Под ребрами

      

Спустя полтора месяца

             Сорок пять дней тоски. Тысяча восемьдесят часов, наполненных оглушительной тишиной.              Время в Палермо текло иначе, — медленно, будто мед, пропитанное лишь солеными нотками дыхания моря и сладковатой ленью. Секунды здесь казались минутами, минуты — часами, а часы — сутками. День, в свою очередь, тянулся как неделя. Аме могла ориентироваться лишь по отметке в календаре телефона, по той дате, когда они прибыли на Сицилию.              Палермо был солнечным, приятным, пряным и задорным. Он пытался внушить ей веселость и беззаботность, переключить на режим отдыха, но ничего в ее голове не шло складно. Атмосфера располагала к радости, витающей в воздухе повсеместно, а вот внутренние терзания тяготили и тащили на дно печали, впиваясь в хрупкие плечи Аме костлявыми клешнями.              Сицилийское солнце, беспощадное днем, к вечеру смягчалось, окрашивая небо в нежные персиковые и лиловые тона. Кислород, густой от запаха соли, жареных морепродуктов и цветущих олеандров, медленно остывал, но все еще обволакивал кожу теплой и влажной пеленой.              Бар «Меланхолия», принадлежавший Лоренцо, располагался в старом здании прямо у кромки воды. Комнаты Аме и Кенджи находились прямо над помещением бара, что определенно было плюсом для ее просевшей пунктуальности.              Скрипучие половицы, выцветшие фотографии рыбацких шхун на стенах, стойка из темного дерева, отполированного тысячами локтей. Сейчас, в предвечерний час, заведение было почти пустым, но, к сожалению, ненадолго. К вечеру все снова изменится, но пока: парочка завсегдатаев в углу тихо перебрасывалась словами над бокалами вина, а за стойкой лениво перетирал стаканы сам хозяин.              Вечера были самыми тяжелыми. Пространство наполнялось смехом, живой музыкой, звоном бокалов и гулом голосов на непонятных языках.              Но сейчас Аме протирала ту же стойку, где стоял Нонно, совершая медленные, почти медитативные круговые движения. На людях она старалась быть солнечной и легкой. Улыбалась гостям, шутила с Кенджи, который с энтузиазмом осваивал азы барного дела и уже вовсю щеголял парой заученных итальянских фраз.              У нее хорошо получалось играть роль. Даже слишком. Кенджи верил, что она «просто немного устает» и «скучает по дому». Он сам был воплощением беззаботности, радуясь новому дню, новому блюду, новому знакомству. Аме так и не решилась рассказать ему всю правду об их новой компании друзей, от которой сейчас не приходило ни весточки.              А вот старые, опытные глаза мало что могут не заметить.              Лоренцо наблюдал за ней исподтишка, пока начищал бокал. Он видел, как ее улыбка гаснет, едва она поворачивается спиной к посетителям. Как ее взгляд становится отсутствующим, устремленным куда-то вдаль, поверх синей глади за окном. Видел, как она по ночам уходит к побережью и подолгу сидит на холодных камнях, обняв колени, — одинокая темная фигура на фоне лунной дорожки.              — Musume, — его низкий и прокуренный голос прозвучал негромко, но мягко в залегшей тишине бара. — Ты сегодня похожа на тучи, что собираются перед штормом, хоть на небе и ни одного облачка.              Аме вздрогнула, оторвавшись от своего занятия. Она заставила губы растянуться в привычную, легкую улыбку.              — Просто задумалась, Нонно… О работе.              Старик фыркнул, отставляя бокал на полку.              — Моя работа — делать напитки и слушать истории. Твоя — ими со мной делиться. Глаза не врут, Amette, в них море, и оно сегодня неспокойное.              Улыбка на ее лице дрогнула и опала, как подсохший лепесток. Она опустила тряпку, взгляд снова уплыл в окно, к горизонту, где медленно тонуло солнце.              Лоренцо разговорил ее в первую же неделю после их прибытия, и она выдала всю подноготную, как на духу. О родителях, о бабушке, о Сатору. Впрочем, пусть о последнем он и был осведомлен, но внимательно ее слушал в тот день, когда она решилась рассказать. К собственному удивлению, она даже не проронила ни единой слезинки. Либо настолько привыкла это рассказывать, либо слез уже не осталось.              Эдакий синдром попутчика — легче довериться незнакомому дедушке, нежели выливать все на Кенджи вновь и вновь, боясь его реакции. Аме мысленно прокрутила фразу Нонно о море и опустила глаза в пол, отворачиваясь от окна.              — Просто… тихий вечер — наводит на мысли.              — Тишина — она всегда громко говорит, — по-философски заметил Лоренцо, принимаясь за следующий бокал. — Особенно когда ждешь, что ее кто-то прервет.              Он не спрашивал у нее прямо, не лез с расспросами. Он просто видел. В его молчаливом понимании не было жалости к ней — лишь тихое, уважительное сочувствие. Дверь со скрипом открылась, впуская порцию свежего воздуха и сияющего Кенджи. От ветерка, дунувшего от раскрытой двери повеяло морем и характерным запахом пляжа.              — Так, все, миссия на пляже выполнена! — возвестил он на весь бар, сливаясь с его непринужденной атмосферой как родной. — Шезлонги убраны, зонтики сложены. Теперь я свободен как ветер! Аме, Нонно, чем помочь?              