Под ребрами

      

Неделя до инцидента.

      Нобара весело чирикала о скидках на купальники и шлепки в одном из магазинов, пока Аме нервно сводила брови и наблюдала за быстрыми перемещениями девушки, словно та была, как минимум, реактивным щенком. Сатору, Мегуми, Юджи и Кенджи отбыли в соседнюю часть магазина, чтобы пройтись по подходящим отделам. Аме лишь могла надеяться, что Накамура покинет торговый центр живым и невредимым. Она замечала с какой неприязнью на того глядел Годжо, но сдерживалась и от шуток, и от замечаний.              — Смотри, а этот? — Нобара трясла перед ее носом ярко-алым бикини с бахромой. — Идеально для Сицилии! Ты же хочешь произвести впечатление на мачо, обитающих там?              Аме заставила себя улыбнуться, взяв протянутое ей, — по ее мнению, — извращение в руки. Ткань была скользкой и холодной под пальцами, отчего вызывала неприятные ощущения.              — Может, что-то… менее вызывающее? — робко предложила она, мысленно представляя, как Сатору корчится от смеха или, что хуже, хмурится при виде нее в этом.              — М-да, ску-ко-та, — Нобара фыркнула и поволокла ее дальше, к стойкам с летними платьями.              Аме позволила ей таскать себя за собой, кивая и поддакивая, но ее мысли были далеко. Эти две с половиной недели стали для нее каким-то сюрреалистичным пузырем, выхваченным из нормальной жизни.              Больше всего ее поражал Мегуми. Вечно хмурый, отстраненный Мегуми, который казался ледяной глыбой, но эта глыба неожиданно начала таять именно рядом с ней. Он мог молча выслушать ее сомнения о выборе между двумя парами сандалий, а потом ткнуть пальцем в более практичные и сказать короткое: «Эти. Они ноги не натрут», или незаметно отодвинуть слишком назойливого продавца, вставая между ним и Аме. Его молчаливая забота была неброской, но ощутимой. Даже Сатору, к своему явному изумлению, начал отодвигаться на второй план в глазах Фушигуро, когда дело касалось ее комфорта. Это было и трогательно, и пугающе.              — Земля вызывает Аме-чан! — Нобара щелкнула пальцами перед ее лицом. — О чем задумалась? Выбирай! Голубое или зеленое? — она тыкала в два платья.              Аме быстро проморгалась, возвращаясь в реальность и отодвигая тягостные мысли на фон. Милая, не знающая правды Нобара, которая искренне верила, что они просто готовятся к веселому отпуску.              — Синее, — автоматически ответила она, глядя, как ткань переливается под светом магазинных ламп. Оно было цвета его глаз. Цвета, который она, возможно, больше не увидит.              Внезапная печаль, острая и холодная, как наточенный ножик, кольнула ее под сердце. Она отвела взгляд, делая вид, что рассматривает бирку, чтобы скрыть очередные, внезапно навернувшиеся слезы. Они с Кенджи уезжают через неделю, черт знает на сколько, а эти люди, ставшие за такой короткий срок чем-то безумно важным, останутся здесь. В мире, который может рухнуть в любой момент.              — Отличный выбор, — Нобара уже хватала платье и тащила ее к кассе. — Теперь пойдем за шлепками. И не спорь!              Аме шла за ней не раздумывая, а просто следуя по ее же удаляющимся шагам. Она чувствовала себя актрисой, играющей в веселую комедию, зная, что за кулисами готовится трагедия. Она смеялась вместе с Нобарой, кивала Юджи, который с серьезным видом проверял прочность швов на рюкзаках, и ловила на себе взгляд Сатору через неплотную толпу покупателей.              Он стоял у стойки с аксессуарами, с телефоном у уха. Его лицо было напряженным, серьезным, таким далеким от беззаботности окружающего мира. Их взгляды встретились на секунду. В его глазах она прочитала то же самое, что таилось в ней самой весь этот долгий день. Затем он натянуто улыбнулся ей, подмигнул и изобразил жест свободной рукой, имитирующий накинутую на шею петлю. Аме прыснула в кулак и отвернулась к Нобаре, которая вновь оживленно перебирала вещи на вешалках и показывала каждую ей.              Она лишь успела мимолетно улыбнуться ему в ответ, широко, ярко, как и положено счастливой девушке на шоппинге. Потому что так было надо, и ей не хотелось более раскисать у всех на виду. Аме вдруг надоело быть жалкой или казаться таковой. Потому что у них оставалась всего одна неделя. Одна неделя притворства, смеха и покупок, за которыми скрывалась тихая, всепоглощающая грусть прощания.              Расплатившись на кассе, они встретились у входа, окидывая взглядами охранника, которому не давала покоя их компания. Договорившись в итоге о том, что единственное схожее желание — это теплая еда, они двинулись к ресторанчикам, расположенным этажом выше.              Фудкорт встретил их оглушительным гамом, витающими в воздухе запахами жареного масла, специй и фастфуда. Головокружительный контраст запахов заставил Аме сглотнуть подступившую слюну, — она даже не заметила, как проголодалась. Они устроились за большим пластиковым столом, заваленным теперь их покупками.              Аме оказалась зажатой между Мегуми и Нобарой. Сатору устроился напротив, между Юджи и Кенджи, и его нога под столом то и дело находила ее, чтобы легонько толкнуть, — то ли шутливо, то ли действительно случайно.              — Я все же считаю, что зеленое платье было бы лучше, — Нобара, с набитым картошкой фри ртом, тыкала пальцем в ее пакет. — Оно бы подчеркнуло твою талию.              — Синее тоже подходит, — неожиданно вступился Мегуми, аккуратно отделяя котлету в своем бургере от горчицы. — Оно… спокойное.              Аме улыбнулась ему, чувствуя прилив благодарности за эту неловкую попытку поддержки.              — Спасибо, Мегуми. Я тоже так думаю.              — Ой, да бросьте вы с этими платьями! — Кенджи, обложенный пакетами, как новогодняя елка, размахивал куском пиццы. — Вот в чем настоящий вопрос! Почему в пиццу с ананасами все тыкают пальцами? Это же гениально! Сладкое и соленое в одном флаконе!              Аме нервно заулыбалась от того, как Сатору ревностно оглядывал ребят, которые в свою очередь и с Кенджи подружились. По крайней мере, с ним точно поладили Нобара и Юджи, а вот, что до Мегуми… Все было немного сложнее. Его реакция не была похожа на притворство ради одобрения Годжо, скорее они просто сошлись во мнениях и молча недолюбливали Накамуру.              — Это преступление против человечности, — мрачно пробурчал Мегуми, отодвигая от себя тарелку Кенджи подальше.              — А вот и нет, — Кенджи наклонился к Аме, понизив голос до заговорщического шепота, который был все равно слышен: — Аме, ты же на моей стороне, да? Ты же смыслишь в высокой кухне!              Аме рассмеялась, отодвигаясь от его дыхания, пахнущего чесноком и ананасами.              — Высокая кухня — это вряд ли, но… ананасы в пицце — это… смело.              — Видишь! — Кенджи торжествующе ткнул пальцем в сторону Мегуми, а потом обвел взглядом всю их шумную компанию: Сатору, доедающего остатки чизкейка Аме, Нобару, спорящую с Итадори о пицце с ананасами, Мегуми, молча наблюдавшего за всем этим с привычной долей скептицизма. И его лицо вдруг озарилось широкой, глупой улыбкой. — А знаете, на кого вы похожи? — объявил он на весь стол, обращаясь к Сатору и Аме. — На родителей! Ну правда! Сатору — угрюмый папаша, который вечно не в духе, но обречен платить за всю семейку! Аме — мама, которая всех мирит и пытается накормить! А мы… — он ткнул пальцем в себя, Нобару, Итадори и Мегуми, — ваши непутевые дети-подростки! Прямо как в дораме!              Наступила секунда ошеломленный тишины. Даже Нобара на мгновение замолчала с открытым ртом. Аме почувствовала, как горит лицо, Мегуми покачал головой, пряча улыбку в стакан с колой, а Юджи многозначительно фыркнул.              Сатору, сначала прыснув в кулак, не выдержал и рассмеялся. Не своей короткой, саркастичной усмешкой, а настоящим, глубоким, грудным смехом, который заставил его откинуться на спинку стула и провести рукой по лицу.              — Боже, Накамура, — он выдохнул, все еще смеясь. — Это, наверное, первая за сегодняшний день по-настоящему смешная шутка, хотя и чертовски дурацкая.              Напряжение за столом мгновенно растаяло. Нобара фыркнула и швырнула в Кенджи скомканной салфеткой, Итадори подхватил смех, а Мегуми тихо произнес:              — Я отказываюсь быть вашим общим ребенком.              — Слишком поздно-о-о, — пропел Кенджи, явно довольный произведенным эффектом, и пожал плечами. — Теперь ты их сынок.              Аме смотрела на них всех — на смеющегося Сатору, на сияющего Кенджи, на покатывающуюся со смеху Нобару, на сдержанно улыбающихся Юджи и Мегуми. На миг ее притворство стало настолько реальным, такую теплую и хрупкую картину оно создавало, что ее сердце сжалось от боли. Они выглядели как самая обычная, немного странная, но счастливая компания друзей. Они были ею. Мысль о том, что все это — лишь временный пузырь, который вот-вот лопнет, была невыносимой.              Она поймала взгляд Сатору, его смех постепенно утих, и в его глазах она прочитала то же самое — горькую сладость этого момента, эту прекрасную, мучительную иллюзию нормальной жизни, которую они создавали для себя в последние дни. Он незаметно протянул руку через стол, аккурат между подносами, и коснулся ее пальцев, всего на секунду, но этого хватило, чтобы она расплылась в улыбке и вернулась к общей дискуссии о морепродуктах, начавшейся так стремительно.              Когда вся экзотическая часть блюд была подвергнута критике, а еда за их столом кончилась, они решили, что пора разбредаться по домам. В то время, как Сатору и Аме нужно было в сторону Сибуи, — остальные должны были направиться в противоположную сторону. Покинув торговый центр через парковку, Годжо обернулся к Кенджи, и, закатив глаза, весело произнес:              — Пакеты тебе, — он пихнул покупки Накамуре, — все это не влезет в чемодан Аме, поэтому давай-ка ты…              — Сатору, — прошипела Аме, тыкая его в бок локтем, — я не маленькая. Все бы поместилось.              — Брось, мне не трудно, — совсем беззлобно возразил Кенджи, не замечая скептического взгляда Сатору. — У меня вещей-то… раз-два, да обчелся. Как приедем на место, все тебе передам, — и пожал плечами.              — Все, всем пока! — Годжо прервал эту геройскую браваду и поспешил схватить Ито за запястье, уже утягивая в сторону припаркованного мотоцикла под недоумевающие взгляды своих подопечных.              Аме успела лишь помахать всем на прощание и последовать за Сатору.              — Все-таки удивительно, как он так быстро согласился поехать, — Аме стояла напротив Сатору, уже рядом с байком. — Я думала, что он откажется из-за родителей. Они его всегда гиперопекали…              — Видимо, они к тебе хорошо относятся, раз отпустили его с тобой, — он старательно делал вид, что не ненавидит Кенджи, криво улыбаясь при его упоминании. — Может, их просто разжалобила душещипательная история, что моему деду нужна помощь в его бизнесе на Сицилии?              — Возможно, Кенджи просто надоел Альвар, — сетовала на прошлого начальника Аме.              Изначально Накамура решил не увольняться вслед за Аме, когда та рассказала о своих планах. Он думал просто взять длительный отпуск по семейным обстоятельствам, но Альвар пришел в бешенство от того, что сразу двое его сотрудников решили его, как он выразился, — подставить.              Начальника можно было понять. Аме было стыдно первые два дня. Это чувство быстро прошло под эгидой воспоминаний, связанных с условиями работы. Пусть она и сама не была работником года, всецело это осознавая, но и обстановка не благоволила стремиться к данному званию.              — Не рассказывай ему ничего раньше, чем вы доберетесь до места, — Сатору надевал на голову Аме шлем, наскоро поправляя ремешок под челюстью.              — Да помню я, помню, — протянула она притворно раздраженно, фыркая, когда Годжо закрыл визор на шлеме.              — Не ворчи, — он улыбнулся, прежде чем нацепить собственный шлем и помочь ей сесть поудобнее за его спиной.              Размытые очертания города скользили мимо, будто выворачивая цветные огоньки наизнанку. Сатору петлял между стоящими в вечерней пробке машинами, совсем расслабленно, как ощущала Аме по ненапряженному торсу, который обхватывала руками.              