он поднялся с места: — Я отойду ненадолго. — Куда ты собрался? — недоверчиво спросила она. — Ну, знаешь... естественная нужда, и всё такое, — усмехнулся он. — До деревни потерпеть не судьба? — скривилась в отвращении Утахиме. — Да шучу я, — закатил глаза Годжо, — зануда. Ты ж сказала мне смотреть оба, вот я и хочу пройтись осмотреться. — Тебе не кажется, что разделяться — плохая идея? — в фильмах ужасов это всегда заканчивалось плохо. — Не переживай, несмотря на то, что твоя энергия — как слабый огонёк, я тебя не потеряю. — Придурок! — рявкнула она. — Вали, куда хочешь. Я с радостью тебя в лесу оставлю.       Хохоча, маг скрылся в зарослях.       Когда, по ощущениям, прошло уже четверть часа, а Годжо так и не появился, грудь сдавило тревогой. — Годжо! — крикнула Утахиме, но ответ её так и не настиг. «Если это какой-то розыгрыш, я его убью».       Она поднялась с места, накинула рюкзак на плечи и двинулась в направлении, где скрылся Годжо.       Взгляд цеплялся за каждое дерево в ожидании, что сейчас из одного из них выпрыгнет этот идиот, чтобы её напугать. — Годжо! Мне не до твоих тупых шуток!       Иори пробиралась сквозь чащу и звала Годжо, но ответом ей неизменно была тишина. Лишь снег хрустел под ногами, и шелестела хвоя.       Что бы Утахиме ему ни говорила, она не хотела оставаться здесь без Годжо. Каким бы раздражающим он ни был, его присутствие рядом означало, что всё под контролем, и бояться нечего. Когда-то в юности эта необузданная сила внушала ей страх, она считала, что один человек не должен обладать таким могуществом. Особенно такой человек, как Годжо: заносчивый, инфантильный, развязный. Она и правда ожидала, что злодеяние, совершённое Гето, мог совершить скорее он. Но с каждым годом шаманка убеждалась всё сильнее: если кому и должна принадлежать такая сила, так это Сатору Годжо. Она никогда не скажет это вслух, но на самом деле он справедливый, надёжный, и что самое главное — у него доброе сердце. Этот человек, имея власть, способную подчинить ему весь мир, бросил все свои силы на то, чтобы защищать простых людей, своих товарищей и на то, чтобы вырастить достойное новое поколение. Так что, хоть Утахиме и была, мягко говоря, не в восторге от того, что он потащился за ней, рядом с Годжо она ощущала нерушимое чувство безопасности.       Но теперь он исчез, а она в его поисках сбилась с тропы. Ледяная хватка на сердце с каждым мгновением сжималась всё сильнее.       Годжо не стал бы так долго шутить над ней, но также он сказал, что точно её не потеряет. Маг должен видеть её в этом лесу, как через рентген. Неужели...       Неужели с ним что-то случилось? «Нет, бред. Не существует проклятья, которое способно одолеть Годжо».       Так где же он?       Где?..       Где?..       Где?       Вопрос повис в морозном воздухе, затерялся среди лесных дебрей.       Возможно, Земля Трёх Ёкаев скрывает больше тайн, чем они могли предположить.