Аме снова натянула на лицо маску — легкую, почти убедительную. Кенджи велся, думая, что тоска по Сатору спадает с ее сердца. Но он не был абсолютным идиотом и понимал, что за ее молчанием и дежурными ответами на вопросы об их Токийских друзьях, — скрывается что-то более масштабное, чем: «Просто запара в департаменте, не переживай, они скоро дадут о себе знать».              — Да я уже почти все закончила, иди отдыхай.              — Не-е-ет, — Кенджи подошел к стойке и устроился на соседнем месте. — Скучно одному. Лучше тут посижу, послушаю ваши умные разговоры. А то вы тут как два мудреца, только вина не хватает.              — Для умных разговоров вино — лишнее. Оно для веселых... или для очень грустных, — Лоренцо хрипло рассмеялся.              — Ну, я могу быть веселым! — не сдавался Кенджи. — Расскажу анекдот. Вот, слушайте: приходит как-то самурай в бар…              Аме слушала его болтовню, кивала, иногда даже улыбалась — вовремя и к месту. Ее руки продолжали механически вытирать уже давно чистую стойку. Она сама была как тот бокал, который начищал Лоренцо — снаружи идеально прозрачный, а внутри — пустой и холодный.              Мысленно она уже была не здесь. Она стояла на том самом берегу, где была прошлой ночью. И позапрошлой. И две ночи назад… Рядом с ней возникал его высокий силуэт, незримый для всех, кроме нее. Она чувствовала мнимое тепло его руки на своей талии, слышала в шуме прибоя эхо его смеха.              — Смотри, луна сегодня какая-то… двойная, — говорила она ему в своих мыслях.              — Искажение атмосферное, — слышала в ответ его насмешливый, до боли родной голос. — Но красиво, не поспоришь.              — Я скучаю, Сатору, — признавалась она про себя, и в горле снова вставал предательский ком.              — Я знаю, — отвечал он ей в воображении. — Скоро вернусь, я же обещал.              Но проходила ночь, наступало утро, затем снова вечер. Ни письма, ни звонка. Ни от него, ни от Нобары, ни от Юджи, ни от Мегуми, ни даже от загадочного и холодного Кенто. Тишина была оглушительной. Она проваливалась в нее, как в черную дыру, и каждый раз выныривала с одним и тем же леденящим вопросом: а было ли все это на самом деле? Или это она все придумала — магию, проклятия, любовь, такую сильную, что сердце разрывалось на части?              Ей казалось, что она уже забывает как звучат их голоса: веселые, спокойные, серьезные… Разные. Они все были такими разными, но такими важными, что она винила свою память за такую безалаберность. Аме не хотела их отпускать, — ни наяву, ни во снах, ни в мечтах.              — …И самурай говорит: «А я и не самурай вовсе, я ремонтник, меня вызвали кондиционер починить!», — Кенджи закончил анекдот и залился своим заразительным смехом.              Лоренцо вежливо ухмыльнулся, а Аме выдавила из себя короткий, сухой звук, похожий на смех.              — Гениально, — произнесла она автоматически. — Пойду, проверю, все ли с инвентарем в порядке.              Она отвернулась и прошла в маленькую подсобку за барной стойкой, где пахло моющими средствами и влажным деревом. Здесь, в окружении полок с бутылками и ящиков с овощами, она на секунду прислонилась лбом к прохладной стене, закрыв глаза. Глубокий вдох. Выдох. Еще один. Маска дала трещину, и сквозь нее проступала настоящая, неприкрытая боль. Тихая, выжженная, как здешняя земля в полдень.              Она слышала за стеной голос Лоренцо, что-то негромко рассказывающего Кенджи. Слышала мерный гул холодильника. Слышала собственное сердце, которое билось ровно и гулко, как колокол, отмеряющий время в пустоте, в которой она жила эти полтора месяца без единой новости о состоянии дорогих ей людей.              Сколько еще? Сколько еще она сможет так — улыбаться сквозь слезы, говорить сквозь ком в горле, делать вид, что ее мир не рассыпался в прах?              Она выпрямилась, провела ладонями по лицу, смахивая несуществующие пылинки и навязчивые мысли. Потом глубоко вздохнула, снова надевая на себя привычную, удобную личину спокойствия, и пошла обратно — туда, где ее ждали свет, люди и бесконечное, равнодушное море.              Выскользнув из подсобного помещения, она заметила, что Кенджи и Нонно неплохо справляются и вдвоем, хотя вечер уже переходил в разгар. Она подумала, что могла бы дать слабину, и отлучиться ненадолго.              — Я выйду на пять минут? — спросила она у Лоренцо, который снова молча чистил за стойкой бокалы.              — Иди прогуляйся, tesoro mio, мы тут уж сами управимся, — он махнул рукой в сторону выхода, мягко улыбаясь и переводя взгляд на Кенджи, который носился по залу как ошпаренный, потому что уделял лишнее внимание итальянкам, и крикнул уже ему: — Stupido! Меньше строй глазки!              Она вышла на набережную. Ночной воздух был теплым и влажным, пахло водорослями, солью и далекими кострами. Море шумело поблизости — темное, бесконечное и живое. Она прошла по знакомой тропинке к небольшому мысу, где на больших камнях обычно сидели парочки влюбленных, но сейчас он был пуст.              Аме села на прохладный валун, поджав ноги, и уставилась на огни рыбацких лодок, качающихся на воде.              — Смотри, — сказала бы она ему. — Вон та, что побольше, похожа на ту, что мы видели в том порту по телевизору, помнишь? Ты тогда сказал, что она вот-вот перевернется.              