Снова оказавшись рядом, все плохие мысли из ее головы улетучились сами собой, оставляя на своем месте приятную пустоту. Светофор на очередном повороте загорелся красным, а таймер для пешеходов показывал полторы минуты.              Сатору выпрямился, упираясь одной ногой в асфальт. Его ладонь в кожаной перчатке легла поверх ее рук, сжимающих его талию, потом проследовала дальше, опускаясь на колено. Аме вспомнила, как пару месяцев назад, в первые сутки после знакомства, когда они ездили в горы, произошло нечто аналогичное. Ей захотелось ответить подобным.              Она, движимая внезапным порывом смелости, провела ладонью вниз по его животу, чувствуя под тонкой тканью футболки моментально напрягшиеся мышцы, и проскользнула чуть ниже, туда, где начиналась линия джинсов. Сатору вздрогнул, и мотоцикл дернулся под ними, отчего из Аме, вместе со смешком, вылетел весь воздух. Она только и успела вновь крепче ухватиться за него, за пару секунд до того, как светофор переключился на зеленый, и байк рванул с места так резко, что вцепиться ей пришлось еще сильнее.              До ее дома доехали уже спокойнее, светофоры на пути не тормозили движение. Байк замер у подъезда, и тишина, обрушившаяся после рева двигателя, показалась Аме оглушительной. Сатору слез первым, едва не свалившись и помог слезть Аме, придерживая за локоть. К квартире поднимались тоже молча, отчего Ито смутилась, и открывая ключом дверь, с интересом поглядывала на притихшего Сатору.              Только ступив на порог, он все же заговорил:              — Я могу принять душ у тебя? — провернув дверной замок, он обернулся.              — Конечно, сейчас принесу полотенце, — Аме пожала плечами и двинулась в свою комнату.              Отыскав чистое полотенце, она вручила его Сатору и тот скрылся за дверью ванной комнаты.              Аме вернулась на кухню, пытаясь сообразить чем они могли бы заняться сегодня, — у нее времени навалом, а Сатору, если и отъезжал по работе, то редко. Значит, могло бы подойти самое заезженное занятие, которое со временем, обычно оставалось лишь фоновым шумом, — просмотр дорам или телеканалов. В такие моменты Аме ловила себя на мысли, что впервые в жизни могла бы разделить этот трепетный момент близости с действительно любимым человеком, ведь ее первый раз случился задолго до, — на втором курсе колледжа с одногруппником, и то, чисто из интереса и любопытства. Но каждый раз просмотр телевизора или уютный ужин заканчивался лишь поцелуями и отходом ко сну.              Вдруг в ее голову ударило неожиданное прозрение: она не слышала, как закрывалась щеколда на двери. Конечно, она думала о том, что вламываться так к человеку в душ, — верх наглости и неприличия.              Он же не стеснялся, когда беспардонно вламывался в мою жизнь.              Аме закатила глаза на собственную нерешительность, и, отбросив ее в сторону, тихим шагом последовала к ванной, откуда уже две минуты слышался монотонный шум от душевой кабины. Тихо приоткрыв дверь, она задержала дыхание, будто даже его было слышно, пока она исполняла свой, как ей казалось, до ужаса коварный план.       Пар густыми клубами повалился в коридор. За матовым стеклом угадывалась его высокая, подтянутая фигура. Он стоял спиной, и сквозь полупрозрачное стекло она видела контуры его плеч, узкую талию, сильные ноги. Вода стекала по его спине, очерчивая мышцы. Аме прикусила нижнюю губу, чувствуя, как по животу разливается горячая тяжесть.              Она быстро, почти бесшумно скинула с себя одежду, оставив ее аккуратной кучкой на стиральной машинке. Сердце колотилось где-то в горле, но вместе со страхом ее наполняла азартная, острая радость. Она отодвинула дверцу душевой кабины и шагнула внутрь.              Сатору не услышал. Он стоял под струями, запрокинув голову, вода стекала по его лицу, смывая дневное напряжение. Аме на мгновение застыла, любуясь им, неожиданно беззащитным и таким желанным.              Потом она сделала шаг вперед, и ее нога коснулась его ноги, пока она обвивала его руками со спины.              Он вздрогнул всем телом, попытался обернуться, но остановился вполоборота, в его широко распахнутых глазах отразился шок. Он немного отшатнулся, ударившись лишь плечом о кафельную стену.              — Аме?! — хрипло вырвалось у него, пока он пытался проморгаться от заливающей глаза воды.              Он инстинктивно прикрылся руками. Этот жест такой внезапной скромности от того, кто всегда излучал уверенность, заставил ее улыбнуться.              — Чего это вечно самоуверенный Сатору Годжо, вдруг стушевался? — импровизировала Аме с легкой, дразнящей ноткой в голосе. Она немного ослабила хватку, позволяя ему шевельнуться, что он впоследствии и сделал, оборачиваясь к ней, из-за чего вода тронула ее кожу и заставила вздрогнуть от контраста температур. — Испугался? Или просто не ожидал гостей?              Его изумление длилось всего секунду, затем его черты лица преобразились. Шок сменился осознанием, а после — темным, горячим интересом, который зажег искры в его синих глазах. Его поза изменилась, напряжение перешло на привычную, ленивую грацию хищника, которого только что разбудили.              Ухмылка тронула уголки его губ.              — Гостей? — парировал он, его голос приобрел низкий, бархатистый оттенок, который заставлял мурашки бежать по ее коже. — Нет, просто думал, что привидение какое-то. Особенно настырное, — его взгляд скользнул по ней, медленный, оценивающий, заставляя ее кровь бежать быстрее. — Но раз уж пришла… — он сделал маленький шаг к ней, сокращая и без того мизерное расстояние, и его руки легли на ее талию, — значит, должна нести ответственность за срыв моих планов на уединенный вечер.              Сначала это было лишь легкое касание губ к шее, но повернув ее спиной к стене, поцелуй вновь достиг ее рта и растворил в себе тихий стон. Он прокладывал влажную дорожку от уголка губ до ключиц. Опустившись к груди, — он находил каждую чувствительную точку, нарочно задерживаясь и только после того, как слышал очередной прерывистый вздох, следовал дальше.              