Она представила его рядом. Его длинные ноги, растянутые по песку и вальяжно сложенные одна на другую, его руки, закинутые за голову. Как он бы усмехнулся и мягко, без тени злобы сказал бы:              — Я никогда такого не говорил. Это ты вечно все драматизируешь.              — Говорил. И еще сказал, что у капитана лицо как у слона с предыдущего канала про животных.              — А, ну если так… Тогда, может, эта и правда перевернется. Хочешь, поспорим?              Она представила, как его плечо касается ее плеча. Как его пальцы находят ее и переплетаются с ними. Тихо, умиротворенно. Просто сидят и смотрят на воду.              — Я сегодня чуть не уронила поднос с Москато, — призналась бы тихо. — Пахло чесноком, и я вспомнила, как ты его ненавидишь.              — Ну вот, я тебе даже на расстоянии мешаю работать. На мне надо ставить крест, Аме.              Голос Сатору в ее голове звучал так ясно, что по спине побежали мурашки, — такой живой, такой реальный.              — Не смей так говорить.              — Нет, правда. Лучше бы я стал рыбаком, как эти ребята, без всякой… всей этой ерунды.              Она закрыла глаза, позволяя ветру сдувать с ресниц предательскую влагу.              — Мне бы это не понравилось, — шептала она ему в тишине своего сердца. — Ты бы весь день пропадал в море, а я бы скучала. Хотя, по-крайней мере, так я бы знала, где ты…              Внутри все заныло от пустоты. От осознания, что это всего лишь монолог. Что его ответов нет и, возможно, уже никогда не будет. Сзади послышались шаги по гальке. Она не обернулась, узнала по тяжелой, неторопливой поступи.              Лоренцо молча опустился на камень рядом с ней, достал из кармана пачку сигарет, предложил ей. Аме отрицательно покачала головой. Он чиркнул зажигалкой, осветив на мгновение свое морщинистое, суровое лицо.              — Amette, — тихо произнес он, выпуская струйку дыма в ночной воздух, — красивая грусть тебе к лицу, но она тебя съедает изнутри, дитя мое.              Аме ничего не ответила. Она смотрела на море, которое было таким бескрайним и равнодушным, будто вовсе никому дела нет до тех, кто остался в тысячах километрах отсюда.              — Он сильный парень, этот твой… — негромко сказал Лоренцо после долгой паузы. — Сильные не ломаются так просто. Море учит — чтобы выжить, надо гнуться, как канат, а не ломаться. А чтобы доплыть до берега — надо верить, даже когда и берега-то самого не видно.              Он встал, тяжело вздохнув, и положил ей на плечо свою увесистую, натруженную руку.              — Закрываться будем. Иди, выпей чего-нибудь горячего, холодно уже.              Он ушел, оставив ее одну с тихим шумом прибоя и призраком того, кого не было. Она даже не заметила как просидела несколько часов на этом месте. Когда уходила, до закрытия оставалось много времени, и она надеялась успеть вернуться, чтобы помочь, когда горечь на душе разбавится до безвкусности.              Аме еще раз посмотрела на темные воды.              — Ты доплывешь до берега, Сатору, — мысленно прошептала она. — Обещай мне.              Море молчало в ответ, и только огни на воде подрагивали, словно звезды, упавшие в черную, бездонную воду. Даже ее собственное воображение не смогло дать его призрачный ответ.              Следующий день ничем не отличался от предыдущих. Солнце поднялось над Палермо, воздух уже с утра был густым и сладким. Тоска, привычная и почти уже родная, сжала сердце Аме ледяным кольцом, едва она открыла глаза. Еще один день в маске, и еще один день ожидания, которое становилось все более бессмысленным.              Работа в баре ее спасала: механические движения, протереть стойку, расставить стулья, перебрать посуду. Кенджи снова болтал без умолку, вновь заряжая пространство своей неукротимой энергией; Лоренцо изредка бросал на нее внимательный, все понимающий взгляд, но ничего не говорил; она улыбалась гостям, кивала, принимала заказы. Все как всегда. Как и каждый день.              К вечеру бар начал потихоньку заполняться. Зазвучали голоса, смех, звон бокалов и гитарная переборка того парня, который играл здесь каждый вечер. Аме двигалась между столиками по выверенному маршруту, который успела привить себе привычкой, ее улыбка была натянутой и безжизненной, взгляд скользил по полу, по рукам гостей, по краям столов — лишь бы не встречаться ни с чьими глазами по-настоящему.       Сегодня она чувствовала большую усталость, чем в предыдущие дни. Прошлой ночью ей снился странный сон, отдаленно напоминавший тот день, когда они с Сатору ездили в горы. Она проснулась в холодном поту, будто видела самый страшный сон за всю жизнь. Несбыточные сны и мечты — стали ее персональным адом и кошмарами.              Дверь открылась, впустив новых посетителей, и звякнув колокольчиком под потолком. Аме пропустила звук мимо ушей. Ее мир сузился до подноса, салфеток и пустоты, которая сегодня казалось еще бездоннее.              — Amette, — голос Лоренцо прозвучал прямо рядом с ней, тихо и как будто заговорщически. — Вон тот столик, в углу, обслужи, пожалуйста, а то Кенджи опять заигрывает с той девушкой из соседнего дома, Манила, кажется, — он выругался на чистом итальянском, что Аме даже не разобрала конкретных слов, хотя изучение языка у нее началось именно с этой области.              Она кивнула, не поднимая головы, и поплелась в указанном направлении, слушая, как ругательства Нонно сменились на какой-то мотив из песни, похожей на серенаду. Мысли ее были далеко-далеко, в Токио, где-то рядом с человеком, которого, возможно, больше не существовало.              Подойдя к столику, она уставилась на блокнот в своей руке и щелкнула ручкой.              — Добрый вечер. Что будете заказывать? — слова прозвучали ровно, вежливо и совершенно безлико.              Один из гостей, тот, чей силуэт на периферии казался пошире в плечах, тяжело вздохнул. Голос его был низким, усталым, но с привычной для вечерних гостей, саркастичной ноткой.              — Что-то крепкое, чтобы забыться, два стакана. И… что-нибудь поесть, что не нужно долго ждать. Мы с дороги.              — Крепкое… — Аме кивнула, записывая. — Есть хорошая граппа, местная. К ней могу порекомендовать брускетту с песто и вялеными томатами.              — Отлично, давайте, — ответил тот же голос. В его интонации послышалась какая-то странная, горькая печаль, которую Аме лениво отмела где-то на задворках сознания. Она уже развернулась к ним спиной, чтобы уйти, когда заговорил второй.              Голос был другим. Сиплым, сорванным, будто его владелец много кричал или не говорил несколько дней вовсе. Но в нем, сквозь хрипоту, пробивалась такая знакомая, такая до боли родная интонация — насмешливая, невыносимая и самая любимая на свете.              — Ну я же говорил, Кенто, совсем забыла. Даже твой унылый бархатный басище не узнала. Совсем я, значит, испортился.              Сердце Аме остановилось, потом рванулось с места, заколотившись где-то в горле, сжимая легкие. Весь шум в баре — смех, гитара, голос Кенджи, обращенный к Маниле, — провалился в оглушительную, звенящую тишину. Блокнот выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал на пол.              Медленно, невероятно медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление или следуя, как в замедленной съемке, она повернулась, обращая внимание на лица посетителей.              Справа сидел Нанами Кенто, с заметными темными кругами под глазами, с еще более глубокой морщинкой между бровей, но с тем же неизменным, усталым достоинством, проявляющемся в ровной осанке. Он, облокотившись одной рукой на подлокотник, ею же потер лицо и прикрыл рот, быстро перемещая взгляд между ней и своим спутником, будто ожидая начала грандиозного представления.              Сидевший напротив, откинувшись на спинку стула, прокашлялся в кулак. Он был бледнее обычного, под глазами, обрамленными снежными ресницами, как она и запомнила, лежали густые тени, а в уголке губ затаилась горькая складка, которой раньше не было. Повязка на глазах отсутствовала, и его синие глаза, такие яркие даже в полумраке, смотрели на нее с таким немыслимым коктейлем из боли, облегчения, усталости и бесконечной, всепоглощающей нежности, что у нее перехватило дыхание.              — Ну вот, узнала наконец-то, — коротко хохотнул он, сухо и почти беззвучно.              Этот голос и взгляд заставили лед внутри нее треснуть, расколоться и рассыпаться в прах. Маска, которую она носила все эти недели, разбилась вдребезги. Мир сузился до этого столика, до его лица.              — Сатору? — прозвучало хриплым, сдавленным шепотом, полным болезненного неверия.              Она не помнила, как сделала шаг. Потом еще один. Ее рука сама потянулась к нему, дрожа, будто она боялась, что он исчезнет, рассыплется на глазах, как мираж, приходящий ей во снах и в монологах у моря.              Сатору не исчез. Он медленно поднялся со стула, его движение было чуть скованным, будто что-то у него жгуче болело, а он терпеливо подавлял желание скривиться или согнуться. Его пальцы — теплые, настоящие, живые — обхватили ее дрожащую ладонь и завели ему за спину. Она почувствовала свободной рукой, по инерции легшей на его грудь, под тонкой тканью его футболки, стук сердца — бешеный, неровный, точь-в-точь как у нее самой.              — Я же говорил, что приеду, — произнес тихо, почти шепотом, глядя ей прямо в глаза, и его голос срывался на тягостную хрипоту. — Неужели не верила?              Слезы, которые она так тщательно сдерживала все эти недели, хлынули разом, горячие, соленые, неудержимые. Она не пыталась их смахнуть, не пыталась что-то сказать. Она просто рухнула вперед, в его объятия, впиваясь пальцами в его спину, прижимаясь к его груди так сильно, будто хотела проникнуть внутрь, убедиться, что он настоящий, что он здесь. Он поймал ее, прижал к себе, уронив лицо в ее волосы. Его тело тоже слегка дрожало.              — Прости, что так долго, — сдавленно шептал Сатору, будто он тоже был готов сойти на истерику. — Прости, Аме. Я же… Как же я скучал…              Аме смогла только беззвучно качнуть головой, прерывая его извинения, уткнувшись лицом в его плечо, вдыхая его запах — пыль, долгую дорогу, дорогой одеколон с оттенком вишни. Ее плечи вздрагивали от беззвучных рыданий, сдерживать которые уже не было ни сил, ни желания.              Сатору не отпускал, он легко держал ее, одной рукой прижимая к себе, а другой гладя ее по волосам, по спине, бормоча что-то утешительное и бессвязное прямо над ухом: «Все хорошо, я здесь, я с тобой, все закончилось».              