Сатору опустился перед ней на колени, аккуратно переставляя ее левую ногу себе на плечо. Аме вплела пальцы в его макушку, после того, как путь, по которому проходилась череда мурашек, достиг внутренней стороны ее бедра. Аме посмотрела на него, позже ругая себя за эту оплошность, — его взгляд, поднятый на нее снизу, сопровождался ухмылкой, не похожей ни на одну, что она видела ранее, — что разожгло ее только сильнее, и она, прикрыв глаза, откинула голову обратно, выгибаясь от первого прикосновения его языка.              Сатору не спешил, словно у них была вся вечность в распоряжении, обусловленная своей бесконечностью. Ослепительная и острая вспышка пронзила ее веки и заставила нахмуриться, сжав пряди его волос меж пальцев. Он выводил медленные, широкие круги, изучая каждую ее реакцию на новое действие: то усиливал давление, то ослаблял его, то сосредотачивался на самом чувствительном месте.              Аме уже была на грани, не выдерживая подобное особо долго. Ее тело напряглось, когда он вдруг остановился, отстраняясь и переходя обратно на бедра поцелуями. Он медленно поднялся, очерчивая ту же кипящую на коже дорожку, вдоль талии, ребер, ключиц, шеи.              Ее жгло изнутри, снаружи, всюду. Его ладонь легла на ее горло, заставляя нажимом большого пальца запрокинуть голову и вновь целовать, целовать, целовать. Руки Сатору скользнули с ее талии обратно на бедра, когда он отстранился. Аме приоткрыла глаза, чувствуя, как реальность ускользает от нее все дальше с каждым последующим его действием.              Аме позволила повернуть себя лицом к стеклянной дверце, ее спина прижалась к его груди лишь на пару мгновений, а ладони инстинктивно уперлись в прохладное, запотевшее стекло душевой кабины. Внутри все сжалось от предвкушения, смешанного с полным, абсолютным доверием. Она отдавала себя ему целиком, зная, что он не уронит, не причинит боли — только доведет до того самого края, где теряется дыхание и тает разум.              Одной рукой он придерживал ее за талию, а другой направлял себя. Он вошел в нее не сразу — неторопливо, плавно, позволяя ей почувствовать каждый миллиметр, заполняющий ее. Аме резко выдохнула, ее пальцы распластались по стеклу, оставляя мокрые отпечатки. Голова запрокинулась ему на плечо, когда он наклонился к ее спине и расположил собственные ладони рядом с ее. Она почувствовала на своей коже его горячее, прерывистое дыхание, не шедшее даже в сравнение с температурой воды. В этот миг не было ни страха, ни стыда — лишь всепоглощающее чувство безошибочности. Так должно было быть.              — Все хорошо? — прошептал он у ее уха, лишая своим голосом возможности думать.              Аме и не хотела думать.              В ответ она могла лишь кивнуть, плотно сжав веки. Слова застряли в горле, превратившись в сдавленный стон. Все ее естество было сосредоточено на этом ощущении — почти невыносимого чувства от его толчков, обостренного до предела простым контрастом, — прохладой стекла под ладонями и горячей водой на спине.              Где-то глубоко внутри, под слоем нарастающего удовольствия, зрело тихое, безоговорочное люблю. Не за это, не сейчас — просто люблю.              Он начал двигаться резче, словно неконтролируемо. Одна его рука вернулась к ней, к той чувствительной до переполненных краев точки, которую его язык только недавно изучал так тщательно, и начал рисовать те же самые, сводящие с ума круги, но теперь уже пальцами.              Двойная стимуляция заставила ее задрожать. Ее ноги подкосились бы, если бы не его железная хватка, удерживающая ее на весу свободной рукой. Она чувствовала, как внутри все закручивается в тугой, раскаленный клубок, готовый вот-вот разорваться. Мысли путались, превращаясь в несвязные обрывки, обреченные потонуть в тающем рассудке.              — Сатору… я… — ее голос, приглушенный шумом воды, сорвался на высокую, беспомощную ноту, полную мольбы и отчаяния.              — Знаю, — он прервал ее, она точно знала, что на его лице сейчас нацеплена самодовольная ухмылка, от которой по спине побежали мурашки. — Я все знаю.              Его ритм участился, стал более грубым, но не терял своей глубины. Пальцы на ее клиторе стали более настойчивыми. Аме чувствовала, как напряжение достигает пика, становится невыносимым, и ее пальцы ухватились за край полки для мыла, судорожно сжимая его.              Волна истомы накрыла ее с такой силой, что запотевшее стекло перед глазами поплыло, а стон застрял в горле, вырвавшись беззвучным, судорожным выдохом. Мир сузился до белого шума в ушах и сокращений внутри, которые, казалось, никогда не закончатся. Он продолжил двигаться, продлевая ее разрядку, пока его собственное тело не напряглось в последнем толчке, и он с тихим, сдавленным стоном выскользнул из нее.              Они стояли так несколько мгновений, тяжело дыша, пока вода омывала их тела. Аме чувствовала, как ее сердце постепенно успокаивается, а дрожь в ногах сменяется приятной, томной слабостью. Где-то глубоко внутри пульсировало теплое, счастливое чувство завершенности.              Сатору выключил воду спустя пару минут, когда смыл с ее спины остатки близости, но от поцелуев все еще оторваться не мог. Аме пришла в себя, когда начала чувствовать собственную сонливость. Заметив усталость Ито, он все же медленно отстранился от ее губ.              — Кажется, мы тут засиделись. Пока мы окончательно не превратились в сморщенных гуманоидов, — едва ухмыляясь, Сатору поднял свою ладонь со скукоженной кожей на пальцах, — ну или изюм… предлагаю переместиться в более сухое место.              — Это ты виноват, — пробормотала Аме с закрытыми глазами, прижимаясь щекой к нему. — Не мог остановиться.              — А ты разве хотела, чтобы я останавливался? — парировал он.              Подобие колкости подействовало на нее отрезвляюще, заставив кожу повторно покрыться мурашками, и она кивнула на повторное предложение ретироваться.              Он вышел первым, протянув ей руку, чтобы помочь переступить скользкий порог. Пар рассеялся, оставив воздух влажным и прохладным. Аме сразу поежилась, оказавшись за пределами душевой кабины, и хотела уже улизнуть обратно, чтобы остаться в тепле еще ненадолго, но Сатору, обмотав полотенце на собственных бедрах, успел стащить с полотенцесушителя второе и крепко схватить ее, укутывая. Она фыркнула, прежде чем засмеяться. На ее плечи капала вода с его волос, и Аме, пытаясь отбиться, барахталась на месте, будучи пойманной в цепкие руки.              — Сбежать собиралась?              — Тут жутко холодно, — протянула она, мелко вздрогнув от очередного прохладного порыва.              — Принесу тебе твой халат, — надежнее захлопывая большое полотенце на ее плечах, сказал он, отходя назад. — Только скажи где мои вещи. Я вроде оставлял какие-то…              — В моей комнате, в шкафу, на верхней полке, — протараторила она.              Сатору еще раз быстро оглядел ее, снова проверяя, туго ли затянуты края полотенца и вышел из ванной. Через пару минут он вернулся, облаченный в широкие мягкие штаны, низко сидящие на бедрах. Футболку он проигнорировал, и она не стала настаивать в ее необходимости, тайно радуясь этому. В руках он держал халат, после помогая Аме накинуть его, заботливо запахивая полы и убеждаясь, что она укутана как следует. Его пальцы ненадолго задержались на ее плечах, согревая сквозь ткань.              — Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как дрожь окончательно уходит.              — Всегда пожалуйста, — он ответил тихо, проводя рукой по ее влажным волосам. — Пойдем на кухню? Я думаю, нам обоим не помешает что-нибудь теплое.              Они вышли из ванной, и Аме поежилась, — воздух в коридоре казался совсем ледяным после влажной жары. Сатору двинулся первым, его босые ступни бесшумно ступали по паркету. На кухне он усадил ее за стол, а сам принялся копаться во вкладках мобильника, выискивая разного рода ресторанчики.              — Что хочешь? — спросил он, листая страницы на своем телефоне. — Итальянское? Традиционное? Или что-то совсем простое?              — Не важно, — она обняла себя за плечи, все еще чувствуя приятную истому во всем теле. — Выбери что-нибудь ты. Я буду рада любому твоему выбору.              Он кивнул, уткнувшись в экран. Через несколько минут заказ был сделан.              — Говорят, привезут через сорок минут, — сообщил он, откладывая телефон. — Время бы убить.              Аме вдруг вспомнила, подскочив на месте от внезапной мысли.              — Кажется, у меня где-то было вино, — она жестом обозначила полки над столешницами. — Если еще не превратилось в уксус, конечно.              Сатору повернулся к ней, и на его лице расплылась та самая, хитрая и беззаботная ухмылка, которую она так любила и так боялась одновременно.              — О-ой, — протянул он, коротко рассмеявшись. — Тогда я не ручаюсь за себя. Если откроем бутылку, вряд ли я смогу удержаться от повтора.              Она почувствовала кровь прилившую к щекам, но не отвела взгляд, испытывающе приподняв бровь.              — Это угроза или обещание?              — И то, и другое, — Сатору оттолкнулся от столешницы и подошел к ней, наклонившись так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Но только если ты сама этого захочешь.              Его дыхание смешалось с ее, теплое и сладковатое от недавнего поцелуя. Аме замерла, пойманная в ловушку его синих глаз, в которых плескалась вся вселенная — и дерзкая уверенность, и тихая, спрятанная от всех нежность.              — Я всегда этого хочу, — выдохнула она, выдав чистую правду.              Он рассмеялся — тихо, счастливо, — и отступил, чтобы дать ей облегченно выдохнуть. Пока он наливал воду в два стакана, Аме наблюдала за ним — за плавными движениями его спины, за тем, как играют мышцы под кожей. Он казался таким… обычным. Будь он обычным человеком — было бы все проще? Как бы все было, если бы тот заказ, в тот день, когда они познакомились, — все же отменили? Или, если бы он не купил спонтанно тот мотоцикл? От этих мыслей сжималось сердце.              — Вспомнила, может, где оно лежит? — спросил он, оборачиваясь.              — Еще нет, — она покачала головой, с трудом возвращаясь к реальности. — Кажется, оно где-то на верхней полке.              Сатору легко дотянулся до указанного места и с торжествующим видом достал пыльную бутылку, поднося этикетку ближе к лицу, чтобы рассмотреть.              — Нашел! — провозгласил он. — Выглядит вполне… как вино.              Они сидели за столом, потягивая вино и разговаривая о всяких пустяках, пока не раздался звонок в дверь, — привезли ужин. Сатору распаковал пакеты, наполнив кухню ароматами специй, чеснока (от которого, к слову, воротил нос) и запеченных блюд.              Они ели прямо из картонных контейнеров, смеясь над какими-то глупостями и делясь кусочками. Вино медленно согревало изнутри, разливая по телу ленивую, томную теплоту. Аме чувствовала, как тяжелые мысли отступают, уступая место простому, сиюминутному счастью — его смеху, его касаниям, его присутствию.              Когда бутылка вина опустела наполовину, Сатору отодвинул свой бокал и посмотрел на нее задумчиво.              — Знаешь, — начал он тихо, — я, кажется, никогда по-настоящему не благодарил тебя.              — За что? — удивилась Аме.              — За то, что ты есть, — он сказал это так просто, без пафоса, и в его словах звучала такая искренность, что у нее перехватило дыхание. — За то, что позволила мне быть рядом. Даже когда все это… — он сделал неопределенный жест рукой, — кажется полным безумием.              Она молча протянула руку через стол, и он взял ее, переплетая их пальцы.              — Мне некуда было от тебя бежать, — тихо ответила она, улыбнувшись и импровизированно перенимая его манеру разговора. — Ты вломился в мою жизнь, не оставив ни шанса для побега, знаешь ли.              Сатору несколько секунд смотрел на нее, как завороженный, а после мягко рассмеялся, явно довольный ее ответом. Он притянул ее руку к своим губам и оставил на костяшках пальцев легкий, почти невесомый поцелуй.              — Я рад тому, что судьба подарила мне тебя, — без тени шутки ответил он.              — И я… Я тоже рада и благодарна тебе за то, что ты появился, правда…              Они доели, и Аме, которую неумолимо клонило в сон, едва не уронила вилку в контейнер с остатками соуса. Сатору мягко забрал у нее из рук картонную посуду.              — Иди спать, — он коснулся тыльной стороной пальцев ее виска, мягко проводя до щеки. — Я сам все уберу.              Она кивнула, слишком уставшая, чтобы спорить, и побрела в сторону спальни. Но, пройдя по коридору, ее ноги сами свернули в ванную. Дверь с тихим щелчком закрылась за ней. Под легким винным хмелем мир казался расплывчатым и не вполне реальным. В голове крутились обрывки того странного разговора, что она подслушала тогда: «Проще простого. Нужно просто удалить носитель. Срезать ткани с печатью...». Голос незнакомки звучал цинично и четко, будто диктор в учебном фильме.              Бред. Полная чушь.              Упрямые мысли поселились в голове Аме, пока она упиралась руками в прохладную столешницу раковины. Она сдвинула край халата и повернулась боком к зеркалу. Бледный, едва заметный шрам на ребрах казался таким… безобидным. Просто иероглиф, ничего более. Она ничего не помнила о его происхождении, а когда задалась вопросом — ни одного источника информации в живых или хотя бы в здравом уме, — рядом уже не было. Аме списывала все на набожность родителей, мол, вдруг это какой-то оберег, оставленный ей еще в младенчестве…              Что будет, если ткнуть? — промелькнула внезапная, одурманенная вином мысль. — Ничего не будет, абсурд же.              Дрожащими пальцами она открыла шкафчик, нашла новую насадку для бритвы, вскрыла упаковку. Острое, тонкое лезвие блеснуло под желтым светом ванной. Сердце колотилось где-то в горле, но любопытство и упрямство оказались сильнее страха.              Она приставила кончик лезвия к центру шрама, сжала зубы и провела — быстро, резко, почти не почувствовав боли, тихо зашипев и затем прикусывая щеку изнутри, чтобы заглушить звук. На бледной коже выступила тонкая алая черточка, а за ней просочилось несколько капелек крови.              Аме замерла, затаив дыхание, ожидая... чего? Взрыва? Вспышки света? Призыва древних сил? Но ничего не произошло. Только маленькая, крохотная, жгучая боль начала медленно проступать сквозь онемение. Она фыркнула — то ли с облегчением, то ли с разочарованием.              — Видишь? — прошептала она своему отражению. — Просто шрам.              Она смочила бумажное полотенце водой, прижала к порезу, дождалась, пока кровь перестанет сочиться. Выбросила окровавленную бумагу и тщательно припрятала насадку в самый дальний угол шкафчика. На месте царапины осталась лишь тонкая красная полоска.              В спальне Сатору уже ждал ее, полулежа на кровати. При ее появлении он поднял вопрошающий взгляд.              — Где пропадала?              — Умывалась, — соврала она, отводя глаза, и быстро проскользнула под одеяло, повернувшись к нему спиной. — Спокойной ночи, Сатору.              Он что-то тихо ответил, обнял ее за талию и притянул к себе. Его дыхание скоро стало ровным и глубоким. Аме же долго ворочалась на месте, прислушиваясь к стуку собственного сердца и пытаясь загнать обратно навязчивые мысли. Сон, — когда он наконец пришел, — был тревожным и обрывистым.              По обеим сторонам ее обдувал спертый воздух метрополитена. Аме провела взглядом по открывшемуся пейзажу, но откуда-то взявшаяся муть в глазах мешала разглядеть детали. Все было словно застывшим во времени, эфемерным и нереальным. Пространство словно искажалось от зноя, которого, вне зависимости от времени года, в подземке быть не могло.              Она стояла чуть поодаль от единственных источников движений вокруг нее. Прямо по курсу, — спиной к ней, — стоял мужчина в широких одеяниях, словно накинул на себя балдахин или наряд с маскарада традиционной одежды. У него были черные волосы, некоторые пряди которых, преимущественно с височной и теменной зоны, были собраны в незамысловатый хвост, а оставшиеся, не удостоившиеся внимания, спадали каскадом до лопаток. Она не видела его лица, но нутром ощущала исходящую от него мощь, — холодную и безжалостную, будто тот резал людей днями напролет. От него веяло гноем вперемешку с такой древней, леденящей душу силой, что ей захотелось отшатнуться. Но ноги не слушались, словно вросли в пол. Она могла только смотреть.              Стоявший до этого спиной человек, медленно и рвано обернулся с застывшим на лице ужасом, обращая внимание к загадочному мужчине в свободной одежде. Она узнала в нем Сатору. Она слышала, как мужчина что-то сказал Годжо, но звуки не соединялись в слова и предложения, Аме показалось, что он говорит на чужом языке, хотя судя по лицу Сатору, тот понял его речь.              В следующее мгновение с Сатору начало происходить что-то странное. Ито чувствовала нечто глубоко оскверненное, почти цвета бездны, темнее черного, чего вообще либо не должно было существовать или не существовало вовсе. Его будто связывало по рукам и ногам, пока он отчаянно пытался рассмотреть человека напротив.              Аме пыталась закричать, но горло сдавило тисками безмолвия. Она могла только смотреть, как человек, которого она безгранично любит, исчезает в неизвестной материи, неподвластной никаким объяснениям. Незнакомец, напротив, стоял неподвижно. Его окружали какие-то безликие фигуры, но либо из-за того, что они были не так важны, либо из-за нежелания самой Аме их разглядеть, — она не могла увидеть за пеленой, покрывающей их, четких очертаний. Ни лиц, ни примет. А безликий и безмолвный свидетель, и, возможно, виновник этого происшествия, продолжал недвижимо стоять. Его фигура была единственным четким пятном в этом расплывающемся, искажающемся мире. И от этого становилось еще страшнее.              Она, вздрогнув, проснулась с тихим, сдавленным всхлипом, сердце бешено колотилось. Комната была погружена в предрассветную мглу, а Сатору спал рядом, крепко и, казалось, совершенно безмятежно. Его рука по-прежнему лежала на ее талии.              Аме медленно, стараясь даже не дышать, повернулась к нему лицом и вглядывалась в черты его лица, пытаясь прогнать остатки жуткого видения.              Кто тот мужчина? И что это было — просто кошмар на нервной почве или… нечто большее?              Она не знала. И от этой неизвестности по спине пробежал ледяной холодок.              