Через ее плечо он переглянулся с Нанами. Кенто сидел, театрально смотря в сторону, делая вид, что крайне заинтересован этикеткой на бутылке с оливковым маслом, стоявшей декором на полке. Уголки его губ были мягко подняты, а в усталых глазах читалось глубочайшее облегчение за этих двоих.              В баре на секунду воцарилась тишина, все взгляды были прикованы к ним, но потом кто-то тихо ахнул и общий гул постепенно возобновился, наполненный уже другим, теплым оттенком. Кенджи прикрикнул парню, что играл на гитаре, чтоб тот сыграл что-то праздничное, а сам двинулся поздороваться с прибывшими.              Аме наконец смогла оторваться от его плеча, но не отпустила его. Она подняла к нему заплаканное, распухшее лицо, и, по его мнению, самое прекрасное на свете.              — А они… все.. где? — смогла выдохнуть она, боясь произнести имена ребят.              Сатору кивнул, проводя большим пальцем по ее мокрой щеке, на секунду взглянув на Кенджи, подошедшего сначала к Нанами.              — Все целые, ну, более-менее. Соскучились по тебе. Особенно Нобара, — он слабо ухмыльнулся. — Устроила истерику, когда узнала, что мы едем за тобой вдвоем.              Еще одна волна облегчения, на этот раз тихая и спокойная, накатила на нее. Она снова прижалась к нему, уже просто слушая стук его сердца, чувствуя его тепло, его дыхание, пока он пожимал ладонь Кенджи в приветственном рукопожатии за ее спиной.              Он здесь. Он приехал. Он сдержал слово.              И мир, который полтора месяца был черно-белым и беззвучным, вдруг снова заиграл красками и наполнился смыслом.              Лоренцо, наблюдавший за сценой с невозмутимым видом, наконец кашлянул, скрывая за кулаком улыбку, и подошел к их столику. Он положил руку на плечо Аме, все еще прижимавшейся к Сатору.              — Musume, — сказал он мягко, — я думаю, вам двоим нужно поговорить без лишних глаз. Идите, — он кивнул в сторону двери, ведущей на набережную. — А я посижу с нашим… другом, — он бросил оценивающий взгляд на Нанами, — выпьем граппы. Он, кажется, нуждается в ней не меньше меня.              Нанами лишь тяжело вздохнул в ответ, но в его глазах мелькнула благодарность. Он устало указал пальцем на Сатору.              — Только чтоб он потом за все заплатил. За моральный ущерб тоже. В самолете… — уже начал свой рассказ Нанами.              Сатору фыркнул, но уже отпустил Аме из объятий, оставляя лишь пальцы, сплетенные с ее.              — Пойдем? — тихо спросил он, без капли насмешки или привычной бравады. Только усталость и бесконечное облегчение таились на окончаниях слов.              Она кивнула, не способная вымолвить ни слова, и позволила ему вывести себя на улицу. Вечерний воздух встретил их прохладным, соленым дыханием. Они медленно пошли по набережной, молчание между ними было не неловким, а наполненным — слишком многое нужно было сказать, и слова никак не могли пробиться через ком в горле.              Он заговорил первым, когда они остановились у парапета, глядя на темнеющее море.       — Тот сон… О котором ты рассказала в аэропорту, кошмар, что ты видела. Ты была права, — он мотнул головой, — во всем.              Аме замерла, сжав его пальцы крепче, когда увидела тень, залегшую на его лице глубоко и неотрывно, будто вросшая в само его существо.              — Это был Сугуру Гето. Он… Когда-то он был моим другом, самым близким. И он вернулся. Не совсем так, как мы думали, но это был почти он, — голос Сатору был ровным, но в нем слышалась стальная напряженность. — Он запечатал меня в тюрьме, буквально. Эта штука, тюремное царство… По ощущениям, я провел там сто… нет, тысячу лет, наверное, — Сатору горько усмехнулся. — Понадобилось объединить усилия почти всех, кого только нашли, чтобы… заставить этот чертов куб передумать, так скажем.              Он сделал паузу, собираясь с мыслями, глядя куда-то в прошлое, полное боли и ярости.              — А потом… Потом явился этот, — он неопределенно махнул свободной рукой, будто моментально раздражаясь, — что в Юджи все это время находился. Хитрейший маг, прямиком из древности, чтоб его… Его зовут Сукуна, он использовал мальчика как сосуд. Мы знали об этом с самого начала, разумеется. И именно он… он и был тем, кто устроил тот ад в Сибуе. Это была его воля, его сила. Не Гето. Тот, кто управлял телом Сугуру, лишь поспособствовал этому.              Аме сглотнула, представляя себе масштаб разрушений, которые она видела на экране, теперь уже вживую. Руины, которые были когда-то ее домом.              — А сам Юджи, он…              — Мы справились с ним, с Сукуной, — он произнес это имя еще раз, но уже с ледяным спокойствием. — Юджи жив. Он теперь свободен, но цена… — Сатору повернулся к ней, в его глазах она словно увидела отражение всего, что происходило в тот день. — Нобара… Она получила повреждения: шрам на глазу, еще кое-что… Но ты же ее знаешь, — он слабо улыбнулся, — она уже вовсю придумывает, как его обыграть. Говорит, что это теперь ее фирменный стиль.              Он умолк, давая ей переварить услышанное. Потом его лицо стало серьезным и монолог продолжился. Аме не желала его прерывать, насыщаясь тем, что теперь могла слышать его голос в действительности, а не в собственных мечтах.              — Я не писал, не звонил… Прости меня. Любая связь могла бы привести к тебе тех, кто… интересовался тобой. После всего этого бардака кое-кто все же прознал, что ты уехала из Японии. Мы не могли рисковать. Пришлось ждать, пока все уляжется, пока мы бы не убедились, что за нами нет хвоста.              Он посмотрел на нее, и вся его напускная уверенность вдруг куда-то испарилась. В его глазах осталась только уязвимость и какая-то детская неуверенность, которую она видела впервые. Его радужки вновь превратились в синеву глубокого океана, перебарывая тусклые оттенки.              — Эти полтора месяца… они были адом для всех. Хуже, чем любая тюрьма. Единственное, что меня держало — это мысль о том, что я должен вернуться к тебе, что я обещал.              Он отпустил ее руку и сделал шаг назад. Потом, к ее величайшему изумлению, медленно опустился на одно колено прямо на прохладную каменную кладку набережной. Его пальцы дрожали, когда он достал из кармана джинсов маленькую бархатную коробочку.              — Аме, — его голос сорвался на шепот, но был слышен лучше любой чайки, пролетающей над их головами, в оглушительной тишине вечера. — Я не умею делать это красиво, не умею просить, да и порой мне кажется, что я и вовсе тебя не достоин. Я только умею брать и ломать, но ради тебя… ради нашего будущего я научусь. Всему-всему. Научусь быть лучше, — он открыл коробочку. Внутри, в свете уличного фонаря набережной, слепила своим простым и совершенным блеском тонкая золотая полоска с идеально круглым, прозрачным камешком. — Выходи за меня. Будь моей женой. Позволь мне каждое утро просыпаться ради тебя и каждую ночь засыпать, зная, что ты в безопасности, со мной.              Она смотрела на него, на его запрокинутое лицо, на сияние в его глазах, на дрожь в его руках и уголках губ. Весь мир перевернулся, сжался до этого момента, до этого человека на одном колене перед ней. Слезы снова потекли по ее щекам, но на этот раз они были теплыми и исцеляющими.              — Да, — выдохнула она, и это было самым легким и самым верным словом в ее жизни. — Тысячу раз да, Сатору.              Она потянула его за запястье, заставляя встать, и обняла, целуя его щеки, губы, глаза, смеясь и плача одновременно, держа ладонями его голову. Он подхватил ее, прижимая к себе, и его смех, наконец-то по-настоящему свободный и счастливый, смешался с ее всхлипами. Сатору аккуратно надел кольцо на ее палец, пока она чувствовала нескончаемый восторг.              И тут из-за угла, с дикими воплями и улюлюканьем, высыпала вся орава. Если быть точнее, вопли и улюлюканья принадлежали Нобаре. Мегуми и Юджи ограничились тихой поддержкой подруги.              Первой выскочила Кугисаки с огромным, пестрым бантом в волосах, прикрывающим повязку на глазу. За ней, смущенно ухмыляясь, — Юджи, выглядевший удивительно… обычным и счастливым, а замыкал шествие Мегуми с портативной камерой в руках. На его обычно хмуром лице играла редкая, но, бесспорно, довольная улыбка.              — Ура-а-а! Я знала! Я ВСЕГДА ЗНАЛА! — кричала Нобара по нарастающей, подбегая к ним и чуть не сбивая с ног. — СНИМАЙ ВСЕ, МЕГУМИ, ЭТО ИСТОРИЧЕСКИЙ МОМЕНТ!              Аме отшатнулась, широко раскрыв глаза, смотря то на них, то на Сатору. Он же сказал совсем другое, она глазам своим поверить не могла.              — Ты… ты же говорил, что Нобара устроила истерику из-за того, что вы едете вдвоем! — прошептала она, не в силах поверить в это маленькое грандиозное предательство.              Сатору, не выпуская ее из объятий, виновато потер затылок, на его лице расцвела самая озорная и счастливая ухмылка.              — Упс… Ну, слукавил чуток… Истерика у нее была радостная, а они, — он кивнул на троицу, — прилетели на следующем рейсе, сразу как Иери выписала Юджи, уверив, что он чист и здоров. Я попросил их заснять все на камеру, на память.              — ДА-ДА, НА ПАМЯТЬ! — подхватила Нобара, уже тыча камерой Мегуми им в лица, дергая Фушигуро за кисть. — ТЕПЕРЬ ЭТО ДОКУМЕНТАЛЬНОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ТОГО, ЧТО ГОДЖО САТОРУ ВСЕ-ТАКИ ЧЕЛОВЕК И СПОСОБЕН НА РОМАНТИЧЕСКИЕ ПОСТУПКИ! МИР ПРАВДА РУХНУЛ!              — Нобара хочет сказать, что мы просто очень за вас рады, — Юджи смущенно потыкал носком ботинка в выпирающие камни набережной.              — Поздравляю вас обоих, — Мегуми молча опустил камеру, его улыбка стала еще мягче.              Аме смотрела на них — на этих сумасшедших, прекрасных, ставших уже родными, людей — и понимала, что ее странная, разбитая и склеенная заново жизнь теперь наконец-то обрела тот самый недостающий кусочек паззла. И он был даже не один… Их было целых четыре.              Она рассмеялась — громко, искренне, по-настоящему, впервые за полтора месяца — и потянула Сатору за руку, чтобы он вернул ей хотя бы одну ее ладонь в распоряжение, дабы вытереть выступившие слезинки в уголках глаз.              — Ненормальные, — бормотала она сквозь смех и слезы, вытирая рукавом лицо, — все вы. Я вас так люблю.              Сатору снова обнял ее за плечи, прижимая к себе, и прикрикнул остальным, жестом показывая соответствующее:              — Все, хватит съемок! Идите в бар, заказывайте все что хотите! Разрешаю алкоголь, только скажите об этом Лоренцо. Дайте нам пять минут побыть наедине!              