Сутки до инцидента

      Хрустальный свет аэропорта резал глаза, смешиваясь с безжалостно бодрым голосом диктора, объявляющего рейсы. Воздух был наполнен запахом кофе, чистящими средствами и чужими прощаниями.              Сатору стоял чуть в стороне от общей группы, наблюдая, как Кенджи с энтузиазмом объясняет Нобаре устройство собственного рюкзака, а Юджи и Мегуми молча несут вахту по левую и правую руку от Аме, будто юные охранники.              Нанами Кенто, заложив руки в карманы пальто, стоял рядом с Сатору, его взгляд был прикован к табло с расписанием, но Годжо знал — он видит и слышит все вокруг них. Наверно, даже сбивающееся в который раз дыхание Сатору.              Годжо чувствовал себя подавленно. Несколько раз порывался все отменить и перепрятать Аме куда-нибудь поближе к Токио. Не так далеко отрывать ее от себя, не разлучаться с ней. Его одержимость ею взросла до невероятных размеров, и он уже не был в силах ее подавлять. Ему было нещадно мало ее, пока она была рядом, а что с ним будет, когда она сегодня уедет — он и представить себе боялся. Размышления Сатору прервал голос Кенто.              — Кажется, пора, — тихо произнес Нанами, не глядя на него.              Сатору кивнул, сделал глубокий вдох, наполняя легкие стерильным воздухом терминала, и шагнул вперед. Его движение было словно сигналом — общий разговор смолк.              — Накамура, не потеряй ее там, — бросил он Кенджи, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь легкая насмешка, а не та стальная хватка страха, что сжимала ему горло.              — Да брось, мы же не маленькие! — сияюще улыбнулся Кенджи, уже заряженный атмосферой приключения.              Сатору подошел к Аме. Она казалась хрупкой и слишком маленькой в своей куртке, а в глазах стояла та самая тихая паника, которую он видел всю предшествующую этому дню неделю.              — Пойдем, — он мягко взял ее под локоть и увел на несколько шагов в сторону, под огромное остекление, за которым виднелись взлетные полосы.              Они оказались в относительном уединении, за высокими кадками с искусственными растениями. Шум аэропорта приглушился, превратившись в далекий гул. Он не знал с чего начать. Никогда не затыкающийся Сатору вдруг растерял все свое красноречие и задумался на пару минут. Время утекало, и он судорожно вспоминал каждую заученную фразу, которую готовил к сегодняшнему дню.              — Все хорошо? — спросил он, касаясь ее подбородка, смотря на ее дрожащие уголки губ.              Она молча покачала головой, глядя куда-то ему в грудь.              — Аме, посмотри на меня.              Она подняла на него глаза — огромные, блестящие от непролитых слез.              — Мне страшно, — выдохнула она. — И мне нужно тебе кое-что рассказать. Я… тогда, после того ужина с доставки… я порезала его… Шрам… Бритвой. Насадкой от нее, точнее, — она закончила подбор слов, которые так и не связались в единую конструкцию.              Он замер, все внутри него на мгновение оборвалось. Руки сами переместились ей на плечи и сжали их, пока он сам всматривался в ее лицо, пытаясь уловить намек на шутку, которой там и не пахло.              — Что? — его голос прозвучал резко, но тише, чем он планировал. — Ты… Что ты сделала?              — Я просто провела лезвием, — торопливо начала объясняться Аме, — чтобы проверить. Ничего не произошло, только кровь выступила. Но потом… мне приснился сон.              Она наскоро, сбивчиво, стала рассказывать. О подземке, о нем, о темной фигуре с длинными волосами, о том, как он, — Сатору, — будто исчезал в стягивающей его тьме. Ее голос дрожал, и она судорожно сглатывала комки в горле.              Сатору слушал, не перебивая. Его лицо было каменной маской, но внутри все сжалось в ледяной ком.              Гето.              Это мог быть только он. Ее силы… они начали просачиваться. Предупреждение? Или просто кошмар? Может, она уловила мотив из прошлого? Но он не помнил ничего похожего из той сцены, что она только что пересказала…              — Ничего больше не было? — переспросил он, когда она замолчала. — Ни вспышек, ни голосов, ничего странного после того, как ты поранилась?              — Нет, только сон. Только этот… человек. Кто это, Сатору?              — Никто, — он заставил себя улыбнуться, провел большим пальцем по ее щеке. — Просто кошмар на нервной почве, такое бывает. Ты вся извелась, вот мозг и выдает страшилки. Забудь.              Он говорил это убедительно, глядя прямо в глаза, вкладывая в слова всю силу своей воли, чтобы она поверила. Сам же чувствовал, как по спине ползет ледяная волна ужаса. Гето мертв. Его не может быть в настоящем и будущем, он остался в прошлом. Почему же тогда Аме видела это? Почему он не помнит этого? Она никогда не видела Сугуру, так откуда ей было знать как он выглядит? А может это Сатору ошибался, и видела она вовсе не Гето?              Она смотрела на него с немым вопросом, с надеждой, что он говорит правду. И он видел, как она выбирает — поверить ему.              — Обещаешь, что не врешь? — прошептала она.              — Клянусь, — он наклонился и прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза. — Это всего лишь сон.              Из динамика прозвучало приглашение на регистрацию для их с Кенджи рейса. Они вздрогнули оба. Миг отсрочки истек.              Сатору выпрямился, взял ее лицо в ладони. Больше не было времени на ненужные слова. Он видел каждую ее ресницу, каждую крошечную родинку, запоминая их, как стихотворения в детстве, которые так тяжело ему давались.              — Я приеду за тобой, — это прозвучало крайне отчаянно. — Обязательно. Приеду и все снова будет хорошо. Совсем скоро, даже соскучиться не успеешь, а я уже буду рядом.              Сатору сам себе не верил. Не знал почему, но чувствовал, что врет и себе, и ей. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и бросилась ему в объятия. Он прижал ее к себе так сильно, что кости хрустнули, вдыхая запах ее шампуня, чувствуя, как ее сердце колотится в унисон с его собственным. Это было короткое, обреченное объятие, в котором уместилась вся боль предстоящей разлуки.              Потом он отпустил ее и легонько подтолкнул в сторону Кенджи, который уже стоял с их багажом в руках, пытаясь не смотреть в их сторону.              — Все, давай, — он выдавил из себя слова ровным тоном и с улыбкой, заведя одну руку за спину и сжимая ее в кулак до такой степени, что ногти впивались в ладонь, — вам пора.              Она послушалась, сделав первый шаг назад, потом второй. Ее глаза не отрывались от него, полные слез, которые наконец потекли по щекам.              Он не махал ей вслед. Он просто стоял и смотрел, как она уходит. Как расстояние между ними увеличивается с каждым ее шагом. Как ее фигура растворяется в толпе, пока от нее не осталось лишь маленькое пятнышко у стойки регистрации. Только когда она окончательно исчезла из виду, он повернулся к окну вполоборота. К стеклу, за которым позже один из самолетов медленно и неумолимо начал выруливать на взлетную полосу.              Он не видел, как подошел Нанами и молча встал рядом. Не видел, как Мегуми отвернулся, а Юджи постукивал всхлипывающую Нобару по спине. Он видел только огни того самолета, который увозил от него его сердце.              И тогда Сатору Годжо, самый сильный маг, человек, не знавший страха, тихо и беззвучно проронил слезу. Она текла по его щеке горячей, соленой дорожкой, и он даже не попытался ее смахнуть, потому что боялся отвлекаться от окна.              Он просто смотрел в небо, которое теперь было пустым.       