Нобара что-то прокричала в ответ, вроде: «ну конечно, вам лишь дай повод», но вся компания послушно и с громким смехом последовала в сторону «Меланхолии».              Сатору и Аме остались вдвоем под наступившими сумерками, под звуки прибоя и веселья, заполонившего бар неподалеку. Он снова обнял ее, и теперь уже ничто не мешало им молчать, просто чувствуя биение сердец друг друга — больше не разлученных, а навсегда соединенных одним и тем же ритмом.              Они стояли так, может быть, минуту, а может, целую вечность. Шум из бара доносился приглушенным, радостным гулом, смешиваясь с ритмичным шепотом волн, разбивающихся о камни где-то внизу. Фасад бара светился теплым, золотистым светом, словно огромный светлячок, приютившийся у темной кромки моря.              Сатору не отпускал ее, его подбородок касался ее макушки, а пальцы медленно водили по ее спине, будто заново узнавая каждую линию, каждую косточку.              — Я купил его в тот же день, как только смог выбраться из лап Иери, — приглушенно начал Сатору. — Прямо с повязкой на голове и в штанах, вроде больничных или пижамных. Продавщица, кажется, решила, что я либо грабитель, либо сумасшедший, — он усмехнулся. — Наверное, была недалека от истины.              — Сумасшедший, однозначно, — Аме отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на кольцо на своем пальце. Бриллиант ловил тусклый свет фонаря и вспыхивал короткими, яркими искрами. — Оно прекрасно, Сатору.              — Как и ты, — он сказал это без тени привычной иронии, абсолютно серьезно, глядя ей прямо в глаза. — И это не комплимент, это констатация факта, — он выдохнул, и его взгляд стал серьезнее. — Здесь мы не останемся. Не могу я тебя вечно прятать на краю света, как какое-то сокровище. Да и не нужно это, угроза миновала. По крайней мере, та, что была обращена конкретно к тебе, — он поморщился. — Со всем остальным… мы как-нибудь разберемся.              Он говорил «мы», и это слово звучало для нее красивее любой гитарной переборки, звонче любого стука бокала о бокал и вкуснее любого торта во сто крат. Даже слаще, чем его одеколон с вишневыми нотами.              — Я поеду куда угодно. Только бы с тобой.              — Тогда поедем домой, — он мягко коснулся ее щеки и по-ребячески раскачивал объятия, начав перечисление: — Восстанавливать наш проклятый Токио, строить новую жизнь, создавать новые проблемы для бедного Кенто.              Из бара, когда дверь заведения открылась, выпуская засидевшихся посетителей, донесся особенно громкий взрыв смеха, в котором явно слышался голос Нобары. Сатору покачал головой, но все же ухмыльнулся.              — Нам, наверное, пора идти спасать Лоренцо от этого безумия. И мой кошелек…              Она кивнула, снова обняв его за талию и прижавшись к боку. Они пошли обратно к свету и шуму, к своим друзьям. Шли медленно, не спеша, их тени, длинные и переплетенные, тянулись за ними по освещенной фонарями набережной.              Дверь бара открылась, впуская их обратно в тепло и гомон. Первым делом Аме увидела Лоренцо: он сидел за стойкой с Нанами, и они о чем-то негромко беседовали, попивая, кажется, уже не первый бокал граппы. Аме не ошиблась, — на баре, перед ними, уже стояло несколько пустых бутылок. Старик поймал ее взгляд и одобрительно подмигнул ей, его усы растянулись вместе с широкой, довольной улыбкой.              Нобара, Юджи и Мегуми устроились за большим столом, уже заваленным тарелками с едой. Нобара что-то с азартом рассказывала, размахивая руками, Мегуми внимательно слушал, а Юджи, красный от смущения и, вероятно, вина, тепло улыбался.              — Наконец-то! — взвизгнула Нобара, заметив их. — Мы уже думали, что вы уехали в свадебное путешествие, не попрощавшись!              — Еще успеем, — парировал Сатору, подводя Аме к столу и усаживая ее рядом с собой. Его рука не отпускала ее плечо. — Сначала у нас отпуск, а потом, хоть на Аляску, — он вдруг замялся, почесав затылок. — Хотя, нет… Там холодно. Куда ты там еще хотела? В Бразилию? Да, точно, поедем в Рио, когда там карнавал?              Вечер растянулся в теплую, шумную, бесконечно счастливую ленту событий. Смех, рассказы — урезанные и приглаженные для ее ушей, но от этого не менее страшные и героические. Приглушенная, но живая беседа Нанами и Лоренцо на фоне. И даже Кенджи, в конце концов, присоединился к общему веселью, сияя от счастья за них и от количества выпитого, которое Нонно все же разрешил ему немного пригубить для настроения.              Аме сидела среди них, вжимаясь в плечо Сатору, и слушала. Она смотрела на шрам Нобары, на спокойные глаза Мегуми, на беззаботную улыбку Юджи. Она чувствовала твердое, надежное плечо Сатору под своей щекой и холодок обручального кольца на пальце.              Ее мир, который еще утром был серым и беззвучным, теперь звенел от смеха, сиял огнями и был до краев наполнен жизнью. Ее жизнью. Их жизнью.              Она больше не была той потерянной девушкой с печатью на ребрах, прячущейся от своей судьбы. Она была Аме. Невеста самого сильного мага и подруга самых бесстрашных сумасшедших. Являлась такой же неотъемлемой частью этой странной, сломанной, но невероятно сильной семьи.              — О чем думаешь? — Сатору наклонился к ее уху, его дыхание щекотало кожу.              Аме повернулась к нему, улыбка не сходила с ее губ. Много о чем она думала, мысли крутились в ее голове беспокойными птичками, но теперь не находя места от трепетного волнения, а не леденящего страха. Она придвинулась ближе, в ее глазах плескалось счастье, смешанное с внезапно нахлынувшей дерзкой, сладкой истомой. Улыбка стала хитрой и многообещающей.              — Думаю о том, — прошептала она так, чтобы слышал только он, проводя кончиками пальцев по его ладони, скрытой под столом, — что пора бы уже всем этим добрым людям понять, что праздник окончен. И что их бесценному учителю и спасителю мира… срочно требуется уединение, — она прикусила нижнюю губу, наблюдая, как его зрачки расширяются, а в уголках губ появляется знакомый, хищный огонек. — Очень срочное, и очень долгое.              Сатору замер на секунду, а затем тихий, глубокий смех вырвался из его груди. Он наклонился еще ближе, его губы почти коснулись мочки ее уха.              — Синьора Годжо, — произнес он низким, бархатным голосом, от которого по ее коже побежали мурашки, — это, пожалуй, самое гениальное пророчество из всех, что я когда-либо слышал. Я намерен помочь ему исполниться немедленно.              Он откинулся на спинку стула, и его взгляд, полный нетерпения, скользнул по собравшейся компании, которая уже давно покончила не только с напитками, но и с горой закусок.              — Ну что, бездари, — обращение прозвучало нарочито громко и лениво, но Аме почувствовала, как напряглась его рука на ее плече. — Вы получили свою порцию внимания и моих денег, вечеринка окончена. Мне требуется… восстановление сил, без свидетелей.              — Я все сниму! Мегуми, пожалуйста, дай камеру, — Нобара хлопала в ладоши с притворным восторгом, пока Юджи, широко распахнув глаза, глядя куда-то в пустоту стола, не ткнул ее в бок локтем. — Ай! Что?!              — Мы поняли. Уходим, — Мегуми вздохнул, сдерживая смех, потянулся за своим рюкзаком и локтем Кугисаки, намереваясь увести ее отсюда насильно.              Юджи, красный как рак, начал что-то бормотать про то, что они действительно очень устали и им пора в гостиницу, а Нанами лишь многозначительно поднял бокал с граппой в их сторону, в его усталых глазах читался уровень бодрости на века вперед, он явно был заинтересован провести вечер за барной стойкой вплоть до закрытия. Лоренцо, услышав шум, вышел из-за стойки, куда юркнул пару минут назад за новыми порциями алкоголя.              — Ametta вечно их бросает, где не попадя, — он подкинул в сторону Сатору ключ от ее комнаты. — С наилучшими пожеланиями, и потише, пожалуйста. Здесь все стены старые, все слышно.              — Ничего не обещаю, — Сатору поймал ключ на лету, и его ухмылка стала еще шире.              Он поднялся, одним движением подхватил Аме на руки — к восторгу Нобары и еще большему смущению Юджи — и понес ее к узкой деревянной лестнице в глубине зала.              — Сатору! — засмеялась она, обвивая его шею руками и чувствуя, как горячо становится ее щекам.              — Тише, синьора, — он притворно строго прошептал, уже поднимаясь по ступенькам, еле сдерживая смешок. — Я предельно сосредоточен.              Дверь закрылась за ними, заглушив последние возгласы снизу. Комната была маленькой, но уютной, с низким потолком, застеленной белой простыней кроватью и окном, открытым в раздолья ночи, откуда доносился шум прибоя. Он опустил ее на край кровати, но не отпустил, наклонившись над ней, загораживая собой всю комнату.              — Ну вот, — его голос снова стал тихим и серьезным. — Остались только мы. И мое ненасытное желание сделать тебя своей женой. Официально и окончательно, прямо сейчас.              — Я уже сказала «да», — напомнила она, запрокидывая голову и глядя ему в глаза, полные темного, манящего огня. — И не рановато ли ты стал звать меня синьорой?              — Ничего не рано, — он скользнул пальцами за ее шеей, разжимая молнию на ее сарафане. — И это было публичное «да», а мне нужно личное, самое сокровенное. Чтобы ты сказала его мне… когда будешь помнить только мое имя.              И в ту ночь, под аккомпанемент сицилийского прибоя, в маленькой комнате над баром «Меланхолия» она произносила это слово снова и снова. Шепотом, стоном, криком, приглушенным подушкой. И каждый раз оно звучало как новая клятва, мантра, обет, обещание. А он принимал ее, как величайшую награду, дарованную ему за все его грехи и победы.              Когда первые лучи солнца заглянули в окно, окрашивая стены в розовый цвет, она спала, прижавшись щекой к его груди, где под кожей билось ее новое, навсегда обретенное счастье на грани гармонии и хаоса. Его пальцы медленно, почти невесомо перебирали пряди ее волос, и на его лице застыло выражение такого безмятежного, глубокого покоя, которого он никогда не ведал.              С тревожащими рассудок делами было покончено, и мир, такой хрупкий и прекрасный, наконец-то лежал у его ног. Но единственным его сокровищем была она — спящая в его объятиях, с золотым обручальным кольцом на пальце, которое блестело в лучах рассвета.              В ее мире снова было солнце, оно светило ярче, чем все сицилийские зори, вместе взятые. И это было только начало.