***

      Полет отнял чуть меньше суток, издеваясь над режимом сна путешественников — разница во времени между Токио и Палермо составляла семь часов в пользу Токио, живущего уже вечером, когда в Палермо лучи жгли пополудни.              Солнце Сицилии било в глаза, невыносимое и чужое. Палермо встретил их знойным, влажным дыханием, заставляя легкие работать на износ. Воздух был густым и сладким от запаха моря, цветущих апельсиновых деревьев и выхлопных газов. Аме, оглушенная долгим перелетом, машинально шла за Кенджи, таща за собой чемодан на колесиках, который отвоевала у Накамуры, сетуя на то, что ей нужна точка опоры в руках. В ушах все еще стоял гул самолета, смешанный с эхом последних слов Сатору: «Я приеду за тобой. Обязательно. Приеду и все снова будет хорошо».              Аэропорт был полон шума и суетливых фраз на непонятном языке. Высокие потолки, залитые ярким светом, и пестрая толпа казались ей чужими и нереальными. Аме щурилась, следуя за Кенджи, который бодро следовал к выходу по какому-то наитию, нежели знанию. Вряд ли он изучил план аэропорта Палермо. Хотя… кто его знает.              — Ничего себе жара! — воскликнул он, бросая слова через плечо. — Совсем не как в Токио!              Аме молча кивала, пытаясь совладать с подкатывающей тошнотой от усталости и пережитого напряжения. В голове стучало: «Он сказал, что все будет хорошо. Он обещал». Она выискивала в зале ожидания человека с табличкой, которого торопливо описывал Нанами, когда они еще были в аэропорту Токио.              — Вон, кажется! — Кенджи тронул ее за локоть, указывая на дедулю в легкой льняной рубашке с принтом пальм, с седыми закрученными усами и живыми, внимательными глазами. Он держал в руках листок бумаги, приклеенный к картонке, с их именами и покуривал трубку.              Прежде, чем они успели сделать шаг в его сторону, взгляд Аме скользнул по огромному плазменному экрану, висевшему над стойкой информации. Мир остановился, крутанулся на триста шестьдесят градусов и обратно, а потом снова замер.              — Ито Аме? Накамура Кенджи? — кажется, Кенджи кивнул ему, пока Аме, не отвлекаясь, вглядывалась в экран, на периферии слушая разговор. — Я Лоренцо, добро пожаловать в Палермо, — бодрый голос встречающего их дедушки начинал тонуть в звоне и шуме, который нарастал в ее ушах.              — Приятно познакомиться, — отвечал Накамура, — а мы… Аме? Ты чего?              На экране, сменяя друг друга, мелькали кадры, от которых кровь стыла в жилах. Знакомые улицы, или то, что от них осталось. Горы искореженного бетона и металла. Клубы пыли, сквозь которые пробивались лучи прожекторов. Паника на лицах людей. Бегущая строка на английском, японском и итальянском:              «Теракт в Токио? Масштабные разрушения в районе... Число жертв уточняется. Объявлена чрезвычайная ситуация...»              Спутниковые снимки. Вид сверху. Огромная воронка, похожая на свежую, дымящуюся рану посреди знакомых, до боли знакомых улиц. Район, стертый с лица земли. Руины, дым, хаос.              Потом камера переключилась на репортаж с земли. Мелькали обломки, спасатели в касках, окровавленные люди. И бегущая строка. Она знала эти иероглифы. Знакомые названия станций, парков, улиц…              Сибуя.              Сердце остановилось, замерло в ледяной пустоте. В ушах зазвенело с новой силой, заглушая голоса Лоренцо и Кенджи.              «…произошло несколько часов назад, причины устанавливаются, число погибших уточняется…»              Голоса дикторов на разных языках, неестественно четкие, пробивались сквозь нарастающий гул в голове. Камера выхватила из хаоса знакомый перекресток. Тот самый, где он останавливался на красный свет. Где она обняла его со спины, а он дрогнул, заставив мотоцикл дернуться. Теперь на его месте была груда искореженного металла и щебня.              Нет, нет... Нет, нет, нет.              Она попыталась сделать вдох, но воздух не поступал в легкие, глотку схватило судорогой. Взгляд метнулся к бегущей строке, выхватывая обрывки фраз, услышанные ранее и без того: «масштабное разрушение», «сотни пропавших без вести», «местоположение большинства выживших неизвестно».              Аме проваливалась в пустоту, а потом пыталась сделать вдох с такой частотой, что стало трудно дышать в принципе. Она замерла, не в силах оторвать взгляд от экрана. Где-то там, в этом аду, был он. Сатору, Нобара, Юджи, Мегуми и Нанами. Они все были там.              «…полное уничтожение в радиусе нескольких кварталов... источники сообщают о предполагаемой сейсмической активности… поисково-спасательные работы…»              Она попыталась сделать шаг, но ноги стали ватными. Пальцы сами разжались, и ручка чемодана со стуком упала на каменный пол.              — Сибуя… — выдохнула она, и это было похоже на стон. — Это же… он там…              Ее взгляд метнулся к другим экранам. Везде одно и то же: ужас, разрушения. Смерть. Потом пол ушел из-под ног. Темнота нахлынула стремительной, безжалостной волной, смывая сознание, боль, панику. Последнее, что она почувствовала, прежде чем мир погрузился в беззвучную, беспросветную тьму — это жесткие плиты пола, ударившие ее в плечо и висок.              В угасающем сознании напоследок промелькнули его синие глаза, полные обещаний, и тихий шепот: «Я приеду за тобой».              И тишина.